Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
16:42 

Новые фото с фейсбука

Фото из "Act of Reprisal". Ведь есть же где-то этот фильм в хорошем качестве!




@темы: Джереми Бретт

12:30 

Немного о прошлом Холмса и Уотсона

Хочу привести здесь кое-какие интересные мысли относительно семей Холмса и Уотсона и их прошлого. Прлшу прощения, если будет немного криво.


astronbookfilms:

В «Знаке четырех» Холмс демонстрирует свой дедуктивный метод на примере часов Уотсона, которому они достались по наследству от его брата. Часы впервые упоминаются в «Этюде в багровых тонах»; важность личных вещей и как они могут пролить свет на личность человека показано в «Желтом лице»; Предыстория Шерлока Холмса, упоминаемая в «Случае с переводчиком».

Джон Уотсон (его брат):

Пьянство;
Азартные игры;
Денежные проблемы;
Небрежное отношение к собственным вещам;
Предпочитает скрывать наличие брата;
Выходит из себя, услышав логический вывод об испорченной натуре своего брата

против Шерлока Холмса (и его брата и семьи вообще)

Деревенский сквайр;
Французский художник Верне;
Майкрофт Холмс – влиятельный человек + клуб Диоген

Когда мы обсуждали «Желтое лицо» и «Случай с переводчиком», то многих заинтересовал вопрос, почему Холмс так мало говорил о себе и так поздно представил Уотсону своего брата, и была выдвинута гипотеза, что Холмс представил Майкрофта так поздно, чтобы сохранить восторженное отношение Уотсона к себе самому и что Шерлок был бы не так впечатляющ в сравнении с Майкрофтом.
Я ни в коей мере не возражаю против этого, однако, на мой взгляд, предыстория Уотсона, показанная в «Знаке четырех» может дать нам еще одно толкование этого факта. Холмс не особо распространялся о своей семье потому, что не хотел смутить Уотсона. Или, даже более того, выглядеть слишком «впечатляюще» по сравнению с ним.
Происхождение Холмса более «аристократическое»; его брат явно более влиятелен, чем брат Уотсона; деньги, видимо, в этой семье не проблема (и/или Холмса это не волнует). Единственный человек, у которого там проблемы с зависимостью и с душевным расстройством, это сам Шерлок Холмс.
Подведем итог: Может быть, Шерлок Холмс – хороший друг и не только потому, что уступал просьбам Джона Уотсона, но и потому, что он порой что-то делал, исходя из собственных выводов.

a-candle-for-sherlock:

Вот мы видим , как два этих человека встречаются на одной станции жизненного пути, но они подъехали к ней с противоположных сторон. Все в Уотсоне (отсутствие семьи, его военная служба, его довольно практическая профессия) указывает на человека среднего класса, поставившего себе цель встать на ноги, достичь некой респектабельности. Он часто придает большое значение внешнему виду, как говорит mistyzeo (известный слэшер)) ) он одет по последней моде. Он беспокоится о деньгах, как человек, который знает, какие ужасные могут быть последствия, если о них не думать. Мы никогда не узнаем, как он остался без семьи, знаем лишь, что он приехал в Лондон, «не имея ни близких друзей, ни родни». Может быть, все они умерли, или, может быть, если Холмс сделал верные выводы, предпочитал создать видимость, что это было так. Как бы там ни было, мне он видится человеком, который вышел из довольно небогатой семьи, медленно, с трудом пробивал себе дорогу в жизни, стараясь добиться успеха, и отчаянно боялся вновь опуститься туда, откуда он поднялся.
С другой стороны, Холмс… Я нахожу, что разложа по полочкам то немногое, что нам известно о его семье, нетрудно предположить, что он, по меньшей мере, аристократ. По всем причинам, приведенным выше, из-за его непринужденного отношения к деньгам (как говорится «единственная причина, почему вы никогда не беспокоитесь о деньгах, та, что они всегда у вас были»), из-за его желания доказать , что он чего-то стоит благодаря своим собственным способностям. Я встречал людей, которые спорили, что он также как Уотсон «поднялся из низов», но я больше склоняюсь к мысли, что его положение, которое он занимает в начале «Этюда» говорит о спуске вниз по экономической лестнице. Может быть, какой-то дальний родственник промотал семейное состояние, может быть, его мать совершила мезальянс, выйдя замуж за небогатого человека, может быть, сам Холмс решил оборвать все семейные связи, чтобы быть уверенным, что любая известность, которой он добьется, будет результатом его собственных усилий, а не благодаря его семье.
И таким образом, Холмс и Уотсон начинают свой путь в «Этюде» примерно с одного места, но имея за спиной различное прошлое. При этом то, что Холмс умалчивает о своей классовой принадлежности, говорит о хороших манерах. Более того, Холмс , возможно, подозревает, что из-за этого между ним и Уотсоном может возникнуть неловкость при обсуждении вопросов совместного проживания и внесения общей платы за квартиру.


Я сама сейчас целиком погрузилась именно в прошлое наших героев и как-то вот это все сейчас очень интересует. Сейчас еще вспомнила, как одна иностранка , разбирая нашего Холмса и очобенно Ватсона-Соломина, заметила, что Ватсон в "Знакомстве" какой-то очень трагичный. Видно, что ему пришлось через многое пройти. В нем такая непроходящая грусть...

@темы: Шерлок Холмс, Холмсомания

20:20 

Установление личности: забыл

- Я совсем забыл, что мы с вами уже несколько недель не виделись, - скромно сказал Холмс. Я подавил смешок.
Это просто совпадение, что как раз в тот день он надел на палец кольцо с бриллиантом и вместо обычной трубки воспользовался табакеркой, инкрустированной аметистом.
Он забыл, что безделушки не производят на меня впечатления. Чтобы достичь этого, ему надо просто быть самим собой.

@темы: Зарисовки с Бейкер-стрит, Шерлок Холмс, перевод, фанфик

14:43 

Подсмотрено на одном форуме...

Давным-давно видело это на каком-то буржуйском форуме. Боюсь, что он уже приказал долго жить. Постараюсь изобразить в точности. Стихи те же, только с русским переводом

Альфред Теннисон

Дом



Дом пуст. К чему мне тут стоять
И у порога ждать теперь,
Где, прежде чем ударить в дверь,
Я сердце должен был унять?

Укор вины, укол тоски;
Взгляни - я не могу уснуть,
Бреду в предутреннюю муть
Вновь ощутить тепло руки,

Которой нет… Тебя здесь нет!
Но снова слышен скрип забот,
И в мокрой, серой мгле ползет,
Как привидение, рассвет.

(Перевод Анатолия Ванина)

Чего-то в последнее время в поэзию потянуло, хотя вообще-то мне это не свойственно))

@темы: стихи, Шерлок Холмс, Великий Хиатус

11:38 

Читаем заново канон: Установление личности

Ну вот тут мне и в самом деле сказать нечего.
Честно говоря, раньше рассказ не относился к числу любимых. Прочла его поздно - когда училась на вечернем и работала в библиотеке, мне случайно попал в руки 1 том восьмитомного собрания. Содержание мне было все знакомо, за исключением двух рассказов - "Установление личности"и "Палец инженера". Честно говоря, в восторг я от них не пришла.
Возможно еще и поэтому. Глаз особо не на чем не зацепился.
Но кое-что все-таки скажу. Мне кажется раньше, когда читала это, все воспринимала, как должное. Это сейчас поражает Холмс, говорящий, что убил бы Эванса, если бы тот убил Уотсона. Вот и здесь тоже. Не могу себе сейчас представить Холмса, разгуливающим с перстнем на руке. Конечно приходят в голову всякие объяснения, в том числе и слэшного характера. Есть одна зарисовка, которая прекрасно иллюстрирует эти объяснения, но ее выложу вечером.
Но еще здесь мое внимание привлекла иллюстрация, где Холмс загораживает Уиндибенку дорогу к выходу - прямо увидела здесь Джереми)) Довольно характерная поза.

Про перевод особо тоже ничего не скажу, кроме того, что старый был лучше и изящнее. И слова о сравнении Хафиза и Горация, на мой взгляд, неудачны - вот это "не глупее" очень плохо. Ведь он не про двух школьников говорит.
Что касается до самого рассказа, конечно, очень люблю сцену с кнутом. Наверное, жаль, что этот рассказ не сняла Гранада.
Но все-таки скажу еще раз - когда читаю вот эту новую книгу у меня впечатление, что читаю про какого-то другого Холмса, более сухого что ли, скучного, совершенно не остроумного и т.д. И мне это очень не нравится.

@темы: канон, Шерлок Холмс

06:41 

Детство Шерлока Холмса Глава 7

Перед этой главой хочу кое-что сказать. Во-первых, я исправила в предыдущих главах правильное написание Аскригг и Карперби. Нашла их на карте и оказалось, что писала неправильно. И еще насчет этой главы. Мне самой вначале не очень понравилось изображение этого ребенка. И не только мне. Прочла в комментах на Амазоне, как один очень начитанный шерлокианец нашел у этой книги три недостатка и в их числе вот это изображение детей. Но сейчас, прочитав уже всю книгу, мне кажется, что все это как-то связано и с ее развязкой, поэтому я пишу все, как есть, ничего не меняя.

Майкрофт

Ребенок родился здоровым и пухленьким; с довольно большой головой, которую уже покрывали густые каштановые волосы, и был назван Майкрофт Синклер Холмс. Хотя мистер и миссис Холмс оба были высокими, мистер Холмс был коренастым, как и большинство Холмсов, а миссис Холмс была худощавой, поэтому было очевидно, что мальчик пошел внешностью в родню мистера Холмса. Счастливый отец гордо говорил об этом всем гостям и слугам при каждом удобном случае, только одному мне он сказал об этом не менее семи раз.
Казалось, что мальчик обладал уже полностью сложившейся флегматичной натурой, и он больше наблюдал за тем, что происходит вокруг него, нежели плакал или гукал, как это свойственно младенцам. Он всегда казался спокойным и довольным, и не возражал, если его брали на руки или клали в кроватку, пока рядом было что-то интересное, за чем бы он мог наблюдать. Несмотря на всю свою любознательность поспать мальчик любил. Когда его укладывали на ночь, он мгновенно засыпал и дремал еще пару раз в течение дня. Он пугающе быстро научился говорить и достигнув полугодовалого возраста уже мог сказать : «мама», «папа», «няня» и «спать».

Как только мальчик мог хватать какие-нибудь предметы, он стал рассматривать их – крутя их своими коротенькими толстыми ручками, чтобы увидеть со всех сторон – да так внимательно и напряженно, что право, было очень забавно наблюдать за ним.
С самого рождения сына миссис Холмс все время улыбалась. Конечно же, она наняла няню, но сама почти все свое время проводила в детской, вызывая тем самым полное неодобрение вышеупомянутой няни.
- Мадам, вы испортите мальчика, и он вырастет совсем избалованным, - говорила миссис Кирби.
- И пусть. Я всегда буду любить его, - отвечала миссис Холмс, прижимая сына к груди.
Однако, мастер Синклер, казалось, был равнодушен ко всему вниманию, что уделяли ему родители, ну если только изредка тихо смеялся, а в основном он был занят тем, что внимательно изучал то, что держал в руках или же рассматривал что-то , попавшее ему на глаза.

Он очень любил, когда его выносили на свежий воздух, где он мог наблюдать за фермерами и домашними животными - его радовало все новое и необычное. Вскоре заметили, что его несмолкаемый плач в детской тут же прекращался, если мальчика приносили в комнату, где были взрослые. Как только его сажали или укладывали на диван, он начинал слушать их разговоры и зачарованно следить за движениями. Гостей поражало, с каким благонравным вниманием он прислушивался и приглядывался к тому, что на их взгляд, было совершенно неинтересно для такого малыша.

Мастер Майкрофт продолжал наблюдать и за предметами. Кажется, он скорее пристально их изучал, нежели играл с ними – что приводило в отчаяние миссис Кирби – и ловко расправлялся с игрушками-головоломками, которые ему дарили. Мистер Холмс так и сиял от гордости, видя такую сообразительность сына, и покупал ему разные игры и кубики для строительства игрушечных крепостей – игрушечные лошадки и мячи были совершенно не интересны мальчику, и он не проявил не малейшей радости, когда его усадили на такую лошадку.
На самом деле, его больше всего привлекали люди, и когда в комнату входил какой-нибудь слуга – например, горничная, чтобы развести огонь в камине, - он тут же бросал все свои занятия и так пристально начинал смотреть на вошедшего человека, что мне приходилось даже слышать жалобы.
- У меня от него мурашки ползут сэр, уж поверьте, - пожаловалась мне Клара. Это была первая жалоба из множества других, которые мне пришлось выслушивать за эти годы от нее и других слуг, и от мастеров, исполняющих в доме какую-нибудь работу.
- Ну что ты, Клара, ему же только восемь месяцев, - сказал я, похлопав ее по руке.
- Это все из-за его глаз, сэр, кажется, что они буравят меня насквозь, - продолжала она. – Миссис Уинтерс говорит, что его принесли сюда феи. Пожалуйста, сэр, пусть он перестанет так смотреть на меня.
- Гм, я разберусь с этим, - сказал я. – Занимайся своей работой.
Так она и сделала, успокоившись, хотя бы на время и уверившись в моей поддержке.
Меня позабавило то, что Клару успокоило одно мое обещание «разобраться» с беспокоящим ее младенцем, и я выбросил этот инцидент из головы, лишь только сделал строгое внушение миссис Уинтерс за то, что она распространяет подобные слухи об отпрыске своих хозяев. Однако, постепенно нам всем стало ясно, что ум этого ребенка был развит не по годам, особенно, если учесть, что ему еще не было и года.

То, как он говорил в свои одиннадцать месяцев, приводило в полное замешательство. Этот мальчик уже имел представление о числах, цветах и времени, что показывало, насколько он был развит в столь нежном возрасте. И его речь менялась на глазах, в его словарном запасе появлялись новые слова – в какие-то дни он что-то без умолку говорил, что было на него не похоже, а потом часто пару дней молчал, наблюдая за разговором других, казалось , понимая о чем они говорят и безо всяких усилий впитывая все услышанные им слова. Ему едва исполнился год, когда он впервые сказал экономке: « Здравствуйте, миссис Бёрчел? Как вы поживаете?»; бедная женщина была так шокирована , что забыла убрать утреннюю комнату.
Однажды, ранним летним утром 1848 года, когда миссис Кирби в детской коляске вывезла его в сад, мальчик так приветствовал свою мать:
- Доброе утро, мама. Какое красивое зеленое платье. Какие кружева.
Его мать тут же откликнулась.
- О, спасибо, Синклер. Я купила его два года назад в Лондоне, на пути во Францию.
- А ты навестила бабушку Камиллу? – спросил он.
- Да. Моя мать была…
Неожиданно миссис Холмс поняла, что она ведет этот разговор со своим годовалым сыном и оторопела. Мастер Синклер спокойно наблюдал за ее удивлением.
- Ну, хорошо, играй пока, Синклер, - сказала миссис Холмс, помахав ему и миссис Кирби.
- Я лучше посмотрю на фермеров.
- Я больше не буду сидеть и ждать, пока вы насмотритесь, молодой хозяин, - строго заявила миссис Кирби. – Мы вышли, чтобы подышать свежим воздухом, так давайте будем гулять.
Мне казалось иронией судьбы, что именно женщина, находившаяся рядом с мастером Синклером большую часть времени, не обращала ни малейшего внимания на его довольно развитый ум. Строгая женщина лет сорока, с начинающими уже седеть волосами, собранными в строгий пучок, одевавшаяся всегда только в черное и коричневое, миссис Кирби воспитала в избранной ею манере так много детей, что не хотела признать, что для этого мальчика не годились ее твердые и всегда неизменные методы воспитания, несмотря на то, что она весь день проводила в его присутствии и разговаривала с ним.
Мастер Майкрофт нахмурился, кажется , в отличие от нее, он понял, что миссис Кирби не желает признавать его раннего развития. Но, улыбнувшись матери, он в своей детской коляске, которую везла миссис Кирби, отправился на прогулку.
Миссис Холмс вошла в утреннюю комнату и встав перед небольшим зеркалом , разгладила кружева, украшавшие ворот ее платья.

Он вырос и порядком набрал вес, хотя, казалось, что не очень ловко мог владеть своим телом – иногда ему не сразу даже удавалось взять с тарелки ломтики фруктов, и ходить он начал только в в возрасте полутора лет, и даже тогда не очень уверенно, хотя эта медлительность, кажется, совсем его не расстраивала. Однако, это вызывало беспокойство его отца.
Мистер и миссис Холмс стали родителями в первый раз и, конечно же, не знали, что ожидать от их ребенка. И так как они искренне любили сына, то к его недостаткам они также относились с большой нежностью. И хотя их друзья и знакомые, у многих из которых были дети, были поражены странностями маленького мастера Синклера, они лишь говорили, как счастливы за молодых родителей, и ни словом не обмолвились о том, каким странным казался им этот ребенок. И вот однажды, когда в доме были гости, и в разговоре в гостиной возникла пауза, мастер Синклер, которому миновало уже четырнадцать месяцев, вдруг сказал:
- Мама, пожалуйста, позови няню. Уже два часа и я устал. Я хочу спать..
Гости стали хвалить мастера Синклера, охая и ахая, что такой маленький ребенок может говорить столь разумно, и никто не сказал насколько это странно.

