02:12 

Как сказал герой фильма "Мужчина и женщина", бывают воскресенья, которые приносят слишком много боли...

URL
11:02 

Тайна Тэнкервилльского леопарда. Глава 2

Глава 2

- Вы охотитесь, мистер Холмс?
Вопросу, который задал мне бывший фельдмаршал Индийской армии ее Величества сэр Френсис Ффэрли-Финч, теперь ведущий жизнь гражданского лица и всей душой ненавидевший ее, явно не доставало энтузиазма. Судя исключительно по внешнему виду, я не оправдал надежд.
Мой ответ вполне подтвердил его теории.
- На гадких утят, - ответил я.
«Гадкий» было для них самое подходящее слово. Последний раз это происходило несколько лет назад в поместье отца Виктора Тревора , в Донифорпе, в Норфолке. Охота на уток была бы отличной, если бы там были какие-то утки. В конце этого печального дня, проведенного среди болот, когда мы то шлепали по грязи, шагая по топким низинам, то затаившись ,лежали, пытаясь выследить дичь, наша добыча была такова, что даже самый оптимистичный охотник сказал бы, что это весьма жалкое зрелище. Даже кухарка косо взглянула на наши трофеи.
Но, вероятно, маршала это бы в любом случае не впечатлило. Он думал о более крупной добыче, нежели дикие утки.
- Утки, ах, ну да, - задумчиво произнес он, словно бы упустил из виду, что бывают создания и меньше тигров.– В прошлом сезоне были отличные куропатки. Вы…?
И вновь его вопросу явно недоставало заинтересованности, хотя он и был столь же вежлив, что и первый. Что я мог сказать?Найти в центре Лондона шотландскую куропатку было столь же маловероятно, как и найти леопарда на Пиккадилли, к тому же живого. «Славное двенадцатое», как называют этот день охотники на куропаток, проходило мимо меня, не причиняя ни малейшего волнения круговерти моих занятий и перепалок с квартирной хозяйкой по поводу платы за квартиру. Лучшей добычей, которой я мог похвастать, был голубь, да и то только потому, что вздумал испустить последний вздох на моем подоконнике.
- Нет, - ответил я, решив, что должен сейчас сохранять лицо.– Моя работа не позволяет мне уехать из Лондона.
- Ах, да, ваша работа.
Он говорил так, точно знал, о чем говорит, хотя он явно мало понимал, в чем собственно состояла работа детектива-консультанта.Особенно, принимая во внимание, что сегодня моя работа это уже нечто большее, чем просто «консультация». Мне приходилось вмешиваться в ход этого дела более решительным образом, чем мне бы того хотелось. Однако, нужда заставит, когда нужно платить за квартиру и последний мой нормальный обед превратился уже в полузабытое воспоминание.
- Вы работаете с полицией?
Он хотел это знать, и было совершенно очевидно, что мне придется ввести его в курс дела.
- Неофициально, маршал. Но вы же понимаете, что рано утром здесь умер человек.
- Это всего лишь один из младших стюардов.
Я невзлюбил этого джентльмена с той минуты, как вошел в комнату. Подобные замечания лишь еще более усилили мою антипатию.
- Тем не менее, это человек, - повторил я.- Что вы можете мне о нем сказать?
Настал мой черед задавать вопросы без особого энтузиазма. То, что этот разговор вообще имел место, было абсурдной формальностью. Задавать вопросы об обслуживающем персонале Главе правления Тэнкервилльского клуба было все равно, что просить Ее Величество вникнуть в особенности характера сына углекопа.
Не надо быть гением, чтобы понять, что он был выбран на этот пост вероятнее всего потому, что обладал самым высоким воинским званием в этом заведении. И если его мало привлекала административная сторона этой роли, то звание респектабельного официального представителя клуба , явно, вдохновляло.
- Ну, он был молчалив и прекрасно справлялся со своими обязанностями, - рассеянно произнес фельдмаршал. – Члены клуба на него не жаловались.
Если бы такие жалобы были, то, возможно, тогда этому несчастному удалось бы избежать столь ужасного конца. Всего и нужно то было – один рассерженный член клуба, требующий уволить стюарда.
- Харди, кажется, так его звали, - рассеянно продолжал маршал. – Я знавал когда-то одного Харди, в Индии. Странный был малый. Постоянно выходил к завтраку в котелке.
- Того, кто здесь умер, звали Майкл Хардинг, - сказал я, возвращая его из воспоминаний в реальность. – Сколько он работал в клубе?
- Не долго. Полагаю, месяц или два.
- Кто его назначил?
- Должен бы бригадир Бёрнли.
- Должен бы? – переспросил я.
- Он умер, бедняга. Авитаминоз , наконец таки, свел его в могилу. Пару недель назад. Прекрасный офицер, хотя он не мог прострелить дыру в лестнице на расстоянии свыше десяти ярдов.
Мимоходом я поразился, как такой человек попал в армию, не говоря уже про Тэнкервилльский клуб. Либо он любил встречать своих врагов лицом к лицу, либо кто-то стрелял вместо него.
- Кто сейчас ведает назначениями на должности в вашем штате? – спросил я.
- Господи, да любой, пока мы не подыщем кого-нибудь, кто пожелал бы выполнять эту роль.