Время шло, и хотя Холмсы были бы рады появлению на свет еще одного ребенка, но этого не происходило. Поэтому всю свою любовь они сосредоточили на Синклере, который прямо таки купался в этой любви, но, тем не менее, совсем не был зависим от нее. У мальчика всегда было ровное расположение духа, независимо от того, один он или нет, главное, чтобы у него был объект для наблюдения. Его радовало появление новых людей, и у него всегда вызывали радостную улыбку регулярные поездки в Карперби и другие соседние деревни, а также на фермы, в рудники и каменоломни, где можно было наблюдать за работающими там людьми. Оказавшись в таком месте, он мог часами сидеть и наблюдать за тем, что происходит, хотя, конечно, его никогда не оставляли без присмотра.

Хотя его и пугало, когда отец сажал его перед собой верхом на Первенца, но ему все же больше нравилось, когда они ездили на фермы и в город, чем просто ездить кругами перед домом, при этом к его страху добавлялось еще и раздражение, и он начинал тоскливо ныть. Он прекрасно мог играть с любым ребенком и много времени проводил с детьми друзей своего отца, но был молчалив и почти ничего не говорил, кроме тех случаев, когда вспыхивала ссора, и он пытался помирить своих друзей.

Мать любила его все также пылко и также проводила с ним много времени, но он никогда не требовал ее внимания, хотя ее присутствие было ему приятно. Мистер Холмс, казалось, испытывал бОльшую неловкость по отношению к своему необычному сыну, чем его жена. Понятно, что у каждого отца при рождении первого ребенка, особенно сына, появляются в отношении него свои собственные идеи и мечты. Мистер Холмс, так же, как и его жена, хотел принять самое деятельное участие в воспитании мастера Синклера. Мне казалось, что шокирующее умственное развитие мальчика и довольно малая физическая активность были как раз полной противоположностью того, что хотел бы видеть в своем сыне мистер Холмс, как типичный владелец поместья. И можно честно сказать, что в отличие от миссис Холмс, которая примирилась со всеми необычными качествами сына из чувства безграничной любви к нему, мистер Холмс пребывал в большем расстройстве и замешательстве, хотя должен сказать, что он никогда не сердился на мальчика и был все так же привязан к нему. Когда мастер Синклер стал расти, положение дел не улучшилось, ибо мало-помалу он начал как мог бороться с болезненной скукой от обыденности.

Казалось, что у него появилось какое-то пренебрежительное отношение к нам, слугам, ибо когда бы кто-то из прислуги не вошел в комнату, он явно раздосадованный бормотал: «Все те же!» и на его лице появлялось выражение ужасной скуки до той минуты, пока он не оставался один. Всех это очень огорчало, но как-то раз миссис Холмс пришла в голову идея одеть нас не в обычную форменную одежду, а как-то иначе, и мастер Синклер уже более благосклонно реагировал на наше появление. И нам всем тогда выдали деньги, чтобы мы приобрели себе хорошую одежду, чтобы как –то возбудить интерес Синклера. Мистер Холмс продолжал покупать сыну новые книжки и игрушки, ибо мальчик начинал впадать в апатию, хорошо изучив свои сокровища, и это случалось гораздо быстрее, чем вы можете себе вообразить.

Вскоре после случая с одеждой он стал вялым и даже раздраженным, когда входил в утреннюю комнату, где много времени проводил с миссис Холмс.
- Мама, - сказал он - ну неужели все вещи должны оставаться все теми же? Это же так неинтересно.
Миссис Холмс, всегда идущая навстречу его пожеланиям, сказала экономке, чтобы после того, как мастер Майкрофт ляжет спать во всех комнатах поменяли убранство, так чтобы их новый вид удивил его по утру. Она также призвала ей на помощь садовника и распорядилась, чтобы в комнатах была переставлена мебель, чтобы как-то изменить их вид. Или даже перенести мебель из одной комнаты в другую, но так, чтобы это не причинило неудобств мистеру Холмсу, и было в рамках благоразумия. Все это доставило молодому хозяину большое удовольствие, и он постоянно подолгу задерживался то в одной, то в другой комнате, замечая, какие именно перемены там произошли, и с гордостью объявляя о результатах своих наблюдений.
Позволю себе заметить, что было что-то жуткое в том, как этот мальчик, на несколько секунд прищурившись, тут же говорил, что точно изменилось в комнате. Конечно же, родители потакали ему, но они были так искренне рады его рождению, даже если порой с ним было не просто, что в первую очередь они всегда учитывали его желания. И потом, мастер Майкрофт был внимательным мальчиком, и он всегда благодарил родителей за их усилия.

Должен подчеркнуть, что по большей части мастер Майкрофт был очень благонравным, уважительным, спокойным ребенком. Он сидел спокойно, как взрослый и делал, то, что ему было сказано, хотя и мог порой состроить недовольную гримасу, если ему это было не по вкусу. Он не производил беспорядка, был аккуратным и чистым, убирал на свои места игрушки и книжки, был добр к животным и к другим детям, делился с ними своими игрушками, и почти никогда не попадал ни в какие неприятности, если только в силу своей неловкости. Он без всяких капризов съедал все, что клали ему на тарелку.

Худшими его чертами была некоторая раздражительность, нетерпение, которое он порой проявлял да еще скука, которой мальчик поддавался так легко. И уж если он начинал выражать недовольство, то это могло продолжаться не менее получаса. Однако, когда я наблюдал за ним в такие минуты, то мне казалось, что в его глазах можно было прочитать скорее тонкий расчет, нежели раздражение, и они всегда продолжали неотступно наблюдать за теми, кто находился рядом с ним. У меня появилось довольно неприятное чувство, что по большей части его поведение, в том числе и жалобы, капризы, были для него экспериментами, дабы проверить реакцию окружающих на его настроения и слова. Я бы поклялся на Библии, что пару раз, делая паузу между своими вечными фразами «Нечего делать и не на что смотреть» и «Все то же самое», сжав губы и издав что-то вроде «Гм», он наблюдал за тем, как взрослые попытаются ублажить его. Мне подумалось, что этот мальчик понял, каким пользуется влиянием. Однако, если это его уныние, разыгранное или неподдельное, можно было предотвратить, перенося горшки с цветами из комнаты в комнату, Холмсы с готовностью шли на это ради своего обычно довольно покладистого мальчика. Через некоторое время я заметил, что, казалось бы, мастеру Синклеру наскучили эти его вспышки раздражения, словно бы он узнал то, что хотел, и они прекратились, хотя его родители – особенно мать – старались менять что-то в доме, по меньшей мере, раз в неделю.

Но при всей необычной речи мастера Синклера, наблюдая за тем, с каким пристальным вниманием смотрит он и на свои игрушки и на окружающих и в то же время, видя, как он пытается отбить ножкой мяч, играя с отцом или садовником, мы все пришли к мнению, что это все же обычный мальчик , хоть и возможно с некоторыми гениальными задатками. Возможно, читатели этой биографии придут к выводу, что его родители допустили ошибку, что не стали развивать в нем эти задатки и никак не уделяли им нужного внимания, но в их защиту я могу сказать лишь, что эти преданные друг другу и очень достойные люди просто хотели , чтобы у них была обыкновенная семья, и они любили друг друга и сына. Я думаю, что так долго мечтая иметь хотя бы одного ребенка, Холмсы не хотели признавать, что из-за своей гениальности этот ребенок был потерян для них. Поэтому они полностью сосредоточились на том, что было общего у мастера Синклера со всеми другими детьми, и хоть они и сознавали его не по годам развитой ум, но игнорировали его насколько это было возможно, либо относились к нему, как к чему-то совершенно обыденному.

Но я точно помню день в конце 1848 года, когда Холмсам пришлось отбросить все попытки считать их сына обычным ребенком. Он был в библиотеке со своей матерью, она читала , а он, расположившись на полу, медленно переворачивал страницы какой-то книги.
Я только что принес мадам чашку чая, и тут мастер Синклер встал и подошел еще довольно шаткой походкой к своей матери, обеими руками держа книгу. Она улыбнулась ему, но когда он заговорил, мгновенно побледнела.
-Я хочу научиться читать, мама, - сказал мальчик, указывая ей на книгу.
Мне следовало уйти, но должен признать, что был также ошеломлен, как и мадам, и ноги мои точно приросли к полу.
- Прости, что ты сказал?- спросила миссис Холмс, ее рука с чашкой замерла в воздухе.
- Я хочу научиться читать, - повторил мастер Синклер. Он указал на шкафы с книгами. – Здесь много книг. И я очень хочу научиться читать их.
- Ну, хорошо, позволь мне сначала поговорить об этом с твоим отцом. – Миссис Холмс слегка пришла в себя. Затем принужденно засмеялась и посадила мальчика к себе на колени. – А ты уверен, что уже готов к этому? Не лучше ли тебе пока играть с другими детьми или ездить с отцом на Первенце?
- Нет, я готов. Я устал от игрушек, - сказал он. – Я хочу научиться читать. И говорить по-французски , как ты, папа и мистер Брюстер.
Холмсы, и правда, говорили и на французском, ибо оба они прекрасно владели обоими языками, и как я сказал, одна из причин, по которой меня взяли на эту должность, заключалась в том, что я мог говорить по-французски. Однако, обычно они говорили с мастером Синклером по-английски, ибо считали , что такой маленький ребенок мог пока освоить только один язык.
Можете представить себе реакцию мистера Холмса, когда он вернулся домой и миссис Холмс рассказала ему о желании мастера Синклера; его ответ легко можно было услышать из коридора; он повторял :
- Что он сказал? Читать в его возрасте? –и – Не могу поверить. Дорогая, ты уверена? Ему же только два года!
- О, боже, Дэвид, пожалуйста, поговори с ним сам.
- Думаю, что мне следует это сделать. Брюстер, принесите сюда Синклера, - сказал мне мистер Холмс .
Мальчик был наверху, в детской с миссис Кирби. Она пыталась вызвать в нем интерес к книге, показывая ему изображения различных животных.
- А это корова, - сказала она, показывая мальчику очередную картинку.
Никогда прежде мне не доводилось видеть такое безразличие на лице маленького ребенка. Собственно говоря, я даже не представлял, что у ребенка может быть такое выражение лица. Неожиданно он перевернул страницу и стал показывать на изображенных там животных, одного за другим.
- Лошадь, лиса, олень, ястреб. – Он перевернул еще одну страницу. – Собака, утка, цыпленок, рыба. – Снова.- Слон, тигр, обезьяна, верблюд. – Он посмотрел на няню. – Ты показывала мне эту книгу уже дважды. Хватит.
Няня удивленно уставилась на мальчика. Сначала в ее глазах был гнев, но потом он уступил место страху.
Я кашлянул, чтобы как-то разрядить сложившуюся обстановку.
- Миссис Кирби, мистер Холмс требует, чтобы я отнес мастера Синклера в библиотеку.
- Отлично, - сказал мастер Синклер, вставая со своего стульчика и подходя ко мне. – Пойдемте.
- Миссис Кирби? – я не хотел, чтобы между нами возникла антипатия из-за моего участия в том, как легко отказался от занятий с ней мастер Синклер.
- Ах, отведите же мальчика к отцу, - вот все, что она сказала, махнув мне рукой.
Я не видел того, что происходило в библиотеке, ибо был занят подготовкой к ужину. Однако, в столовой я заметил смесь тревоги и смятения на лицах обоих Холмсов, и некоторое самодовольство, если это можно так назвать, на лице их сына. Несколько месяцев назад мастер Синклер попросил, чтобы ему разрешили сидеть за столом вместе с взрослыми.
Две недели спустя миссис Кирби получила расчет с прекрасными рекомендациями и платой за три месяца вперед, и в начале 1849 года ее место занял домашний учитель, мистер Энтони Уортон, прежде служивший в школе в Бэйнбридже. Майкрофт ликовал и приступил к занятиям с сосредоточенностью и быстротой, поразившей его наставника.
- Сэр, мадам, я должен сказать, что этот мальчик – гений, - сказал он мистеру и миссис Холмс после месяца занятий с мастером Синклером. – За все годы преподавания я не встречал ничего подобного. Если так пойдет и дальше, в двухлетнем возрасте он будет читать на английском языке, а вскоре еще и читать и говорить по-французски.
- Вот как, - сказал мистер Холмс, выбивая свою трубку об каминную решетку.
Я заметил, что миссис Холмс пришлось распустить ошибочно набранные в ее вязании петли.
- Ну что ж, мистер Уортон, продолжайте ваши занятия, - сказала она.

В течение года мистер Уортон занимался с мастером Синклером с понедельника по пятницу два часа по утрам и три часа днем. Я уверен, что мастер Синклер был бы рад заниматься и по субботам, но миссис Холмс придерживалась твердого мнения, что для нервной системы мальчика будет полезнее сосредотачиваться не исключительно на одних занятиях, и у него должно быть время для игр со сверстниками и прогулок на свежем воздухе. Что же касается Синклера, то хотя это был крупный, здоровый мальчик с хорошим аппетитом , он все еще был довольно неловким, и надо признать, несколько неуклюжим. Он тянулся за чашкой и ронял ее или же без каких-то особых причин натыкался на ножки стула.
Мистер Холмс пытался скрыть свое разочарование от того, что его сын не проявлял особого интереса хотя бы к играм с мячом. Мастер Майкрофт соглашался ездить на Первенце со своим отцом, но я чувствовал, что мистера Холмса огорчало то, что его сын никогда не просил его взять с собой, а просто подчинялся, когда тот сажал его перед собой на лошадь.

Мастер Синклер с радостью наблюдал за каким-нибудь механизмом и машиной на фермах, но если дать ему подержать какой-нибудь инструмент, то дело чаще всего кончалось тем, что он мог уронить его кому-нибудь на ногу. Мистер Холмс купил ему трехколесный велосипед, но сделав на нем несколько кругов перед домом, мастер Синклер всегда говорил, что хочет спать. Когда он бегал и играл с другими детьми, то всегда первый прекращал играть и садился, чтобы передохнуть. Ему, и в самом деле, не хватало выносливости для физических упражнений, хотя его родители настаивали, чтобы он занимался ими – мать – чтобы направить его энергию в другое русло, нежели умственная работа, отец же пытался побороть его неловкость и постепенно подготовить к роли своего сына, которому однажды предстоит взять в свои руки управление поместьем. А мастеру Майкрофту нравилось проводить время с его отцом, когда тот просматривал счета по поместью, или же, как мировой судья выступал посредником в тяжбе, поэтому мистер Холмс позволял ему при этом присутствовать.

По воскресеньям ходили в церковь, ибо миссис Холмс была очень религиозная женщина, и она предпочитала посещать в Карперби и утреннюю и дневную службу. Мистер Холмс присутствовал, по меньшей мере, на одной, но часто и на обоих, чтобы сделать приятное своей жене. Остаток дня миссис Холмс проводила за чтением Библии, читая ее мастеру Синклеру, который очень любил ее слушать.
Мастер Синклер занимался со своим учителем уже полтора года и за это время его способности к чтению и его речь стали еще лучше. Мистер Уортон с гордостью показывал Холмсам учебники , по которым теперь занимался их сын – они были почти на уровне первого класса школы - и с жаром говорил об интересе мальчика к истории и политике.
- Кажется, у него огромное желание узнать о том , как в мире все было устроено прежде и как все происходит теперь. Он уже знает наизусть английских королей и важные события во время их правления. Мы начали с ним заниматься латинским и греческим. Это поразительно, сэр.
- Я не знал всех королей, пока мне не исполнилось тринадцать, - сказал своей жене мистер Холмс, после того, как мистер Уортон вернулся к своему ученику.
Когда мастеру Синклеру исполнилось три года, мистер Уортон стал учить его писать, ибо у него уже вроде появилась необходимая для этого координация движений. Тогда он и узнал, что его полное имя Майкрофт Синклер Холмс, так как после того, как он освоил все буквы алфавита, первое, чему стал учить его мистер Уортон, это написанию своего полного имени.
Как вы, несомненно, заметили во время моего краткого рассказа о генеалогии этого рода, в каждом поколении у одного из Холмсов было имя Майкрофт. Кажется, эта традиция взяла начало от самого первого Холмса, поселившегося здесь, в Карперби , и который назвал так своего первенца от радости , что жил на «моей маленькой ферме» (собственно «my croft»). Но вы должны понять, что, хотя в роду Холмсов с тех пор появилась традиция давать первенцам каждого поколения имя Майкрофт, как первое или второе имя, но фактически никого этим именем не звали в силу его не совсем обычной природы. Таким образом, к мастеру Синклеру всю его жизнь обращались как к Синклеру, и он был очень удивлен, когда узнал, что его христианское имя, на самом деле, древнее, почитаемое, но игнорируемое всеми - Майкрофт.

Как-то в четверг я принес чай и сконы в гостиную, где мистер и миссис Холмс сидели в обществе отца Меткалфа и миссис Меткалф, а мистер Уортон как раз ушел, и по желанию Холмсов мастер Синклер тоже сидел в гостиной.
И тут мальчик встал перед своими родителями и сказал:
- Папа и мама, простите меня. Мы можем попозже поговорить?
Его родители, пребывая в отличном расположении духа, улыбнулись друг другу. Отец посадил мастера Синклера на колени.
- Ну, давай поговорим сейчас. Ведь нам же нечего скрывать от отца Меткалфа и его жены, правда?
- Мне нечего скрывать, папа, - сказал мальчик.
Мистер Холмс засмеялся.
- Твоей маме и мне тоже. Так скажи нам, что ты хочешь.
Мастер Синклер с минуту внимательно смотрел на них, а затем повернулся к священнику и его жене. Мне казалось, что он каким-то образом в своем блестящем детском уме обдумывает ситуацию, пытаясь выработать стратегию, как ему действовать и что сказать. Это продолжалось не больше минуты, и, тем не менее, воцарившееся молчание, когда четверо взрослых ждали, что скажет ребенок, было довольно дискомфортным.
Наконец, мальчик заговорил.
- Мне бы хотелось, чтобы меня называли не Синклером, а Майкрофтом, папа, - сказал он.
Это было довольно неожиданно. Первой в себя пришла его мать.
- Майкрофтом? Но, Синклер, почему ты хочешь, чтобы тебя так звали? Синклер это гораздо более… подходящее имя.
- Но мое христианское имя – Майкрофт. Мистер Уортон показал мне, как пишется мое полное имя и объяснил, что оно значит. Оно мне нравится.
Реакция его отца была довольно болезненной.
- Боже мой! Тебе оно нравится? Это же очень странное имя; это просто семейная традиция, но к нему нельзя относиться серьезно. Мы никогда ни одного члена семьи не называли Майкрофт – это просто формальность. Так всегда было, сынок.
Мальчик снова на минуту задумался. Затем он произнес:
- Папа, я горжусь тем, что я Холмс. И также горжусь тем, что я Майкрофт. Мне нравится, как оно звучит. Оно не обычное.
Миссис Холмс настаивала.
- Но я боюсь, что над тобой будут ужасно смеяться твои друзья, если ты решишь так называться.
- Не беспокойся на этот счет, мама, - ответил мальчик. – Не думаю, что у меня когда-нибудь будет много друзей.
При этих словах глаза его отца широко распахнулись, и он надул щеки.
- Какой вздор, мой мальчик. Мой сын будет столь же популярен, как теплый день среди зимы.
Он встряхнул мастера Синклера для пущего эффекта.
И снова это пугающе задумчивое лицо. Затем мальчик улыбнулся отцу.
- Да, я буду пользоваться популярностью, папа. Возможно, и не публично, но буду популярен среди тех, с кем буду работать. И я буду очень важен для этой работы. – Он сделал паузу, затем продолжил. – Но я хочу быть известен, как Майкрофт Холмс. Пожалуйста, можно меня буду звать так?
- Но почему же, дитя мое? – воскликнула миссис Холмс.
Мальчик оглядел каждого присутствующего взрослого и прижал руки к груди.
- Майкрофт, - сказал он, медленно и четко произнося каждую гласную. Затем он раскинул руки в сторону, словно пытаясь охватить всю комнату и то, что было за ее пределами.
- Мой мир, - заявил он безрассудно и самоуверенно, словно предъявлял права собственности на то, что стояло за этими словами.
В комнате воцарилась мрачная тишина. Миссис Меткалф поднесла руки ко рту, не могу сказать, от благоговения или от ужаса. Мистер и миссис Холмс смотрели друг на друга, открыв рот. Тут нечего было больше сказать, разве что молиться. Ребенок в ту минуту был уже вне пределов досягаемости. И с тех пор его звали Майкрофт Холмс.

@темы: Детство Шерлока Холмса, Шерлок Холмс, перевод

12:01 

И снова стихи...

Я тут недавно пообещала, что иногда буду делиться и стихами. Совсем недавно , в метро почему-то вспыли вот эти, довольно ранние стихи Цветаевой

КАРТИНКА С КОНФЕТЫ

На губках смех, в сердечке благодать,
Которую ни светских правил стужа,
Ни мненья лед не властны заковать.
Как сладко жить! Как сладко танцевать
В семнадцать лет под добрым взглядом мужа!

То кавалеру даст, смеясь, цветок,
То, не смутясь, подсядет к злым старухам,
Твердит о долге, теребя платок.
И страшно мил упрямый завиток
Густых волос над этим детским ухом.

Как сладко жить: удачен туалет,
Прическа сделана рукой искусной,
Любимый муж, успех, семнадцать лет...
Как сладко жить! Вдруг блестки эполет
И чей-то взор неумолимо-грустный.

О, ей знаком бессильно-нежный рот,
Знакомы ей нахмуренные брови
И этот взгляд... Пред ней тот прежний, тот,
Сказавший ей в слезах под Новый Год:
-- "Умру без слов при вашем первом слове!"

Куда исчез когда-то яркий гнев?
Ведь это он, ее любимый, первый!
Уж шепчет муж сквозь медленный напев:
-- "Да ты больна?" Немного побледнев,
Она в ответ роняет: "Это нервы".

@темы: Стихи

11:27 

И снова об Ирэн Адлер

Однажды Холмс был в одном из своих странных настроений и на этот раз наводил свой револьвер на деревянную обшивку нашей гостиной. Чтобы хоть как-то отвлечь его от порчи имущества, я начал:
- Холмс, ходят слухи…
- Поразительное наблюдение, Уотсон, - протянул он, прицеливаясь в темное пятнышко на древесине.
Я не стал отвечать на его колкость.
- Я имею в виду, с тех пор, как я опубликовал этот рассказ в Стрэнд.
- Я-то всегда придерживался мнения, что ваши сочинения в основном предназначены для женщин, преклоняющихся перед героями, и детей.
Я бросил на него сердитый взгляд.
- Слухи о вас и Ирэн Адлер, Холмс.
Он тут же опустил револьвер, пристально глядя на меня.
- Ее имя Нортон, доктор, и не забывайте, что до самого конца она была счастлива в браке.
- Люди спрашивают, что в действительности произошло между вами.
- Да? – Выстрел. – Она одержала надо мной верх, но это лучше, чем проиграть в единоборстве с менее благородным противником. Что еще?
- Почему тогда, раз у вас нет к ней никаких чувств, вы продолжаете держать ее фотографию на каминной полке? – довольно логично спросил я.
Холмс бросил изумленный взгляд на пресловутый портрет, а затем сова посмотрел на меня.
- Почему вы держите на своем столе портрет генерала Гордона? Вы влюблены в него, доктор? – усмехнулся он.
- Конечно, нет!
- Что ж, прекрасно. – Удовлетворенный, он вернулся к своему занятию. – Неужели это так предосудительно для британского джентльмена хранить у себя портрет героини, а не героя? Будьте добры, доктор, передайте мне новую коробку с патронами.

@темы: Зарисовки с Бейкер-стрит, Шерлок Холмс, перевод, фанфик

01:07 

Дело об ошибке с часами

Помните удивительные выводы Холмса о часах покойного брата Уотсона? Возможно, что сами они были и не столь удивительны – но скорее оказались прелюдией к новому удивительному видению мира.

Я задал вопрос своему другу Холмсу о происхождении своих часов, и он произнес целый монолог о своих выводах, подтверждая их доказательствами. Я сердечно поздравил его после небольшой импровизации (изобразив свое удивление, как он догадался о том, что у меня есть брат, и печаль по поводу безвременной утраты вышеупомянутого брата). Затем изо всех сил стараясь не рассмеяться при виде его самодовольной улыбки, я, тем не менее, расхохотался.
- Холмс, - проговорил я сквозь смех, - вы и вправду совершенно невыносимы, когда уверены в том, что правы. Вы самодовольны, как павлин, гордящийся своим опереньем, которое, кстати, не всегда соответствует сезону. И совсем смешно, когда кому-то известна правда, стоящая за теми ошибочными выводами, к которым вы пришли, - усмехнувшись, я покачал головой.
Его самодовольная улыбка потухла, и он спросил меня обвинительным тоном:
- О чем вы говорите, Уотсон? Вы же только что сказали…
- Да, дорогой друг, я сделал это, чтобы увидеть ваше лицо, когда я скажу вам о том, что вы ошиблись. Хотите попробовать еще раз? – с улыбкой сказал я, в то время как Холмс нахмурился.
- Конечно же, нет, я определенно не хочу делать это снова, - буркнул он, угрюмо глядя на меня. Он был похож на ребенка, у которого отняли любимую игрушку. Через несколько секунд он тихо покашлял и снова потянулся за часами. Я усмехнулся.
- Чем выше взлетел, тем больнее падать, - процитировал я и получил в ответ еще один гневный взгляд.
- По крайней мере, Уотсон, позвольте мне закончить прерванные вами заключения –
- Ну, конечно.
- Выгравированная на крышке надпись… при вторичном осмотре – Х.У. – кажется, была сделана в более позднее время, чем все эти отметины лондонских ломбардов. Должен признать, что это проделано восхитительно – потребовалась большое искусство, чтобы создать иллюзию, что эти инициалы выглядели гораздо старее, чем это есть на самом деле. Поэтому до этого я и предположил, что они примерно ровесники часам.
- Никогда нельзя ничего предполагать, Холмс, - сказал я тем самодовольным тоном, которым он часто говорил с инспектором Лестрейдом.
Холмс игнорировал мои слова, только нервно дернул подбородком и продолжал дальше.
- Так вот, если часы не принадлежат вашему покойному брату, который, возможно, лишь предмет нашего воображения. – Он бросил на меня еще один взгляд, и глаза его сверкнули – Должно быть, это ваши собственные часы, хотя обычно, вы используете другие, попроще, я прав?
- Да, в самом деле. Это мои собственные. Я очень ими дорожу.
- Гм – а эти вмятины на крышке могут быть сделаны чем-то ,что лежало в кармане, но так как вы не отличаетесь небрежностью – это, должно быть, последствия войны. Видимо, эти часы спасли вас от еще одной раны, а их и без того было достаточно. Кроме того, причиной этих множественных царапин было то, что вы заводили их в полной темноте. Они также говорят о том, что они были с вами со времен афганской компании. Вернувшись в Лондон, вы быстро истратили большую часть ваших средств на игру или другие пороки – и это заставляло вас закладывать часы в надежде на то, что в следующий раз вы окажетесь в выигрыше, и каким-то образом вы всегда выигрывали достаточно для того, выкупить их. Я прав? Только , пожалуйста, на этот раз скажите правду.
- Правы во всех отношениях, Холмс – видите, весьма полезно сделать различные заключения – какими бы нелепыми не казались некоторые из них. Теперь ваши первые выводы кажутся совершенно странными, не правда ли? Вы сами создали некоего человека из вашего анализа этих часов , а ведь сами презираете воображение.
Он открыл рот, чтобы возразить мне, на его лице было написано негодование, но несмотря ни на что, я продолжал.
- Однако, вы не сказали мне, что значат инициалы, выгравированные на крышке.
- Здесь, Уотсон, я признаю свое поражение. Просветите меня?
- О, нет, никакого поражения, старина – вам поможет, если я скажу, что «У», в самом деле, обозначает мое имя?
Холмс пристально смотрел на часы, будто бы всей силой своего мощного интеллекта желая, чтобы они сами открыли свои тайны.
- Нет, - наконец, сдался он.
- И, что «Х» - это не имя, как вы предположили вначале?
Он еще несколько секунд сидел в задумчивости, а потом хлопнул в ладоши и, выпрямившись, улыбнулся.
- Мой дорогой Уотсон, это имя вашей любви, выгравированное на ваших часах, чтобы она всегда была рядом с вами?
И тут меня охватило смущение.
- Полагаю… вы можете назвать это и так, Холмс.
Я прилагал все усилия, чтобы сдержать участившееся дыхание. Зачем, ну, зачем я подталкивал его к этому? Теперь я окажусь в совсем затруднительном положении, и он будет настаивать, чтобы я выехал из квартиры. Зачем, ну зачем…
- Уотсон.
Мои панические мысли прервал голос Холмса. Он звучал гораздо мягче, чем обычно, и в нем чувствовалась некоторая … неуверенность? Застенчивость?
- Уотсон, - снова сказал он, пристально изучая свои ногти и проглотив комок в горле. – Это я?

@темы: фанфик, слэш, перевод, Шерлок Холмс

10:07 

Зарисовка без названия

- Холмс, сегодня в больнице умер человек, - неловко начал я.
- И какое, черт возьми, это имеет ко мне отношение?
Он знает к чему идет дело.
- Он умер из-за передозировки кокаина.
Как я и ожидал, Холмс пожимает плечами и отводит взгляд.
-Как я и предполагал. Это не имеет ко мне никакого отношения, мой дорогой Уотсон.
Он не думает, что я знаю. не думает, что я могу определить, что дозы становятся больше. Или же, не приведи, Господь, он уже понимает, что я знаю, и ничего не делает, чтобы это остановить, потому что он уже не в силах остановиться.

@темы: фанфик, перевод, Шерлок Холмс4 Зарисовки с Бейкер-стрит

21:13 

Давно уже забытое

Вспомнилось сегодня после разговора о стихах. Во время своей довольно трудной, но такой прекрасной влюбленности читала Цветаеву, поэтому для меня это стихи с особым ароматом

Мы слишком молоды, чтобы простить
Тому, кто в нас развеял чары.
Но, чтоб о нём, ушедшем, не грустить,
Мы слишком стары!

Был замок розовый, как зимняя заря,
Как мир - большой, как ветер - древний.
Мы были дочери почти царя,
Почти царевны.

Отец - волшебник был, седой и злой;
Мы, рассердясь, его сковали;
По вечерам, склоняясь над золой,
Мы колдовали;

Оленя быстрого из рога пили кровь,
Сердца разглядывали в лупы...
А тот, кто верить мог, что есть любовь,
Казался глупый.

Однажды вечером пришёл из тьмы
Печальный принц в одежде серой.
Он говорил без веры, ах, а мы
Внимали с верой.

Рассвет декабрьский глядел в окно,
Алели робким светом дали...
Ему спалось и было всё равно,
Что мы страдали!

Мы слишком молоды, чтобы забыть
Того, кто в нас развеял чары.
Но, чтоб опять так нежно полюбить -
Мы слишком стары!

@темы: Книжки, стихи

22:21 

Читаем канон заново. Союз рыжих

Насчет "Союза рыжих" опять же много не скажу.
Во-первых обращают на себя внимание даты. У Дэйкина даже написано, что шерлокианцы считают этот рассказ одной из самых таинственных хронологических путаниц Уотсона. Тут вам и октябрь , и июнь. Но все-таки решили, что речь идет об октябре, хотя бы потому, что на докторе пальто.

Ну и, конечно погрешности перевода. Даже не то, что погрешности, а скорее неловкости. Например, Холмс, заталкивающий клиента обратно в кресло))

Потом, вот кстати, Дэйкин обращает внимание на такой факт, что вначале практика Уотсона находилась в районе Паддингтона,здесь же уже в Кенсингтоне, также как и квартира, видимо. И это, наверное, говорит о том, что его дела шли неплохо, раз он переехал в более фешенебельный район.

Хочу сказать, что лично мне очень не понравился весь кусок, описывающий Холмса на концерте и рассуждения Уотсона о его натуре. В старом переводе это почти песня, здесь какие-то неуклюжие описания, сделанные почти дилетантом. Иногда хочется хотя бы переставить местами слова. Так, например, смешно звучит, когда Уотсон называет Холмса умелым сыщиком.
Еще потом понравилось, что Холмс велел Уотсону стрелять на поражение, может, я не права, но по-моему, это совсем из другой оперы.))

Хочу еще поделиться открытием - Дэйкин убежден, что Питер Джонс, действующий здесь, и Этелни Джонс из "Знака четырех" одно и то же лицо, тем более, что он сам вспоминает об этом деле и о Шолто. Ну и как всегда автор недоумевает, почему Уотсон изменил здесь его имя. Кстати, Дэйкин тут же вспоминает, что оказывается Барринг-Гоулд считает Джонса Джеком Потрошителем. Он говорит об этом с улыбкой и прибавляет, что вышеупомянутый шерлокианец - большой выдумщик.

В целом, это все. Перевод ужасно неловкий, не стала останавливаться на все неудачных местах.

@темы: Канон, Шерлок Холмс, книжки

21:42 

Детство Шерлока Холмса Глава 6

Семья Холмсов

Зовут меня Перси Брюстер, и я был дворецким в семье Холмс в поместье Хиллкрофт Хаус с 1840 года и до самого его несчастного, но неизбежного конца в 1872 году. Прежде, чем я начну рассказывать дальше о Холмсах, позвольте старику немного поведать и о себе.

Родился я в 1810 году, в Бридлингтоне, в семье моряка, я был старшим из двух его сыновей. Отец мой был очень добрый человек и крепко любил нашу мать и нас, мальчиков. Для всех нас было ужасным ударом, когда 12 июня 1818 года мы узнали, что корабль, шедший в Гренландию, на котором он плыл, пошел ко дну во время шторма, и вся команда погибла. Тогда мне было восемь, и мать вне себя от горя и отчаяния заставила нас поклясться на Библии, что ни один из нас не посвятит себя морской стихии. После этой трагедии жизнь была очень трудной; мать продолжала работать швеёй-надомницей, зарабатывая жалкие гроши.

Будучи способным учеником, я учился в школе до двенадцати лет, когда благодаря работодателю моей матери я был принят на службу в один богатый дом в Халле. На дворецкого произвело большое впечатление то, что я умею читать и писать , быстро считаю в уме, и вдобавок обладаю приятными манерами. Я унаследовал нрав своего отца, который еще был подкреплен воспитанием, полученным мной от моей добродушной матери. Это сослужило мне хорошую службу, ибо я почтительно исполнял свою работу, не болтал, проявлял искреннее уважение к старшим по званию и не причинял никаких проблем. Мои обязанности были тяжелыми и утомительными, спал я на грубой деревянной койке в подвале, но работу свою исполнял хорошо и не жаловался. Когда мне было пятнадцать , меня сделали помощником дворецкого, научили тому, как прислуживать в столовой и как вести себя с хозяином дома и его семьей. Дворецкий также начал учить меня французскому языку, ибо у хозяина был брат во Франции, который приезжал с визитами и любил отдавать распоряжения слугам на языке этой страны.

По какой-то прихоти фортуны я получил работу, которая идеально мне подходила. Я понял, что достойная служба хозяину и его семье, исполнение важных обязанностей, виртуозное решение сразу несколько задач одновременно, будучи при этом организованным и спокойным, это как раз то, на что я способен, я чувствовал, что у меня были нужные для этого качества и все, чтобы продвинуться на этом поприще. Таким образом, я решил посвятить свою жизнь этой работе, и ни разу в жизни не пожалел об этом. Я служил в том доме еще четырнадцать лет, пока мне не исполнилось тридцать; с двадцати двух лет, после смерти моего предшественника я исполнял обязанности дворецкого.

Когда я достиг тридцатилетнего возраста, умер мой хозяин, и его вдова решила переехать во Францию. Она написала мне отличные рекомендации и вскоре сама нашла мне место дворецкого в доме одного сквайра в Карперби, в Уэнслидейле. Я предложил свои услуги мистеру Дэвиду Холмсу и, после того, как он прочитал мои рекомендации и проверил мое знание французского, я был принят на это место. Я занимал место дворецкого в этом доме на протяжении тридцати трех лет.

Но хватит обо мне, мистер Коббет, позвольте мне теперь перейти к другим темам, которые, несомненно, волнуют вас.

Для меня было совсем не трудно заключить договор, о котором, как я понимаю вам известно, мистер Коббет. Я бы в любом случае хранил молчание относительно тех лет исключительно из своей преданности. Как бы несправедливо не обходился мистер Холмс со своими детьми, он всегда был добр ко мне, также , как и его сыновья. И только после того, как бедняга Ной был брошен в тюрьму – по смехотворному обвинению в предательстве – только после этого я стал думать, что следует открыть правду, что люди, которых я считал благородными представителями британского правительства, были никем иным, как наемными исполнителями чьей-то воли и, может быть, действовали совершенно незаконно, хотя возможно за ними стояли большая власть и деньги. И, тем не менее, я был связан своим словом, и так как я дал его, то очень бы не хотел нарушать.

Однако, с течением лет , видя каким почитанием и широкой известностью пользуется имя Шерлока Холмса, я начал понимать, что узнать о том, каким было его детство, было бы очень ценно для тех, кто восхищается им и особенно для грядущих поколений, которые захотят побольше узнать о его гении и методах работы. Однако, в основе моего столь продолжительного молчания лежало мое огромное уважение к нему, я думал, как недостойно это будет с моей стороны, если я нарушу полную секретность, которой он придерживался во всем, что касалось его детства. Что касается Майкрофта Холмса, он стремится к той же полной секретности, но о нем, в любом случае, будет сказано меньше, и это может заинтересовать лишь небольшой круг людей, ибо он не публичная фигура, в отличие от его младшего брата Шерлока.

Однако, с болью узнав о безвременной и трагической гибели Холмса у Рейхенбахского водопада, – он всегда любил водопады – я уже твердо уверился в том, что надо нарушить условия договора, даже если это и заденет мою честь. И ваше появление, мистер Коббет, навело меня на мысль, что, может быть, молодой Шерлок не стал бы порицать мое решение поведать миру свои воспоминания, возможно, он поддерживает это решение, ибо можно считать, что ваше появление это дар небес.

Не знаю, нужны ли были все эти ухищрения, проделанные Гарри, но восьмидесяти- четырехлетнему старику трудно спорить, поэтому я здесь, в Ричмонде и рассказываю вам свою историю.
Я не буду забегать слишком далеко – не буду рассказывать всю историю английских Холмсов или французов Верне; я ведь даже не знаю их всех; важность того, что я хочу сказать, не требует глубоких познаний всего генеалогического древа этой семьи. Однако, я коснусь семейной истории, необходимой для понимания предмета.

Очевидно, род Холмсов был довольно плодовитым, но по каким-то необъяснимым причинам они сами старались ограничить естественный поток рождаемости, начиная с прадедушки Холмса, а возможно, и еще раньше. В то время, как у какой-нибудь пары появлялось на свет многочисленное потомство, в брачных союзах Холмсов рождалось два – самое большое – три ребенка, обычно, это были поздние дети и некоторые из них были довольно болезненными. Возможно, что у миссис Уинтерс, кухарки, были на это свои взгляды; она не сомневалась в том, что это проклятие фей. Однако, несмотря ни на что, род продолжал свое существование.

Майкрофт Уильям Холмс, прадедушка Шерлока по отцовской линии, родился в 1742 году. Его старший брат умер еще подростком, упав с лошади, а сестра вышла замуж за выходца из Кентербери и переехала туда. О его младшем брате мне неизвестно ничего, кроме того, что у него бывали какие-то странные настроения, и дело даже доходило до того, что требовалась медицинская помощь, и что в конечном итоге он разорвал все связи с семьей. В 1766 году Уильям женился на Грейс Уинсби и через восемь лет, в 1774 родился их первый ребенок , Брайан Майкрофт, их второй сын родился в 1778 и был назван Джон Скотт. Больше о семье Грейс Уинсби мне не известно, ибо я пришел к заключению, что между ней и другими членами ее семьи были довольно враждебные отношения, она никогда о них не говорила, и ее дети их не знали.

Уильям Холмс взял в аренду Хиллкрофт Хаус, большое поместье, в котором жила семья Холмсов, находящийся в Кэпрерби, в Северном Райдинге. Оно было названо так, очевидно, в честь Пеннинских гор, которые очень любил прежний владелец поместья.



Хиллкрофт Хаус был в семье на протяжение нескольких поколений и некогда Холмсы были фермерами. На протяжении многих лет благодаря удачному вложению капитала сначала в корабельные верфи, а затем в текстильную промышленность в Хаддерсфилде, Холмсы обладали уже двенадцатью сотнями акров земли, на которых одни их фермеры-арендаторы выращивали суэйлдейлских рогатых овец и большие стада молочных коров, другие же выращивали овес и заготавливали сено.



К фермерам Холмсы относились очень хорошо и с большой добротой и те платили им тем же. Во времена Уильяма Холмсы считались уже сквайрами Кэрперби и вели спокойную жизнь привилегированного класса джентри.

Местность в долинах прекрасная, но неровная и местами пустынная; всего в нескольких милях от поражающих воображение водопадов лежат мрачные болота, и над всем этим круто возвышаются Пеннинские горы, наблюдая за землей и живущими на ней людьми. О, боже, сколько у нас было хлопот с юным Шерлоком, любящим бродить там!



В Кэрперби не так сильно развита промышленность, как в Свейледэйле с его шахтами; однако там было несколько небольших рудников, сланцевый карьер и совсем недалеко от Хиллкрофт Хауса лежат общие рудники Карперби и Аскригга. Семья Холмсов с редкой прозорливостью довольно рано вложила свои накопления в текстильные фабрики в Хаддерсфилде, обеспечив, таким образом, свое благосостояние во время упадка горнорудной промышленности Уэнслидейла примерно в 1830 году. Холмсы сохранили и свое достоинство, и большую часть своих земель, и никто не смог бы сказать против них не одного худого слова.

Брайан и Джон были так близки, как только могут быть братья. Они в полной гармонии вместе вели хозяйство и смогли еще расширить земли Хиллкрофт Хауса, что хотел сделать еще их отец, но не смог из-за горестных последствий апоплексического припадка в 1799 году. К тому времени Джон уже женился в 1801 году на Анне Рут, дочери сквайра из Хоза. Дом уже принял те очертания, которые застал позже я сам, и еще на окраине небольшого парка появились два больших и удобных коттеджа.

В 1802 году Брайан Холмс женился на дочери одного из владельцев текстильной мануфактуры в Хаддерсфилде и переехал туда, где стал управляющим. К сожалению, этот брак оказался несчастливым и бездетным, и Брайан был утомлен городским шумом и копотью. Он один вернулся домой в 1808 году, казалось, лишь ненадолго, для того, чтобы похоронить мать, умершую от заболевания крови, но он никогда больше не возвратился в Хаддерсфилд к своей жене. Когда два года спустя Уильям Холмс скончался от очередного апоплексического удара, два его сына продолжали вместе вести хозяйство и довольно счастливо жить в Кэрперби; причем Брайан приезжал два-три раза в год в Хаддерсфилд проверить, как идут дела на фабрике.

У Джона и Анны было трое детей: Стюарт Майкрофт родился в 1803 г., Маргарет Элизабет – в 1804, и Дэвид Уильям – в 1812. В 1818 году Брайан решил совершить путешествие в Египет и умер там четыре месяца спустя, проведя слишком много времени под лучами палящего солнца. Джон Холмс глубоко скорбел по своему брату, найдя довольно слабое утешение в склонности к крепким напиткам, и прошло несколько лет прежде, чем он несколько воспрянул от своего угнетенного состояния.

В эти годы Стюарт находился в школе, но на Маргарет и Дэвида меланхолия отца произвела очень сильное впечатление, несмотря на то, что их мать делала все возможное, чтобы поддерживать в семье приподнятое настроение. Джон Холмс не мог выносить даже общества нескольких друзей, живущих неподалеку, хотя он не воспрепятствовал жене и детям приглашать к себе своих знакомых. После нескольких трудных лет, во время которых, Анна по-прежнему любила мужа и была ему предана, печальный настрой Джона развеялся и семья вновь стала единым целым.

Стюарт, как старший сын, который в свое время вступит во владение поместьем и получивший соответственное воспитание и образование, совершив в 1824 году большое турне, вернулся в Хиллкрофт Хаус. В 1826 году Маргарет вышла замуж за Винсента Фэрберна, джентльмена, которого она встретила во время своей поездки в Уитби, и переехала на побережье в дом своего мужа.

Мастер Дэвид, как второй сын – и будущий отец Майкрофта и Шерлока – получил образование необходимое для того, чтобы вести дела текстильной мануфактуры, которыми после смерти его дяди, занимался его отец. Очевидно, это не шло вразрез с интересами мастера Дэвида, у которого была хозяйственная жилка, и который не был расположен вступить в войска Ее Величества или стать священником. Учился он хорошо: особенно хороши были его успехи в математике и французском языке.
Однако, в колледже у него появилась нежелательная склонность к выпивке и азартным играм, и его траты намного превышали ту сумму, что выделял ему отец. Его слабость к этим порокам еще более увеличилась во время его путешествия по Европе в 1833 году, и наконец, когда его расходы стали совершенно непомерными, отец приказал ему вернуться домой.

Хорошо известно, что отец мастера Дэвида ежедневно употреблял спиртное – что стало совсем укоренившейся привычкой в те годы, когда он горевал по своему брату и после уже не мог избавиться от нее – но он никогда не позволял этой привычке вводить его в большие траты и обременять долгами в такой степени, как это делал мастер Дэвид. Собственно говоря, когда мистер Холмс бывал нетрезв, ему требовалась тишина и уединение, в то время, как мастер Дэвид, напротив, становился чрезмерно шумным и общительным. По его возвращении в Карперби, будучи наказан мистером Холмсом, мастер Дэвид был незамедлительно отослан по делам в Хаддерсфилд, где, как надеялся его отец, он сможет остепениться, когда на него ляжет ответственность по управлению другими людьми. Часть его жалования ежемесячно отсылалась домой, чтобы компенсировать его отцу оплату его легкомысленных юношеских долгов, сделанных за границей. И в то время можно было совершенно определенно утверждать, что мастер Дэвид приступил к своим обязанностям со знанием дела, и у его отца не было причин сожалеть о том, что доверил ему этот пост.

В феврале 1837 года мастер Дэвид поехал в Париж, пытаясь расширить рынок сбыта для продукции текстильной мануфактуры. И там, гуляя в саду Тюильри дабы отдохнуть после целого дня, проведенного в магазинах на Елисейских Полях, он увидел Катрин-Симону Лекомт-Верне, которая совершала моцион в обществе своей подруги. Мастер Дэвид был поражен ее грацией и удивительной красотой. Он представился – он бегло говорил по-французски – и спросил, может ли он посетить ее на следующий день. Мадемуазель Лекомт-Верне была дочерью Камиллы-Франсуазы-Жозефины Лекомт, урожденной Верне, сестры известного художника-баталиста Эмиля-Жана-Ораса Верне.
Мастер Дэвид стал приходить в дом мадемуазель и вскоре познакомился с ее родителями, которым, казалось, понравилась его деловая хватка, знание французского и искренние чувства к их дочери. Продлив свой визит во Францию на несколько месяцев, в августе мастер Дэвид написал в Англию своему отцу не только для того, чтобы тот одобрил контракты, подписанные с несколькими парижскими магазинами, но и чтобы объявить о своей помолвке с Катрин Лекомт-Верне.

Свадьба состоялась в октябре 1837 года в церкви Святого Освальда в Аскригге, так как Анна Холмс не могла предпринимать далекие поездки из-за своего ревматизма. Все было очень торжественно. Месье Лекомт и Камилла Лекомт-Верне также, как их шестнадцатилетний сын Шарль – Ипполит-Эмиль Лекомт-Верне – который и сам потом стал известным художником - , конечно же присутствовали на церемонии. Орас Верне не смог присутствовать на свадьбе, так как был в Константине, где на натуре писал картины, изображающие осаду, которые он представил потом на своей выставке в 1839 году. На свадьбе присутствовали супруга Верне, Луиза де Пуголь, их дочь, Луиза, и ее муж, художник Поль Деларош. Там были также еще их дальние родственники, внуки тети Верне, которая умерла во время Революции, и впоследствии отец Верне оказывал им поддержку. Благодаря связям мистера Дэвида Холмса, один из них в 1845 году обосновался в Ланкашире под английской фамилией Вернер.
Свадьбу праздновали несколько дней, празднества были очень веселыми, и могу добавить от себя, отнюдь не дешевыми. Для фермеров к большой их радости также были накрыты столы, играла музыка, и были танцы до утра.

Счастливая пара поселилась в Хаддерсфилде, но, к сожалению, той зимой брат Дэвида, Стюарт умер от какого-то желудочного заболевания, и его отец призвал его домой в Хиллкрофт Хаус, чтобы научить его управлять поместьем, ибо теперь ему предстояло стать сквайром. Таким образом, мастер Дэвид со своей прекрасной женой вернулся в Карперби, передав все дела на фабрике в руки своих компаньонов. Так у них началась совсем другая жизнь.

Жизнь в Хиллкрофт Хаусе была приятной. Дом был большой, но не чрезмерно, и в нем было очень комфортно. Он был квадратной формы и состоял из четырех этажей. В вестибюле висели картины, а пол покрывали ковры; там стоял дубовый стол с искусно инкрустированным стульями, две подставки для зонтов и дубовый сервант, в котором были выставлены хрустальные вазы, которые коллекционировала миссис Джон Холмс. В зимнее время в камине пылал огонь, и перед дверью висела плотная штора, чтобы предотвратить проникновение в дом холодного ветра. Некогда вдоль стен висели оленьи головы – трофеи охотников , добытые более 150 лет назад, когда Стэйнморский лес еще не был вырублен и на его месте не появились рудники. Но миссис Катрин –теперь уже Кэтрин - Холмс потребовала, чтобы их убрали оттуда – ее чувствительная натура не могла вынести такого отношения к любому из созданий божьих. Оба мистера Холмса, хоть и с неохотой, но подчинились. Миссис Холмс заявила, что ведь эти животные убиты даже не для того, чтобы съесть их мясо, а лишь, чтобы гордо похвастаться их гибелью.

На первом этаже находилась библиотека, там, на полу лежал прекрасный турецкий ковер, мебель в этой комнате была розового дерева; наверху книжных шкафов стояли бюсты Шекспира, Шелли, Гермеса и Сократа и бронзовее часы, принадлежавшие еще деду мистера Холмса; каминную полку украшал старинный орнамент. Библиотека была очень богатой, ибо Холмсы всегда стояли за образование и самосовершенствование, и были жадными читателями и коллекционерами книг. Сама миссис Кэтрин Холмс обожала театр и любила читать пьесы, и здесь , на книжных полках было много книг Шекспира.

Утренняя комната была светлой и уютной; там были выставлены дагерротипы с изображением членов семьи; Холмсы рано оценили этот новый, хоть и несколько дорогой, вид искусства. Уже став родителями, в Хаддерсфилде они сделали свои портреты, а также Майкрофта, и уже после рождения мастера Шерлока пригласили в дом специалиста в этой области, чтобы он сделал дагерротипы всех членов семьи. И ковер, и шторы в этой комнате были ярких цветов. Там было несколько разнотипных кресел – больше всего миссис Холмс любила кресло бержер с закругленной плетеной спинкой. Она находила его очень удобным, хотя, возможно, ему и не хватало изящества. Там всегда было много растений, и свежесрезанных цветов, когда они появлялись в оранжерее. В этой комнате также было и пианино, и миссис Холмс проводила за ним много часов, доставляя удовольствие семье и друзьям своей великолепной игрой и прекрасным пением.

В столовой, также, как и в гостиной, пол покрывал турецкий ковер; стены столовой украшали несколько прекрасных пейзажей.

Кабинет мистера Дэвида Холмса был также и курительной комнатой, и мистера Холмса часто можно было там найти за трубкой или сигарами. Здесь было представлено несколько охотничьих трофеев, а остальные хранились в мансарде. В этой комнате мистер Холмс решал хозяйственные вопросы, связанные с ведением фермерского хозяйства, вложениями в текстильную мануфактуру и бюджетом самого поместья.

В задней части этого этажа находилась оранжерея. Она была одним из довольно специфических помещений, появившихся в доме после того, как он был расширен Уильямом Холмсом, и это было чудесное место, привлекающее общее внимание. От Грейс Холмс оранжерея перешла к Анне Холмс, после ее кончины в 1839 году, о ней стала с большой любовью заботиться миссис Кэтрин Холмс; вместе с садовником она с радостью трудилась над ней, чтобы добиться успеха. Она поехала в Лэйберн и с помощью одного из знакомых мистера Холмса по университету, который был увлеченным ботаником, смогла заказать некоторые растения, которые нелегко было приобрести в сельских районах графства. Миссис Холмс читала книги по цветоводству, и благодаря ее заботам в доме всегда было много красивых ярких цветов. В доме росли и тропические растения , пальмы и цикады; плющ украшал рамы картин, особенно в утренней комнате и в гостиной и даже некоторые окна.
Гостиная была на втором этаже. В спальне хозяев стояла большая кровать с резной спинкой. Над ней был алый альпаковый балдахин с бахромой. Анна Холмс была искусная швея, и все покрывала в этом доме были сделаны ее руками. На полу лежали киддерминстерские ковры, а цветочный узор на обоях нежного оттенка призван был успокаивать эмоции и навевать сон. Я часто спрашивал себя, не стал бы я меньше бороться со своей бессонницей, если бы подобным образом была украшена и моя спальня.

На этом же этаже размещались четыре другие спальни, в одной из которых до самого своего конца спал мистер Джон Холмс. Две спальни потом принадлежали мастеру Майкрофту и мастеру Шерлоку, и еще две спальни были гостевыми. Здесь же была детская, вначале полная настольных игр и игрушек, которые потом сменили книги, тетради и грифельные доски. На третьем этаже размещались слуги. А мансарда, в основном, использовалась для хранения старых вещей.
Надеюсь, из моего описания было понятно, что дом был прекрасно обставлен и совсем не перегружен мебелью. Холмсы никогда не отличались показным шиком. Не думаю, чтобы в их крови, наполненной артистизмом, нашлась бы хоть одна капля кричащей безвкусицы.

В доме, конечно же, были слуги. Дворецкий, им до 1840 года был мистер Генри Элмсли, он умер от хронической сердечной аритмии; а потом уже я исполнял обязанности дворецкого и камердинера; в том же году стала кухаркой миссис Уинтерс и ей всегда помогала на кухне какая-нибудь деревенская девушка; мисс Мари Борель, горничная миледи; экономка, миссис Эмили Бёрчел и помогающая ей служанка. Новая служанка была нанята в тот же день, когда взяли на службу и меня, ее звали Клара Бауэр, ей было одиннадцать лет. Это все домашние слуги. Кроме них, я должен упомянуть садовника, мистера Фитча, нескольких его помощников, и кучера Генри Хокинса.

Жизнь в Хиллкрофт Хаусе была спокойной и небогатой на события. С годами Джон Холмс стал страдать расстройством желудка и болями в печени, потому не любил много двигаться и был не очень общителен. Кроме того, он сильно горевал по своей жене и нашел утешение в чтении Библии и раздумьях, которым предавался в одиночестве. Он любил прогулки верхом на своей кобыле по имени Леди Роуз (его жена очень любила оранжерейные розы). Он предпочитал ездить один или с Хокинсом, его кучером, хотя сопровождал он хозяина не в экипаже, а также верхом. И по понятной причине, если ехать только по дорогам, то путь мог быть порой очень долог, в то время как поездка напрямую через долину не только позволяла насладиться здешними красотами, но и сильно сокращала путь. У Джона Холмса был друг, с которым он любил проводить время, мистер Джон Чэпмен из Торнтон Раста, который также был вдовцом. Часто мистер Холмс ездил в дом к мистеру Чэпмену либо, наоборот мистер Чэпмен приезжал в Хиллкрофт Хаус, и они вместе играли в шахматы, курили и разговаривали.

Дэвид и Кэтрин были очень любящей парой, и всем вокруг была очевидна их искренняя любовь друг к другу. Они проводили вместе все свободное время, говорили друг с другом очень нежно и ласково и никогда не ссорились. Порой им , конечно, приходилось расставаться, когда Дэвид проверял, как идут дела в поместье или совершал поездки в Хаддерсфилд на мануфактуру.

Также, как прежде его отец, мистер Холмс был мировым судьей в Карперби и Аскригге, и это вынуждало его время от времени ездить в город для рассмотрения каких-нибудь тяжб или уединиться в своем кабинете с каким-нибудь истцом для должного разрешения вопроса. Так же , как и его отец, мистер Холмс участвовал в заседаниях выездной сессии суда присяжных, что происходило четыре раза в год. И когда мистер Холмс уезжал в те времена из Хиллкрофт Хауса ничто не говорило о том, что он мог уехать по какой-то другой причине, чем та, о которой он говорил – я никогда и представить не мог, чтобы он занимался какой-то работой для правительства, в Англии или во время его поездок за границу с миссис Холмс. Сейчас я понимаю, что это совершенно невозможно. Но позвольте мне продолжить.

Сама же миссис Холмс была занята тем, что заботилась о семьях арендаторов ,помогала в деревне бедным и больным вместе с другими женщинами ее круга. И мистер Холмс, любивший побродить по долинам, не чурался запачкаться, ухаживая вместе с фермерами за животными или подправляя каменную кладку стены. И, тем не менее, мистер и миссис Холмс много времени проводили вместе – оба они были прекрасными наездниками и часто, захватив с собой корзинку для пикника, уезжали верхом и проводили день где-нибудь на природе. Любили они и пешие прогулки. Если же погода не благоприятствовала этому, то играли в шахматы, читали, работали в оранжерее и ходили в гости.
Кроме совершенно очевидных талантов миссис Холмс к музыке и пению, она еще писала акварели, хотя и не обладала, как говорила она сама «дарованиями Верне».

У Холмсов сложился свой круг общения, ибо Кэтрин была очень общительная по натуре, и это позволяло Дэвиду проявить свою любовь к веселым компаниям более благопристойным образом, нежели раньше, когда он переходил от одной пирушки к другой. Они устраивали приемы в саду, обеды, домашние концерты, чтения пьес и т.д. Время от времени мистер Дэвид ходил на охоту – на лис, кроликов или рябчиков – но его жена смотрела на это крайне неодобрительно, хоть он и не часто предавался этому занятию, ибо в отличие от своих предков, приносивших с собой множество трофеев, он был довольно неумелый стрелок. Временами джентльмены играли в вист, и в такие минуты мистер Холмс позволял себе выпить немного лишнего; миссис Холмс не журила его за это.

Иногда Холмсы ездили на побережье, чтобы навестить сестру Дэвида, Маргарет, ее мужа, Винсента Фэрберна и их детей. Ежегодно Холмсы уезжали на один – два месяца на Континент, ездили к родственникам миссис Холмс во Францию, а потом просто ездили по красивым и интересным местам. Кроме того, Кэтрин ездила в Йорк – иногда с мужем, а иногда с миссис Хэствелл, своей ближайшей подругой – а порой и в Лондон, где они ходили на музыкальные концерты, но чаще в театр, который обожала миссис Холмс.
Мистер Холмс переписывался с одним джентльменом, с которым он познакомился во время учебы в университете, мистером Робертом Шерлоком, который работал в одном из плимутских банков, и, судя по тому, как часто мистер Холмс получал от него письма, можно было совершенно ясно понять, что их связывала взаимная привязанность. Раз в год либо мистер Шерлок посещал Хиллкрофт Хаус, либо мистер и миссис Холмс приезжали в Плимут.

Эту счастливую спокойную жизнь омрачала лишь одна постоянно напоминающая о себе беда – казалось, что Кэтрин не могла родить ребенка. Холмсы хотели иметь детей сразу же, как поженились; одна из многих причин, по которой их тянуло друг к другу – это общее желание иметь много детей, бегающих туда-сюда по всему дому, дому, наполненному смехом и радостными детскими голосами. Уже на следующий год после свадьбы, в 1838 году, Кэтрин с радостью объявила, что у нее будет ребенок. Но не прошло и четырех месяцев, как у нее произошел выкидыш, и целый месяц Кэтрин была еле жива от потери крови. Еще один выкидыш последовал в 1839 году и потом в 1840-м – несмотря на то, что во время третьей беременности она большую часть времени оставалась в постели. После каждого такого случая ей требовалось несколько месяцев, чтобы поправиться после ужасной потери крови и прийти в себя от горестных переживаний.
В конце концов, после очередного выкидыша на четвертом месяце беременности в 1842 году, Джон Ирвин, хирург из Бертона, сказал чете Холмсов, что Кэтрин должна отказаться от надежды произвести на свет дитя и посоветовал ей пощадить свое здоровье.

- Дальнейшие беременности будут иметь тот же результат, и неминуемое ослабление нервной системы миссис Холмс может привести к тяжелой болезни, - предостерег хирург.

Хотя эти слова, словно кинжал, пронзили им сердце, любовь супругов друг к другу была такой сильной, что вместе они справились с этой болью и продолжали жить полной жизнью, не сказав друг другу ни слова упрека. Они подумывали усыновить ребенка, но Кэтрин придерживалась таких взглядов, что если Богу угодно, чтобы у них был ребенок, то у них появился бы свой собственный, а ежели нет, то им не следует идти вразрез с Его желаниями.

Жизнь продолжалась так же, как и прежде, хотя Кэтрин больше не беременела, и поэтому ей не пришлось страдать от еще одной неудачной беременности. В ноябре 1845 года мистер Джон Холмс умер из-за отказа печени, цвет его кожи была похож на лепестки нарцисса. В последние годы мистер Дэвид Холмс часто требовал, чтобы он перестал пить, и как-то я был поставлен в неловкое положение потому, что сын не велел подавать отцу крепких напитков и одновременно мистер Холмс-старший требовал совершенно обратного. В таком противоборстве с сыном, он вынужден был уступить. Мистер Джон Холмс продолжал выпивать, что нанесло большой ущерб его здоровью и в последние два года жизни его здоровье настолько пошатнулось, что он уже не мог ездить верхом.

После смерти отца Дэвид на некоторое время погрузился в то же меланхоличное состояние, в которое впадал и Джон Холмс после смерти своего брата. Дэвид глубоко любил своего отца, и теперь, когда в доме не стало еще одного человека, и не было надежды, что у него появятся дети, он порой чувствовал себя невыносимо одиноким. Несколько месяцев после смерти отца он регулярно предавался своему пороку, пока они не поговорили с Кэтрин и не решили попытаться еще раз завести ребенка.
И лишь в феврале 1846 года, когда Кэтрин сообщила, что снова беременна, мистер Холмс смог прекратить свои излияния, и чета Холмсов снова преисполнилась волнением и радостью.
И вот тут-то миссис Уинтерс и заявила, что за несколько недель до того, как у миссис Холмс родился ребенок, она вечером вышла во двор, где всегда оставляла еду для «маленького народа» и в темноте услышала шепот, какого никогда прежде не слышала. Ничего не могу сказать, ибо сам я ничего не слышал и, видимо, я родился и воспитывался в более рациональный век, но, как бы там ни было, миссис Холмс смогла выносить этого ребенка, и он родился 12 октября 1846 года. Неожиданно, после двенадцати лет бездетного супружества, когда ей уже было тридцать два , а мистеру Холмсу тридцать пять лет им, было даровано это удивительное чудо и восхитительное счастье стать родителями, о чем они всегда так мечтали.

- Чудо, - изрек хирург Ирвин, - я никогда не подумал бы, что такое возможно.
Миссис Уинтерс неистово крестилась еще целую неделю после рождения ребенка.

Когда миссис Холмс оправилась, был дан большой пир для друзей дома, фермеров и жителей деревни.

Узнав об ее успешном разрешении от беременности, в Хиллкрофт приехал мистер Роберт Шерлок с супругой, принеся в дар друзьям великолепного коня; который привел в восхищение чету Холмсов и которого они назвали Первенец.

@темы: перевод, Шерлок Холмс, Детство Шерлока Холмса

21:48 

От "Рейгетских сквайров" к "Скандалу в Богемии"

Копалась ночером где-то в тумблере. И напоролась на интересную мысль.
И «Сквайры» и «Скандал» - это херт-комфорт.
В Сквайрах это происходит на двух уровнях:
1) Холмс – болен, Уотсон бросается во Францию, чтобы позаботиться о нем, и затем везет его на отдых.
2) В процессе расследования Холмс изображает нервный припадок, который снова лишает Уотсона покоя. Позже Холмс очень душевно извиняется перед ним, говоря , что ему «было очень жаль огорчать» доктора. Так мило сохраняется динамика – Уотсон страдает эмоционально, видя, как Холмс падает без чувств; затем Холмс успокаивает его, говорит, что с ним все в порядке и это была лишь видимость.
Теперь «Скандал в Богемии».
Все ранения и опасности инсценированы, и Уотсон знает это. Несмотря на это, кажется, что этот спектакль поставлен в равной мере, как для дела, так и для Уотсона. Вот эта поставленная потасовка. Уотсон говорит, как его тронул вид Ирэн, ухаживающей за раненым Холмсом. Затем был инсценирован пожар, и это довершает для Уотсона яркий сценарий, изображающий, как с Холмсом могло случиться что-то плохое. Пожар, и , самом деле, показывает, что нам дорого.

Далее автор говорит, что он согласен с чьим-то там мнением, что в начале рассказа Холмс переживает, что Уотсон не захочет остаться. И прекрасный способ напомнить Уотсону об их близости – это дать ему возможность понять через эти постановочные опасные сцены , что ему действительно дорого. То, что он предварительно рассказывает Уотсону, что все это не взаправду , говорит о том, что Холмс понимает, если он обманет Уотсона, то это может еще ухудшить их и без того натянутые отношения. Вот так и выходит, что Холмс как бы показывает Уотсону себя в опасной ситуации, в то же время ,будучи с ним совершенно откровенен. Холмс знал, что делал. И ведь это сработало? «В ту ночь я спал на Бейкер-стрит» и «он вместе со мною отправился домой».

С интересом прочтя этот пост, я заинтересовалась мнением другого блоггера по поводу волнения Холмса вначале рассказа, о котором говорит автор. И хочу сейчас также этим поделиться.
Рассказ начинается со «Знака», где Холмс, наблюдая признаки влюбленности Уотсона в Мэри, всю ночь ходит по комнате, отказывается от еды и Уотсон переживает за него , но и только. Он совершенно неверно понимает поступки Холмса. И конец совершенно ужасен, когда Холмс говорит прямо в лицо Уотсону, что ему, по крайней мере, остается кокаин.

Далее идет «Скандал». Предоставлю слово автору.

Это, кстати, следующая опубликованная вещь и можно подумать, что это прямое продолжение того, что происходило в «Знаке». «Скандал» начинается с того, как Уотсон говорит, что его женитьба отдалила их с Холмсом друг от друга. Уотсон проходит мимо Бейкер-стрит и решает зайти. Когда он входит, вид у Холмса довольно равнодушный.

Он встретил меня без восторженных излияний. Таким излияниям он предавался чрезвычайно редко, но, мне кажется, был рад моему приходу.

«Кажется, был рад…» Это плохо. Это описание заставляет меня чувствовать, что Уотсон понимает, что все не так, но не хочет посмотреть правде в глаза. Они начинают разговаривать, Холмс делает какие-то свои выводы относительно Уотсона и т.д. Становится немного теплее.

Холмс тихо рассмеялся и потер свои длинные нервные руки.

Нервные… Холмс тихо смеется, но он нервничает. Он боится, что Уотсон сейчас снова уйдет.

Холмс начинает рассказывать Уотсону о клиенте, которого он ждет. Он сообщает все, что ему известно об этом деле и в конце добавляет: Так или иначе, но это дело пахнет деньгами, Уотсон.

Холмса же никогда не волнуют деньги. Он редко говорит о вознаграждении. Так почему он поднял эту тему сейчас? Ну… Он в отчаянии. Он не хочет, чтобы Уотсон уходил. Он готов предложить что угодно, чтобы заинтересовать Уотсона этим делом. Тут же появляется клиент.

– Я думаю, что мне лучше уйти, Холмс?
– Нет, нет, оставайтесь! Что я стану делать без моего биографа? Дело обещает быть интересным. Будет жаль, если вы пропустите его.
– Но ваш клиент...
– Ничего, ничего. Мне может понадобиться ваша помощь, и ему тоже... Ну, вот он идет. Садитесь в это кресло, доктор, и будьте очень внимательны.


I am lost without my Boswell Это классическая фраза, прекрасная цитата. Но все это не так замечательно, когда вы понимаете, что Холмс вовсе здесь не кокетничает, он потерян без Уотсона, и он прямо так ему и говорит. Он сидит на наркотиках с самой женитьбы Уотсона, погруженный в работу, свои старые книги и «навеянные наркотиками туманные грезы». Уотсон задерживается на минуту, но после того, как клиент вошел и представился, снова пытается уйти

Я встал, чтобы уйти, но Холмс схватил меня за руку и толкнул обратно в кресло.

И он остается. После того, как клиент закончил свой рассказ, Холмс желает Уотсону доброй ночи и просит зайти на следующий день.

А на следующий день? Уотсон приходит на Бейкер-стрит, а Холмса еще нет, он работает над делом. Когда он приходит домой, и видит там Уотсона, он снимает свой костюм грума и садится, явно находясь в лучшем настроении, чем все это последнее время.

Сунув руки в карманы, он протянул ноги к пылающему камину и несколько минут весело смеялся.

Он так счастлив. Он смеется из-за неожиданной роли, которую ему пришлось играть в бракосочетании Ирэн Адлер. Но я подозреваю, что еще и из-за того, что здесь доктор Уотсон. Не думаю, что Холмс пришел бы домой и несколько минут смеялся, будучи один. Вероятно, он бы просто сделал себе очередной укол. Как бы там ни было, они вместе занимаются делом и на этом абзац заканчивается.

А следующий начинается словами:

Эту ночь я спал на Бейкер-стрит.

А заканчивается:

Холмс поклонился и, не замечая руки, протянутой ему королем, вместе со мною отправился домой.

Холмсу наплевать на короля, он просто хочет уйти домой вместе с Уотсоном, а все остальное ему безразлично.

@темы: Холмсомания, ШерлокХолмс, канон, слэш

21:24 

Детство Шерлока Холмса Глава 5

Перси Брюстер

На следующее утро я встал весьма неохотно, и после позднего завтрака, принеся искренние благодарности Колфилдам за их гостеприимство, я направился обратно в Аскригг. На расспросы Колфилдов я ответил, что один день блужданий по прекрасным окрестностям Карперби не утолил моего аппетита исследовать эту местность, и с приходом тепла и весны я вернусь, чтобы более глубоко изучить ее естественную красоту.

В Аскригге я принес извинения хозяину гостиницы за то , что так надолго завладел его лошадью и двуколкой, и вкупе с несколькими лишними фунтами, добавленными мной к оплате за его услуги, они развеяли легкое облачко, набежавшее на его лицо при моем появлении. Я собрал свой багаж и стал готовиться к обратной дороге в Йорк, которая началась с того, что в полдень я сел на поезд и покинул Аскригг. Все шло очень гладко, и хотя дорога была утомительной, поздно вечером я вернулся в Гранд Отель в Йорке, где смог прекрасно выспаться.

На следующее утро я послал телеграмму Тиммсам и вскоре получил на нее ответ, в котором говорилось, что меня ждут на ужин. И я был рад понять по тону этой ответной телеграммы, что они не считают мою просьбу слишком уж поспешной и не думают, что я слишком тороплюсь. Затем я отправил телеграммы в Лондон своим издателям, рассказав, что иду по следу, и дело продвигается весьма успешно. Я не хотел сообщать в этом послании излишние подробности из репортерской осторожности и развившейся у меня паранойи, что некие таинственные люди, возможно, наблюдают за мной. Мне было трудно сейчас сохранять вид полнейшей невозмутимости , ибо на самом деле, я вглядывался в каждого человека, что появлялся в моем поле зрения. Я чувствовал себя при этом крайне неуверенно, особенно если учесть, что со своими опасениями не мог обратиться в полицию. И сейчас я , как никогда понимал тех мужчин и женщин, что столкнувшись со странными и нелепыми случаями, искали помощи у частного детектива-консультанта. К сожалению, так как мистер Холмс был предметом моего исследования, то я был лишен столь блестящего соратника. Поэтому я был рад, что во время нашего последнего полуночного разговора Гарри продемонстрировал немалую силу духа и, разрабатывая наш план, показал себя сообразительным малым, и я надеялся, что Эдгар Тиммс охотно сыграет ту роль, что мы отвели ему в наших планах.

С утра дул сильный ветер, а днем и вечером начал падать снег, накрыв город пеленой белого безмолвия. У меня не было желания разгуливать в такую погоду по улицам, поэтому весь день я читал газеты и проводил время, общаясь с другими постояльцами гостиницы.
Я попросил привратника вызвать мне кэб к четверти седьмого, чтобы иметь запас времени и не опоздать к Тиммсам к назначенному часу. Они ожидали меня в некотором волнении, боясь, что установившаяся погода может чинить какие-нибудь препятствия моей поездке, и я был очень тронут их беспокойством.
На этот раз, как только были поданы напитки, Тиммсы сразу заговорили о моей поездке в Аскригг и Карперби. Меня порадовал их интерес, и я понял, что Эдгар готов помочь мне.

Я рассказал им все вышеизложенное и поделился нашими с Гарри планами. На это ушло не так уж много времени, но Тиммсы слушали мня так внимательно, что дворецкому пришлось трижды возвестить, что ужин подан. Эдгар поспешно отпустил его, сказав, что мы будем ужинать позже, и сделал мне знак продолжать. Подойдя к концу, я поправил галстук и заговорил о помощи, в которой я нуждался. Сказав все, я откинулся на спинку и осушил бокал вина, который мне налили чуть ли не час назад.

- Скажи, Джозайя, как мы можем помочь тебе, - сказал мой друг.
- Все очень просто, - ответил я, - мне бы хотелось, чтобы вы попросили одного из ваших друзей или родственников в Бридлингтоне написать Гарри и его дяде и пригласить их вновь приехать туда с визитом. Как я уже говорил, они уже ездили раньше отдохнуть на побережье. Жителям деревни было известно, что они ездили к друзьям в Бридлингтон, но Гарри сказал, что имена друзей не были известны. Таким образом, если бы они получили еще одно такое письмо со штемпелем Бридлингтона с приглашением – и весть об этом распространилась бы по городку,- то ни у кого не появилось бы никаких подозрений относительно этой поездки. Но на самом деле мы – я, Гарри и его дядя – поехали бы в Ричмонд, и если кто-нибудь стал искать их в Бридлингтоне, то вернулся бы ни с чем. Конечно, Гарри приложит все силы, чтобы увериться, что за ними никто не следит. Он знает гостиницу «Ричмонд Армс» в Ричмонде и там мы остановимся на то время, пока дядя Гарри не расскажет всю свою историю. Гарри постарается убедить дядю Перси заговорить теперь, когда Холмс уже мертв. Если ему это не удастся, тогда все ухищрения ни к чему. – Я сделал паузу. – Вы знаете в Бридлингтоне кого-нибудь, кто может нам помочь?

Я думал, что мои друзья станут раздумывать над этим вопросом, но, к моему удивлению, Камилла заговорила почти тут же.

- Эдгар, у Форсайтов дом в Бридлингтоне, помнишь, мы были там шесть лет назад. Хотя последнее время мы не поддерживали с ними связей, такой искатель приключений, как Гораций не будет против, особенно, если причина стоящая. И ему можно доверять. Как ты считаешь?
- Что ж, дорогая, - ответил Эдгар, - думаю, с Горацием ты попала в точку. А я думал об Уилсоне Тэггерте, кузене Флоры Гарднер, но я ведь встречался с ним лишь дважды. Как же я не подумал о Горации?
Эдгар повернулся ко мне.
- Скажи, Джозайя, много ли мы можем сообщить своему знакомому?
- Честно говоря, Эдгар, я предпочел бы сообщить ему лишь то, что будет крайне необходимо для наших целей. Чем меньше людей будут об этом знать, тем в большей безопасности буду и я, и Брюстеры, да и ваш знакомый тоже.
Камиллу поразили мои слова.
- Боже мой, как ужасно то, что ты говоришь! Ты, правда, думаешь, что помогая нам, Гораций может оказаться в опасности?
- В действительности, Камилла, я так не считаю, - сказал я, пытаясь не убить их живой интерес к нашему делу беспокойством за их знакомого, - я вовсе не хочу сказать, что написание вот такого подложного письма непременно повлечет за собой неприятности; даже если за мной следят, то лишь наша фантазия может допустить, что это может навлечь опасность на невинного мистера Форсайта.

Я отчаянно боялся лишиться их поддержки, и чувствовал, что мое неразумное предостережение могло в одночасье погубить все наши с Гарри планы. К счастью, Эдгар никогда не был боязливым человеком.
- Хотя я сознательно никогда не стал бы никого втягивать в рискованную игру, - сказал он, - думаю, нам не стоит делать никаких намеков на возможную опасность. Мы всего лишь просим написать письмо, и давайте не будем позволять своему воображению кружить нам головы. Я за то, чтобы обратиться за помощью к Горацию. Что скажешь ты, Камилла?
- Я согласна , дорогой.
- Отлично.
Эдгар встал, и мы с Камиллой последовали его примеру.

- А теперь давайте приступим к ужину, пока он не остыл. Потом напишем Горацию и… - Он поднял свой бокал и засмеялся. – Игра началась!

Все шло, как по маслу. На следующий день Эдгар отправил письмо мистеру Форсайту, и два дня спустя от него пришла телеграмма.

«Рад услышать, что у вас все хорошо. Могу сказать то же самое. Ваша просьба будет исполнена. Надеюсь, что в ближайшем будущем вы приедете ко мне с визитом. Гораций


Так как мы рекомендовали Горацию послать письмо недели через две, на это время я остался у Тиммсов. И вот первого марта я обнял Камиллу, пожал руку Эдгару и отправился в Ричмонд. Приехав в город, я остановился в гостинице «Ричмонд Армс» под именем Эдриана Уортера и снял соседний номер для своих друзей, Кэллоуэев, которые приедут в Ричмонд на следующий день.
Весь вечер я провел в своем номере , где места не находил от волнения. Ужин пошел мне явно не впрок – разумный человек в моем состоянии явно отказался бы от ужина. Ночь казалась мне бесконечной. Я подумал о Холмсе, о том, как терпеливо они с Уиггинсом сидели, подкарауливая какого-нибудь негодяя, и пытался воодушевиться их примером. Это не помогло, и я провел беспокойную ночь. Я мучил себя, думая о том, как Гарри и его дядя могли пострадать во время своей поездки – случайно, или же, боже упаси, от рук этих людей, связанных с договором. Когда я уже совсем обезумел, то насыпал соль на собственные раны, решив, что в последнюю минуту дядя Перси мог отказаться сообщить то, что было ему известно. По мере того, как ночь шла на убыль, и мое тело было уже совершенно без сил, мой разум громоздил самые ужасные идеи – что в наши спальни могут подложить бомбу, нас могут отравить, все мы закончим свои дни в какой-нибудь ужасной тюрьме.
Словом, эта ночь была ужасной.

Утро было хмурым, и у меня болела голова. Когда уже рассвело, мой разум слегка утихомирился и прекратил свои блуждания, я упал в кресло и на несколько часов забылся коротким сном. Проснувшись, имел довольно жалкий вид и стал приводить себя в порядок. Мой желудок уже пришел в норму после неудачного ужина, и черный кофе, выпитый мной за завтраком, помог мне несколько приободриться. Кажется, все мои ночные страхи исчезли без следа, и поджидая Брюстеров, я смог спокойно читать газету и даже перекинулся парой слов с постояльцами гостиницы. В предвкушении предстоящей работы я отправил посыльного за пачкой бумаги, и бутылкой чернил.
Без четверти четыре я увидел, как припорошенные снегом Брюстеры входят в гостиницу. За ними шел портье, неся багаж, и когда они подошли к стойке дежурного, я приблизился к ним. Дядя Перси шел медленно, тяжело опираясь о трость, и было очевидно, что поездка оказалась очень утомительной для него. Гарри шагал, стараясь приноровиться к его походке, и коротко кивнул, увидев меня. Вскоре они уже поднимались в свой номер. Дядя Гарри тут же прилег, а мы перешли в мой номер, чтобы, не тревожа его, обсудить ситуацию.

Оказавшись там, мы с жаром пожали друг другу руки.
- Вы не представляете, как я счастлив, что вы благополучно добрались сюда. Поездка была спокойной?
- Ну, я не заметил, чтобы за нами кто-то следил, если вы об этом. Дядя Перси привычный путешественник, но двигается сейчас довольно медленно, и это давало мне возможность смотреть, нет ли поблизости таинственных незнакомцев. Я никого не видел.
- Отлично, просто отлично! Я полагаю, вы убедили дядю поделиться с нами своими ценными воспоминаниями? Он не против нарушить условия этого таинственного договора?
- Мы обсудили это после вашего ночного визита. Я не знал, что оказывается дядя Перси был немного привязан к Ною Коттеру, и его сильно расстроило случившееся с ним. И с тех пор, хоть это и противоречило желаниям правительства, он начал подумывать о том, чтобы нарушить этот договор, чтоб только помочь восстановить доброе имя Коттера, рассказать, какой он был достойный, честный юноша. И он , к тому же, чувствовал, что писать о жизни известных людей исключительно важно для того, чтобы люди могли понять мотивы их поступков и особенности их характера. Теперь, когда Шерлок Холмс мертв и дядя больше не беспокоится о том, что может расстроить его, ибо мой дядя очень уважал детектива, он желает во всех подробностях рассказать о семье Холмсов. Когда я напомнил ему о возможной каре за предательство, он сказал: - Пусть они до конца дней упрячут меня в тюрьму. Мне все равно, где умирать, в своей постели или в тюремной камере. – Широко улыбнувшись, Гарри потер руки. – Он готов.
- Отлично, отлично, - повторял я. – Сегодня мы сделали большой шаг. Давайте поужинаем и пораньше ляжем, а завтра примемся за работу.
Вот так и случилось, что в девять утра, позавтракав, мы собрались в спальне Брюстера, я за столом, они - в креслах. Я старался писать разборчиво, хотя моя рука слегка дрожала от возбуждения. Дядя Перси вытащил из саквояжа множество записных книжек, открыл ту, что лежала сверху, сделал глоток воды, и, поглядывая на свои записи, дабы освежить память, начал свое повествование.
Далее следует его рассказ о семье Холмсов.

@темы: перевод, Шерлок Холмс, Детство Шерлока Холмса

01:17 

Очередная находка на фейсбуке




Jeremy being so very much himself.
"Welcome to Stratford, Nathaniel!"
August, 1976, Stratford, Ontario, the Stratford Festival

@темы: Джереми Бретт

18:21 

Первая миссис Уотсон (по Барринг Гоулду)

Первая миссис Уотсон

1883-1886 гг.


На своем веку я встречал женщин трех континентов,
Джон Х.Уотсон, Д.М.


В начале апреля 1883 года Холмс и Уотсон расследовали дело «Пестрой ленты».
Но о периоде между апрелем 1883 г. и октябрем 1886 доктор Уотсон не оставил нам никаких записей о приключениях мистера Шерлока Холмса.
На то есть веская причина. Большую часть этого времени доктор Уотсон находился в Соединенных Штатах Америки. Он хорошо помнил день, когда на Бейкер-стрит пришел конверт с заокеанским штемпелем. Уотсон узнал, что его брат находится в Сан-Франциско , больной и совершенно без средств. Холмс узнав об этом, достал из стола свою чековую книжку , сказав, что последнее время дела шли хорошо и он может потратить, сколько будет нужно.
Брат Уотсона поправился, и теперь перед ним встала задача, как вернуть одолженные у Холмса деньги…
Ухаживая за братом , Уотсон понял, что не растерял своих медицинских навыков и может заняться в Сан-Франциско медицинской практикой, накопить нужную сумму денег и потом вернуться в Англию.
Среди его первых пациентов была мисс Констанс Адамс, 27 лет. Хотя ее и нельзя было назвать красавицей, но она принадлежала к тому типу, что нравился доктору: округлое лицо, каштановые волосы, широко распахнутые голубые глаза. Ее мягкость, ее бескорыстие вызвали у него рыцарские чувства. Он влюбился. К концу апреля 1885 они были обручены, хотя немедленно пожениться, пока не представлялось возможным.
К лету 1886 Уотсон почувствовал, что может продать практику, вернуться в Англию, расплатиться с Холмсом и зажить там вместе с Констанс.
Он пообещал , что они поженятся, как только это будет возможно. Он обещал Холмсу опубликовать отчет о деле Джефферсона Хоупа, как только он закончит с этим и подготовит Холмса к тому, что больше уже не будет его компаньоном, он тут же пошлет за Констанс.
Вернувшись на Бейкер-стрит он обнаружил, что у Холмса большое количество интересных дел. Тут упоминаются «Постоянный пациент» и «Знатный холостяк». Но Уотсон все большее и больше мечтал о Констанс Адамс. И 1 ноября 1886 года она стала его женой.
Больше непосредственно о ней ничего не говорится, кроме того, что она умерла от дифтерии, если я правильно поняла , во время трехдневного пребывания Уотсона на Бейкер-стрит, видимо, во время рождественских праздников, потому что это случилось не то в конце 1887, не то в самом начале 1888 года

@темы: книжки, Шерлок Холмс

16:46 

Читаем канон заново. Скандал в Богемии

Скандал в Богемии

Пожалуй, после «Этюда» первая вещь, которая породила кучу разных мыслей. И в такой степени, что я сразу решила переключиться на что-то другое. Сейчас не уверена, что все соберу в единое целое, но все же попробую.

Начну по порядку. Вот это лирическое отступление в начале. Видимо, называть Ирэн «этой» или «той» - на усмотрение каждого. Для меня лично «та» - явная отсылка на что-то в прошлом и вообще как-то не очень хорошо звучит, хотя возможно более точно отражает смысл. Будем считать, что я консерватор, но мне все-таки больше по нраву «эта»)).
Не могу не заметить опять же странностей перевода – что это за «честолюбивые предприятия» такие? И фраза , что «его притягивал мир преступлений», мне как-то напоминает комический эпизод из «Дневников Майкрофта»)) Ну а теперь перехожу к главному пункту, на который я наткнулась. Сразу скажу, что для меня даты в каноне довольно слабое место, если не считать основных – 1854 года, 1881,1891 и 1894. Остальные стала изучать относительно недавно.

Так вот, поскольку я только сегодня вычитала у Дэйкина насчет «Пяти зернышек» и предполагаемой его даты, а также предполагаемого первого брака Уотсона, то наткнувшись на 20 марта 1888 – дату «Скандала», я полезла в оригинал канона с прилагаемыми к нему комментами. А дело в том, что у Дэйкина я сегодня вычитала, что «Скандал» имел место в 1889-м. Подумала, что он просто ошибся, полезла сейчас в соответственную главу.

Автор утверждает, что это ошибка именно Уотсона (мысль о другой миссис Уотсон просто не приходит ему в голову), и он рассуждает, что поскольку Уотсон женился в конце 1888 или в начале 1889, то март 1889 – самая подходящая дата для «Скандала». Он приводит еще один аргумент в пользу 89-го – он дал королю слово держать все дело в тайне два года – вот вам и два года – с 1889 по 1891.

Но это все я прочла сейчас, а изначально наткнувшись на дату, полезла в канон с комментами . Причем очень радует, что Барринг Гоулд давал там слово другим исследователям, а что считал он сам, держал при себе, так что про первую миссис Уотсон, я потом стала читать в другой его книге. Так что же я прочла в этой канонической книге? В каноне все , конечно, так и есть 20 марта 1888, но есть интересный коммент, в котором говорится, что это, наверняка, ошибка. Поскольку данная дата падала на вторник, а «Скандал» имел место явно в другой день недели. И что интересно – дальше идет буквально следующее – мы считаем, что это дело происходило с 20 мая, пятницы, по 22 мая 1887 года, а дальше приводится список исследователей, относящих его кто к 88, кто – к 89 году.

И самое интересное я видела сегодня еще как бы одно доказательство, но, где не могу вспомнить)). Уотсон говорит, что дверь квартиры на Бейкер-стрит вызывает у него в памяти время сватовства (это в старом переводе), а в новом он говорит о времени знакомства с невестой. Это, кажется, прямая отсылка к Мэри Морстен – я, по крайней мере, всегда раньше воспринимала ее именно так.

В этих барринг-гоулдовских комментах, кстати, приводится жуткая теория, что Ирэн не просто так умерла в расцвете лет, а что король, все же неудовлетворенный результатами, которых добился Холмс , добрался таки до нее через своих агентов. Узнав об этом, Холмс не оставил такое злодейство безнаказанным…
Кстати, насчет перевода… Меня интересовали здесь два момента – как это можно перевести на русский: my boy и знаменитое I am lost without my Boswell. Результат довольно неудовлетворительный – дружище – перевод очень вольный. В старом переводе так прямо и написали -«мой мальчик»)). А «я пропаду без моего Босуэлла» мне тоже не очень нравится.
И в конце немного не понравились эти «дражайший мистер Холмс» и «наидобрейшего вам утра». Прямо Чичиков в гостях у Манилова!

@темы: канон, Шерлок Холмс, книжки, Скандал в Богемии

11:28 

Сомнения

Маленькая зарисовка из сборника "100 слов о Бейкер-стрит" Автор rabidsamfan


Сомнения

Сначала пришла телеграмма Уотсона, и я уже садился в кэб, чтобы успеть на поезд, согласованный с пароходным расписанием, когда мальчишка принес твою телеграмму. Она практически прожгла дыру в моем кармане, пока я стоял рядом с Уотсоном, в то время как внизу, у водопада пытались найти твое тело. И в эту минуту я знал, что телеграмма отправлена за десять миль отсюда и много часов спустя после твоей предполагаемой гибели, и все же не был уверен, что ее отправил ты сам, а не какой-нибудь неизвестный посыльный. Я все еще храню ее.

Энгельберг Швейцария

Майкрофту Холмсу: Клуб Диоген : Лондон

Ради Бога, защити У.

Ш.

@темы: Шерлок Холмс, Зарисовки с Бейкер-стрит, фанфик, перевод

19:06 

Детство Шерлока Холмса Глава 4

Гарри Брюстер

На следующее утро спустившись к завтраку, я был радушно встречен Колфилдами , и позавтракал сосисками с картофельным пюре, запив все это чашкой крепкого черного кофе. То меланхоличное настроение, которое я заметил минувшей ночью у мистера Колфилда, уступило место разговорчивости, которым его, видимо, заразила его добродушная супруга. Заверив их, что я полностью поправился, я надел пальто и вышел из гостиницы. Было не очень холодно, и я с легким сердцем приступил к делу. Я захватил с собой карандаш и блокнот и временами вынимал их из кармана, останавливаясь у наиболее старинных зданий, чтобы добросовестно играть роль писателя-историка. Я шагал вперед, не имея, казалось бы, другой цели, кроме как интерес к истории, и таким образом шел по городку, частенько останавливаясь, чтобы поговорить с местными жителями, которые встречались мне на пути. Они были очень дружелюбны и с радостью рассказывали об истории своих семей, живущих в этой местности.
После ланча я продолжил свои странствия, и было около трех, когда я был вознагражден появлением Гарри Брюстера; он вошел в один из домов на одной из боковых улиц. Несмотря на охватившую меня радость, я, тем не менее, продолжал идти все так же неторопливо. Оказавшись перед двухэтажным, аккуратным домом средних размеров, я остановился и огляделся с потерянным видом, одновременно хлопая себя по карманам, чтобы придать себе вид крайней растерянности и смущения на тот случай, если за мной кто-то наблюдал. Надеясь, что мое поведение было не слишком нарочитым, я вытащил из кармана часы и сделал вид, что смотрю, который час. Повернув голову к дому Брюстера, я медленно подошел к двери.
Мне потребовалось немало усилий, чтобы положить часы обратно в карман, ибо от волнения у меня невольно задрожали руки. Остановившись у двери, я прикрыл глаза и обратился с молчаливой молитвой к ангелам, которые могли прислушиваться к страстным упованиям бродячего репортера. Вздохнув, я постучал в дверь. Когда в течение минуты никто не вышел, я постучал снова, и через несколько секунд дверь открыли. Я решил, что если буду действовать прямо, то так скорее буду впущен в дом, подальше от возможных соглядатаев.
- Добрый день, мистер Брюстер! – сказал я. – Меня зовут Джозайя Коббет, я репортер «Гардиан» из Лондона. Если вы позволите мне войти, мне кажется, мы можем быть полезны друг другу. – Потом я наклонился вперед и сказал ему на ухо. - Мне нужно обсудить с вами одно частное дело, касающееся нас обоих.
Пока я столь таинственно представлялся, Брюстер смотрел на меня, подозрительно прищурив глаза, наполовину скрытый полуоткрытой дверью. На его лице не отразилось никаких эмоций, но если б я предусмотрительно не выставил вперед ногу, он бы захлопнул дверь перед моим носом.
- Подождите! – зашептал я. – Прошлой ночью я слышал ваш спор в гостинице с Колфилдом и Грантом. Думаю, я могу вам помочь. Я охнул, чувствуя явный дискомфорт от давящей на ногу двери, и полез в карман брюк, чтобы предъявить свои документы. Найдя их, я подсунул их прямо под нос Гарри. – По крайней мере, выслушайте меня. Я на вашей стороне.
В мгновение ока дверь перестала давить на меня. Настороженно глядя по сторонам, Брюстер буркнул: Входите! - И добавил – Да побыстрее! – ибо я не был уверен, что моя лодыжка не пострадала, будучи прижатой дверью, и осторожно наступал на эту ногу. Кажется, на этот раз все обошлось, и я быстро вошел в дом.
- Кто там, Гарри? – услышал я чей-то приятный оживленный голос. Я заглянул в гостиную и увидел в кресле у камина пожилого человека, закутанного в плед и с книгой в руках. К креслу была прислонена трость. У этого мужчины, дяди Гари, как я предположил, были тонкие седые волосы, покрытое морщинами лицо, он был худощав, но даже на расстоянии я увидел, что в его глазах искрится живость и интеллект. Держался он натянуто и слегка церемонно, но я подумал, что это не из-за ревматизма, а из-за чувства собственного достоинства, которым были проникнуты его манеры, при этом это отнюдь не умаляло его благожелательности.
Гарри шагнул вперед.
- Это мистер Джозайя Коббет из Лондона, дядя. Он приехал посмотреть на наши края. Думаю, нам нужно поговорить.
Я снял шляпу.
- Добрый день, мистер Брюстер. Надеюсь, я не помешал вашему послеобеденному отдыху.
- Мистер Коббет, вся моя жизнь теперь – это «послеобеденный отдых», - засмеялся он. – Уверяю вас, я очень рад вашему приходу. В любом случае, в Карперби не так уж много возможностей освежить свои познания французского.
Этот человек сразу же мне очень понравился.
- Мне бы очень хотелось поговорить с вами, сэр, но сначала, с вашего позволения, мы с глазу на глаз поговорим с вашим племянником.
- О, конечно, молодой человек. Я лучше многих других понимаю важность конфиденциальности, - сказал он. – Хотя не могу не признать, что мне крайне любопытно. У нас с Гарри не очень много посетителей. Однако для человека моего возраста чашка горячего чая в положенное время - подходящая гарантия того, что я не потревожу вашего уединения.
- Я сейчас же приготовлю чай, дядя, - сказал Гарри, увлекая меня вслед за собой на кухню. Я успел быстро помахать рукой мистеру Брюстеру перед тем, как его племянник потащил меня в коридор.
- Нам не нужны слуги, - сказал он мне, ставя на огонь большой медный чайник.- Нас здесь двое и я прекрасно забочусь о нем. Он самый прекрасный человек, какого вы когда-либо встречали, и по отношению ко мне всегда был очень добр и щедр.
Я, молча, стоял и наблюдал за тем, как Гарри ставил на поднос все, что нужно для приятного чаепития.
- Подождите меня здесь. Через минуту я вернусь, - сказал он, уходя. Когда он вернулся, мы поднялись по узкой лестнице в небольшой кабинет на втором этаже. Рядом с ним были еще две двери, несомненно, ведущие в их спальни.
- Мы поговорим здесь, - сказал Гарри, проводя меня в комнату. – Простите за холод. Здесь нет камина.
Я сел на один из деревянных стульев, кроме них и простого деревянного стола без полировки здесь больше не было никакой мебели. Через минуту, накинув теплый свитер, Гарри сел рядом и без всякого вступления спросил:
- Ну, так в чем дело?
Мне подумалось, что благоразумно будет рассказать ему события последних двух недель. И я подробно изложил ему, что произошло с той минуты, как я решил написать историю детства Шерлока Холмса и до того, как мои исследования привели меня в Кэрперби. Я извинился за то, что подслушал их разговор, рассказал о том, какие после этого сделал выводы и что решил разыскать его.
Большую часть моего монолога Гарри тихо сидел, глядя в окно. И только, когда я сказал о своих выводах, он повернул голову и посмотрел мне в глаза. Я закончил и сидел, ожидая, что он скажет.
Через минуту он усмехнулся
- Вы репортер? Кажется, вы и сами могли бы быть неплохим сыщиком.
Меня удивил это благожелательный ответ.
- Мне просто повезло. Уиггинс, потом воспоминания моего друга, вывихнутая лодыжка – все это, а отнюдь не собственная смекалка привело меня к вам.
- Возможно. Но вы смогли предположить возможную связь между почти бессвязными гневными фразами из этого спора, начисто лишенного здравого смысла. Все это сделал ваш собственный ум и удача здесь не при чем.
Хотя его слова были мне очень приятны, но они и обеспокоили меня. Я заколебался прежде, чем спросить:
- Возможную связь? И только? – Мои руки и ноги точно налились свинцом.
Гарри встал и прислонился к закрытой двери. Он вытащил трубку и закурил. Несколько минут он пускал кольца в потолок, а потом сказал:
- Вы все поняли правильно. – И я почувствовал неимоверное облегчение. – Все это касается семьи Холмсов, семьи Шерлока Холмса.
Он вернулся на свое место и сел, все его лицо вспыхнуло, будто озаренное отблеском огня.
- Я не религиозный фанатик, как этот мерзкий Грант, но хочу сказать, что ваше появление в этом доме, это какой-то дар небес. – Он коснулся моей руки. - Я прошу прощения за то, что хотел закрыть перед вами дверь. Тем более, что у вас повреждена нога. Но последнее время я не очень благостно настроен по отношению к гостям, и у меня было скверное настроение из-за вчерашней ссоры и из-за того, что миссис Хэндли пока не может понять, что случилось с моей собакой. Я шел от нее, когда вы меня увидели. Я не знаю, выйдет ли что-нибудь из этого, но одно ваше присутствие здесь даровало мне надежду. – Он засмеялся. – Нет, вы послушайте меня, заговариваюсь уже, как миссис Хэндли.
Перемена в его настроении была поразительной и должен сказать, что я не ожидал такого. Я нервно проводил руками по своему пальто, то поправлял галстук, то одергивал жилет. Он поднял голову.
- Простите, - улыбнулся я. – Просто нервы.
- Закурите, - ответил он. - Это успокоит вас и направит ваш ум в верном направлении. Что касается столь быстрой перемены во мне, так это только благодаря вам. Ваше появление – это первая хорошая новость за последние годы. Вы действительно сможете опубликовать эту историю?
Я поднял руки.
- Всему свое время. Нужно продвигаться медленно и с самого начала. Я хочу полностью понять ситуацию, прежде чем делать обещания, которые я не смогу сдержать. Пока я совершенно ничего не знаю о подробностях этого дела. Сначала скажите мне то, что вы знаете. Затем я хотел бы записать рассказ вашего дяди. Вы уверены, что он пойдет на встречу – а как же договор?
При слове «договор» на лице Гарри появилось сердитое выражение, но вскоре оно уступило место задумчивости.
- Думаю, он заговорит, если мы правильно подойдем к этому вопросу.- Он вышел из задумчивости. – Последнее время я готовил его к этому, говорил, что сейчас настало время рассказать то, что ему известно, до того, как он покинет этот мир и все будет утеряно безвозвратно. А он – хранитель знаний, который должен передать их тем, кто идет за ним; что-то в этом роде. И я знаю, последнее время он предается воспоминаниям; вот это его «освежение своего французского» связано именно с этим. Но он так благороден и добросердечен; он должен быть убежден в том, что это ради общего блага и никому не причинит вреда.
- Я и сам думал об этом, - согласился я. Хотя в глубине души был не уверен; моя благородная решимость дала небольшую, но заметную трещину. Хотя все это началось с моей идеи воздать Холмсу еще большую хвалу, но сейчас мне вдруг пришло в голову, что эта биография принесет его роду все, что угодно, кроме славы и почета. Казалось, что в прошлом Холмса таится какая-то зловещая тайна.
Откровенный ответ Гарри породил во мне совсем не характерное чувство вины.
- Если только это можно сделать. Я и сам не так уж уверен в этом. – Он снова выглянул из окна. – Знаете, я и сам большой поклонник Шерлока Холмса. Как и все здесь, в Карперби. Каждый месяц дядя получает из Йорка выпуск «Стрэнд», и каждый рассказ он прочитал не менее двадцати раз. И я бы хотел быть таким же достойным человеком, как и он. И я, конечно же, не хочу принести беды деревне и совсем не хочу опорочить славное имя Шерлока Холмса, так справедливо воспетого в рассказах доктора Уотсона. Но опять таки… - Он встревожено повернулся ко мне. – Неужели это большой порок – хотеть извлечь выгоду из событий, произошедших тридцать лет назад? Рассказать правду о семье погибшего джентльмена – это настолько ужасно? Я, и в самом деле, не хочу выглядеть, как бессердечный делец. Но я вот думаю, что если этот фальсифицированный правительственный «договор» придуман лишь для того, чтобы защитить репутацию Холмсов? Правда, я не могу сейчас доказать, что было задумано и совершено какое-то официальное или неофициальное должностное преступление, но я размышлял над этим договором с тех пор, как узнал о нем, приехав в Карперби, и с тех пор он сидит у меня печенках, словно подпорченное мясо. Ведь из-за этого договора я потерял уважение Колфилда и Гранта, и он не позволяет моему дяде заработать небольшую сумму денег и приобрести мировую известность, что было бы, как мне кажется, вполне справедливо. И мне интересно, был ли когда раньше заключен подобный «договор» в другой деревне и с другими целями.
Он снова сел и поднял руки ладонями вверх.
- Вы видите, я смотрю на эту ситуацию с разных позиций. И я бы был очень признателен, если бы вы, как третья сторона в этом вопросе, также высказали свое мнение. Но я забываю о своих обязанностях хозяина. Может, выпьете чаю, прежде, чем мы начнем?
Я резко покачал головой и вытащил из кармана блокнот и карандаш.
- Нет-нет. Мне хотелось бы, чтобы вы пролили свет на то, что я услышал, и на все, о чем вы тут упомянули.
Гарри встал и начал ходить по комнате.
- Хорошо. Я постараюсь изложить все по существу, как это делали клиенты Шерлока Холмса.
Он театрально откашлялся, так громко, что его могли бы услышать и соседи, не говоря уже о его дяде.
- У меня самого не было никаких связей с семьей Холмсов, так как я живу в Карперби лишь последние десять лет. До этого я тридцать лет жил в Канаде, на равнинах центральной Альберты, так как, когда мне было двенадцать, мой отец перевез семью из Бридлингтона в Канаду из деловых соображений. Дядя Перси, старший брат моего отца, холостяк, расположил меня к себе частыми письмами и подарками еще в те времена, когда мы жили в Бридлингтоне. Так как в то время он служил дворецким в поместье под названием Хиллкрофт Хаус в Карперби, я видел его очень редко даже тогда, когда мы жили в Англии, и совсем не видел во время тех лет, что провел в Канаде, однако у меня остались такие сильные впечатления о его доброй и миролюбивой натуре, что с самого детства он был мне очень дорог. Даже во время моего пребывания в Канаде мы продолжали с ним переписываться.
Когда в феврале 1882 года умерла моя жена, я решил вернуться в Англию, в Йоркшир. У меня не было детей, которые могли бы удерживать меня в Канаде. К этому времени мой дядя уже год, как полностью ушел на покой и жил один в этом доме. Конечно же, он пригласил меня жить здесь вместе с ним, на самом деле, он даже очень просил меня об этом. Конечно , я не мог отказать ему в этой просьбе, хотя всегда хотел жить у моря. И так вышло, что в августе 1882 года я отправился на родину, в скромный городок Кэрперби, в гостеприимный дом моего дяди. К сожалению, дела в Альберте, которые я оставил в руках своего шурина, пришли в упадок, и теперь я полностью зависел от финансового положения дяди, его небольших сбережений и дополнительного дохода, который он получал два раза в год, в качестве платы за соблюдение условий договора.
Дядя был чрезвычайно рад мне. И вскоре у нас наладилась довольно комфортная, хоть и довольно скучная, жизнь. Я никогда не был очень общительным человеком, а собака, которую я приобрел, вполне удовлетворила мою потребность в спутнике для прогулок по окрестностям. Не редко я брал лошадь дяди для более дальних поездок в близлежащие города. В Карперби мы с дядей занимали свой досуг чтением, игрой в шахматы и карты. Вели приятные беседы о политике, религии и говорили о многих других темах, подчерпнутых из книг и газет. За эти десять лет старые знакомые из Бридлингтона дважды приглашали нас к себе, и я убедил дядю съездить со мной на побережье насладиться свежим морским воздухом и видом Бемптонских утесов. Теперь эти старые дядины друзья уже умерли, и мы счастливо проводим время здесь в нашей тесной компании.
Хотя мы свободно обсуждали любые темы, я быстро заметил, что мои вопросы о прошлом дяди, о тех временах, когда он служил дворецким (а это продолжалось тридцать три года) вежливо, но твердо отклонялись и оставались без ответа, и он переводил разговор на другую тему. Он также отвергал мои просьбы рассказать о том, как сгорело поместье, остатки которого я видел во время своих прогулок и предположил, что это был Хиллкрофт Хаус, дом , в котором он когда-то служил. Хозяин местного паба также обходил стороной эту тему, и это было осень странно, ибо все деревенские новости стекаются в эту гостиницу, и хозяину известны жители не только деревни, но и ее окрестностей. Мне все это казалось довольно подозрительным, и в силу наших близких родственных уз как-то вечером после ужина я прямо спросил дядю, почему он избегает говорить на эту тему. Он долго что-то хмыкал и бормотал, и наконец, взяв с меня обещание хранить молчание, поведал мне удивительную историю.
Тут Гарри остановился и вновь набил трубку табаком. Выпустив в потолок несколько колечек дыма, он зажег на столе лампу, которая сразу осветила сумрачную комнату, и сел на стул. Сделав еще несколько затяжек, он продолжал.
- Примерно за год до моего приезда, в 1881-м, на пороге дядиного дома появились два непрошеных гостя. Они были хорошо одеты и держались очень церемонно и серьезно. Мой дядя вежливо пригласил их войти и тогда они сказали, что будут говорить о делах, касающихся его и Британского правительства. Сначала они показали ему бумагу, подписанную самим премьер-министром. Этот документ взывал к своим читателям «ради защиты и долгих лет процветания Великобритании» слушать все, что скажут уполномоченные представители правительства и подчиняться их распоряжениям. Что ж, учитывая патриотические чувства моего дяди, думаю, он с трудом удержался от того, чтобы от всего сердца не пропеть «Боже храни Королеву!» . И я уверен, что он весь превратился в слух.
Эти люди начали говорить о довольно поразительных и даже шокирующих вещах. Все это могло бы показаться довольно нелепым (даже такому скромному человеку, как мой дядя), если бы он не держал в руках документ, подписанный премьер-министром, подтверждающий истинность всего сказанного.
И эти люди объяснили, что в связи с чрезвычайно секретной правительственной работой Дэвида Холмса, отца Шерлока, министерство, «как обычно в таких случаях» - так они прямо и сказали – требует, чтобы они заключили договор с жителями здешних мест, где жил, упоминаемый выше, их агент. Из какого они были министерства, сказано не было. Они сказали, что только благодаря непростительному недосмотру младшего клерка, этот договор не был заключен в Карперби еще несколько лет назад. Сам договор заключался в том, что ни один упомянутый в официальном перечне житель деревни не должен никому говорить ни о самом Холмсе, ни о его семье, ни о каких-то его поступках. Он должен служить гарантией, что ни один житель даже ненароком ни с кем не поделится даже какими-то обычными сплетнями, ибо такими они могут казаться обывателю, но также могут являться крайне полезной информацией для шпионов, которые переодетыми могут проникнуть в этот пустынный уголок.
Видите ли, продолжали они, работа на благо страны, которой положил начало Дэвид Холмс, все еще продолжается, и правительство нуждается в помощи моего дяди, чтобы она послужила гарантией того, что враги Британии не воспользуются им, как невинным, но довольно действенным источником информации. Они признали, что, возможно, дядя понятия не имел об особой миссии Холмса, за исключением того факта, что он много времени проводил в деловых поездках. Однако, они потребовали, чтобы дядя Перси подписал документ, в котором значилось, что он никогда не будет ничего говорить или писать о Холмсе, и за это в знак благодарности он дважды в год будет получать от правительства пенсион. Если он нарушит этот договор, то наказание может быть довольно суровым, ибо правительство тут заподозрит измену с его стороны. Ему не дозволялось даже обсуждать данную тему с другими жителями деревни.
Как вы понимаете, дядя подписал этот документ. Ему не выдали экземпляр этого договора, но два месяца спустя он получил первую выплату в конверте, на котором стоял лондонский штемпель. Я не знаю точно, кого еще те двое вынудили подписать этот договор; думаю, что тех, кто имел близкий контакт с Холмсом и его семьей. За эти годы я узнал, что среди них были хозяин гостиницы и кузнец. Если его подписывали и другие, – а слова Колфилда «некоторые из нас», что вы тоже слышали тогда в гостинице, указывают именно на это – то они настолько немы в этом отношении, что у меня создается порой впечатление, что в этой деревне живут монахи, на которых наложен обет молчания. Может быть, конечно, это уловка этих двоих и, на самом деле, это только их мнение, я не знаю. Возможно, договор подписали лишь те двое, которых я знаю, а может и еще человек двадцать. О, ведь был еще и четвертый, Ной Коттер, этот парень из бедной семьи, но, тем не менее, он, очевидно, играл с Шерлоком Холмсом, когда они были детьми.
Когда прозвучало имя Коттера , я резко поднял голову.
- Ной Коттер интересует вас, не так ли? – улыбнулся Гарри.
- Той ночью его имя не раз упоминали и все время с эпитетом «этот глупец».
Гарри фыркнул и помрачнел.
- Ну, глупец или нет, а вот, что с ним случилось. Это из-за него последнее время другие держатся от меня подальше; он пример расплаты за грехи. Это случилось в 1887 году, после того, как в «Стрэнд» был опубликован «Этюд в багровых тонах»; я тогда был в Кэрперби и все видел сам.
Этот Коттер был испорченный парень, очевидно, у него были неплохие задатки, но он рано пристрастился к джину – пил его почти как воду – и постепенно ожесточился и стал довольно злобным. Он был женат и у него были дети, и он слегка подрабатывал, будучи трезвым, но это не могло избавить его семью от ужасной бедности. Однажды в Кэрперби заехал один человек – плотник по имени Сайлас Харкер. Харкер родился в этих местах, но в 1871 году переехал со своей семьей в Хертфордшир по приглашению какого-то дальнего родственника, одинокого, но вернувшегося из Индии богатым человеком. Это был первый приезд Харкера в его родной город, и он привез с собой « Beeton's Christmas Annual». Никто из нас до этого не слышал об «Этюде в багровых тонах». Так как, к сожалению, большинство наших жителей довольно безграмотны, Харкер читал нам его вслух в пабе – Коттер тоже был там. Харкеру, кажется, ничего не было известно о договоре. Как и многие в деревне, он знал, что Холмс жил в Хиллкрофт Хаусе, но у него почти не было никаких точек соприкосновения с этой семьей. Однако, зная, что Шерлок – местный уроженец, он вполне справедливо предположил, что жителям деревни будет интересно послушать эту историю.
Нам всем эта история очень понравилась. После чтения хозяин гостиницы тут же организовал импровизированный турнир в дартс – несомненно, как я потом понял, чтобы избежать разговоров о Холмсах, которые мог бы вызвать этот рассказ. После ухода Харкера, эта тема была забыта всеми, кроме Ноя Коттера, который тайком ночью уехал из деревни, предварительно проникнув в паб и обчистив там всю кассу Колфилда.
Лишь семь недель спустя мы узнали, что с ним случилось. Я решил снова съездить на несколько дней в Бридлингтон, немного отвлечься и бросить взгляд на вздымающиеся волны неукротимой морской стихии, которые всегда волновали мое воображение. Пока меня не было, в Карперби вновь приехали те два джентльмена и снова имели разговор с моим дядей, Колфидлом, Грантом и бог знает с кем еще относительно Коттера. Они сообщили, что Коттер был арестован при попытке продать подробный отчет о своем детском знакомстве с Шерлоком Холмсом одному писателю из «Вестминстер Клэрион», разумеется, за хорошие деньги. Ему было предъявлено обвинение в измене, согласно условиям договора, и он был приговорен к тюремному заключению сроком на двадцать лет. Нам было сказано, что если еще кто-нибудь будет уличен в чем-то подобном, городку грозят ужасные последствия, и они намекнули на страшный пожар 1810 года. Потом эти люди уехали, но повсюду здесь чувствуется их незримое присутствие, здесь кругом витает страх, вызванный их ужасным предостережением. И последнее - мне всегда казалось подозрительным, что эти люди должны были вернуться именно тогда, когда меня не было в городе, и я не мог задать им вопросы или вообще что-то сказать. Однако должен признать, что жена Коттера все еще получает свои деньги два раза в год.
Гарри выбил свою трубку об подоконник и вновь сел, скрестив руки на груди.
- Думаю, теперь вам известно все то же, что и мне. Ну, что вы думаете обо всем этом?
Я закончил писать, помассировал свои запястья и пробежал глазами написанное.
- Не знаю, что и думать, - сказал я, покачав головой. – Это… это невероятно.
- Так оно и есть, и даже пуще того.
- Вы когда-нибудь получали какие-нибудь вести от Коттера или выясняли, где место его заключения?
- Никаких вестей от него не было, и честно говоря, я не пытался узнавать что-то на его счет. Так как популярность Шерлока Холмса стала расти, я все эти годы подумывал записать воспоминания своего дяди для потомства, а может быть, и для публикации. Но я сделал непростительную ошибку, позволив подобным мыслям сорваться со своего языка, когда несколько месяцев назад сидел как-то вечером за кружкой пива с Колфилдом и Грантом. Они восприняли это, как личное оскорбление, с тех пор мы все время с ними спорим, и последний спор - далеко не единственный. Теперь, когда Холмс – мертв, все обострилось – они беспокоятся – и вполне справедливо - что я тверже, чем когда бы то ни было намерен довести это дело до публикации. Тот факт, что я не подписывал договор, их не волнует, и на самом деле, я вполне разделяю их беспокойство о благоденствии города. Мне бы не хотелось, чтобы из-за моих корыстных интересов запылали дома Карперби.
Я несколько раз провел рукой по волосам.
- Конечно, это все очень сложно. Действовать надо осторожно.
Я взглянул на окно.
- Уже поздно, и мне следует вернуться в гостиницу. Однако, завтра я хотел бы вернуться и поговорить с вами еще. А вы тем временем, пожалуйста, постарайтесь убедить вашего дядю, что вряд ли будет хорошо, если он унесет эту тайну с собой, в могилу.
- Я поговорю с ним, - сказал Гарри, кивнув несколько раз.
- Сейчас мне пришло в голову, что, возможно, нам лучше будет уехать из Карперби, если ваш дядя согласится поделиться своими воспоминаниями. Я не смогу каждый день посещать ваш дом, не привлекая нежелательного внимания. В Йорке у меня есть надежный друг, в доме которого мы могли бы остановиться на необходимое для нас время. Это большой город, но я думаю, что, может быть, скрытность вашего дяди несколько уменьшится, если он сможет поделиться своей историей в удобной и безопасной обстановке.
Я встал и потянулся. Мы с Гарри пожали друг другу руки.
- Передайте мои сердечные извинения за то, что не смог поговорить с ним сегодня вечером. Заверьте дядю, что я нетерпением жду нашей завтрашней встречи.
- Непременно, - сказал Гарри, провожая меня вниз. Избежать встречи с дядей Перси было нетрудно, ибо он дремал у камина, на том же месте, где я его и оставил. Гарри открыл дверь, и я шагнул за порог, слыша, как он прошептал мне вслед «Спасибо».
- Доброй ночи, - ответил я. Подул холодный ветер, и я весь ссутулился, идя назад в паб. Мысли в моей голове кружились точно снежинки на этом холодном ветру, и я даже не пытался привести их в порядок. Я знал, что у меня впереди долгие часы ночных размышлений, а пока просто наслаждался чистым, свежим воздухом, который вливал новые силы в ту ауру надежды на будущее, которая витала вокруг меня.

Когда я вошел, паб был полон, и я был рад найти свободный столик у задней стены. Как только хозяин завидел меня, мне тут же быстро подали еду. Пока я ел, я смотрел на шумное сборище в теплом пабе в этот зимний вечер, и был согрет искренним духом этого шумного дружелюбия, который наполнял это заведение. Закончив, я поднялся по лестнице в свою тихую уединенную комнату. Я зажег свет, бросил на стул перчатки пальто и стал думать о том, что услышал от Гарри Брюстера и о том, что жаждал услышать от его дяди Перси. Боже мой, похоже, что эта биография приобретала довольно изобличительную форму. То , что начиналось лишь, как посмертная биография уважаемого, почитаемого, хотя и очень сдержанного частного детектива-консультанта, теперь превратилось в довольно странное исследование, главным пунктом которого было загадочное и спорное участие правительства в каком-то непонятном договоре.
И в эту секунду я понял, что буду расследовать это до конца – все мое существо старого репортера ожило от предвкушения того, что готовит мне будущее. И я знал, что невзирая ни на какие препятствия, я буду продолжать начатое мной расследование. Однако, помня о наказании, которому был подвергнут мистер Коттер, я решил, что буду осторожен – двадцать шесть лет, проведенных среди полицейских и преступников научили меня хитрости и различным ухищрениям. Решив, что так просто меня не возьмешь, я прислонился к стене, закутанный в одеяло, и разработал план действий относительно Гарри и его дяди. Несколько часов спустя я был уже вполне удовлетворен тем, что нарисовалось в моем уме. Дав огню догореть, я лег на постель и подремал еще несколько часов, пока время не перевалило глубоко за полночь и паб, наверняка уже опустел.
Я встал и полностью оделся, за исключением того, что остался в шлепанцах, а свои ботинки нес в руках.
Со свечой в руке я крадучись, спустился вниз. Не смея даже дышать, я прошел через кухню; и совсем затаил дыхание, проходя мимо небольшой комнаты, в которой жил один из сыновей Колфилда. На кухне возле жаровни на коврике лежал старый бигль, он не пошевелился, лишь открыл один глаз, наблюдая за моими действиями. Дойдя до двери, я более всего боялся, как бы она не заскрипела, Но Колфилд был заботливым хозяином, и все петли были смазаны. Оказавшись снаружи, я застегнул пальто, переобулся, задул свечу и закрыл за собой дверь.
Хотя землю сейчас освещал лишь полумесяц, небо было ясным, и мне было достаточно светло и без свечи. Не теряя времени, я зашагал к дому Гарри, пар от моего дыхания поднимался в темное небо точно дымок от сигареты. Оказавшись возле дома, я определил, какие окна относятся к спальне Гарри, подобрал с земли несколько маленьких камешков и бросил их в нужное окно. Через несколько минут за окном вспыхнул свет, и Гарри подошел к окну. Я помахал ему и указал на входную дверь. Минуту спустя я был уже в доме.
Хотя на нем была ночная рубашка, Гарри отнюдь не был похож на человека, которого внезапно разбудили и волосы его совсем не были взъерошены. Несомненно, у него была бессонница. Он повел меня в гостиную, где накануне сидел его дядя, и зажег камин. Потом подвинул к нему два кресла, зажег свечу и поставил на столик. И только, когда мы сели, коснувшись моего колена, он спросил:
- В чем дело? Почему вы пришли сейчас?
Я поделился своим беспокойством о том, что боюсь навлечь на них с дядей те беды, что уже постигли Ноя Коттера. Целый час проговорили мы с Гарри, разрабатывая стратегию наших действий и, наконец, встали, уже вполне удовлетворенные своими планами и полные решимости идти до конца, невзирая ни на что.
-В Алберте мне приходилось участвовать в некоторых политических конфликтах, и я заслужил там всеобщее уважение за стойкость и верность своему слову. Похоже, что эта моя скучная жизнь в Англии близится к концу, и как человек, не боящийся столкновений, я буду рад этому безымянному противнику, - сказал Гарри. – Особенно, когда такой удачливый и изобретательный человек, теперь мой друг и коллега.
Он похлопал меня по спине, и меня порадовала его искренность.
- Мне лучше вернуться, - сказал я. – Не хочу, чтобы меня увидели какие-нибудь гуляки или бдительные соседи. Увидимся, как и договорились, через пару недель.
Мы пожали друг другу руки, и я тайком вернулся в гостиницу. Я также беспрепятственно, как и выходил, проник внутрь и поднялся в свою комнату. Там я разделся и скользнул под одеяла, и прежде чем спокойный сон без сновидений смежил мои веки, по моим губам скользнула довольная улыбка.

@темы: перевод, Шерлок Холмс, Детство Шерлока Холмса

Приют спокойствия, трудов и вдохновенья

главная