- Так ни у кого не возникнет вопрос, почему вы меня наняли?
- Нет, - нечетко произнес он, и это навело меня на мысль, что вероятно при этом удивленно приподнимется не одна бровь. Многовато для того, чтобы проскользнуть сюда незамеченным.
- Возвращаясь к мистеру Хардингу, - сказал я, - как вы объясняете его гибель?
Фельдмаршал пожал плечами.
- Несчастный случай. Такое случается.
До поры до времени я решил ничего на это не отвечать.
- А отметины на теле?
Он помолчал.
- На него напали на улице. Много раз видел, как такое случается. Смертельно раненный, он дотащился до клуба, зашел внутрь и здесь скончался.
Либо он считал меня не особо умным, либо искренне верил в то, что только что сказал. Я видел тело. Покойный Майкл Хардинг не в состоянии был дотащиться куда бы то ни было с вырванной гортанью и головой, прикрепленной к телу лишь жалкими лохмотьями кожи.
Но в любом случае пора было дать фельдмаршалу понять, какова ситуация.
- Со всем уважением,сэр, - начал я, добавив к своему тону нотку надменной презрительности, которую обычно приберегаю для тех, кто смотрит на кровавое убийство как на некоторое неудобство, мешающее ровному течению их спокойного существования, - лучше бы вам отнестись к смерти этого человека с большей серьезностью. У Скотланд Ярда есть веские основания подозревать в этом преступлении одного из членов Тэнкервилльского клуба, и в этом случае, сэр, вы покрываете убийцу.
Наконец, я получил ответ. Фельдмаршал сэр Френсис Ффэрли-Финч выпрямился в своем кресле и смерил меня недружелюбным взглядом. Он сбросил с себя свой апатичный вид и теперь я видел перед собой военного человека, требующий беспрекословного подчинения младших офицеров, как на поле битвы, так и за его пределами.И тем не менее, теперь был мой черед сохранять полную невозмутимость.
- Послушайте меня, молодой человек, - сказал он сурово. – Членов Тэнкервилльского клуба не в чем упрекнуть. Это немыслимо, нет, более того, невозможно, чтобы один из них совершил подобное злодеяние.
- Значит, вы допускаете, что это было убийство.
- Совершённое неизвестным или неизвестными, - признал он.
- И этот неизвестный фактор как раз беспокоит инспектора Лестрейда.
Я упомянул его имя, чтобы закрепить свой авторитет, подтвердить полномочия и напомнить фельдмаршалу, почему я здесь. Будучи не в силах продвигаться вперед через официальные каналы, Лестрейд был вынужден – я намеренно употребляю это слово, ибо он явно, был от этого не в восторге – просить меня, практически постороннего человека, наняться на работу в клуб и выведать , что за всем этим кроется.
После нашего визита в морг он отверг эту идею, когда я выдвинул свою теорию о смерти Хардинга, но к тому времени я был уже слишком заинтригован, и, забыв об осторожности, горел юношеским энтузиазмом докопаться до сути этой загадки. Мы расстались – Лестрейд ушел, думая о своих опасениях, а я – о своей цели, и уже через час предпринял кое-какие действия, прежде, чем идти в клуб в качестве скромного претендента на место стюарда.
Лестрейд считал, что я никому не известен, но это было не совсем так. Не то что бы я вызывал какое-то волнение среди преступного мира, омрачавшего на тот момент жизнь нашего города, но кое-кому было уже знакомо мое имя.
Когда у вас есть делающий карьеру старший брат, выполняющий бог весть какую работу и занимающий какую-то таинственную должность в столь же таинственном правительственном департаменте, то тут же распространяется весть о существовании младшего брата, у которого есть голова на плечах и довольно запоминающееся имя. Мистер Холмс был достаточно не приметен, но только не Шерлок. Одна случайная встреча и я буду опознан быстрее, чем вы успеете сказать «Джон Пиль».
Поэтому я немного изменил внешность на время своего пребывания в клубе. Волосы, которые обычно я зачесываю назад, я, разделив посередине пробором, густо смазал жиром, что придало мне вид елейного офисного клерка. Этот образ довершили дешевый твидовый костюм и роговые очки с простыми линзами.
Я бы еще добавил усы или бакенбарды, чтобы слегка походить на человека с сомнительной репутацией. Но так как круг моих обязанностей предполагал, что я буду работать в непосредственной близости с другими людьми, фальшивые бороду и усы не могут не заметить. Так как за такое короткое время я не успел бы отпустить собственные усы – есть пределы даже моим возможностям – то придется оставаться гладко выбритым в надежде, что никто не заметит смутное сходство глаз, которое есть у братьев, даже если во всем остальном они совершенно не похожи.
Я смотрел в зеркало на это странное существо с его поникшими плечами и опущенными вниз уголками рта и тут же подумал об имени. К сожалению, я больше не мог называться Шерлоком. Если верно то, что человек свыкается со своим именем, и оно становится его второй натурой, то отбрасывая свое, хоть и на время, я отказывался, таким образом, и от самой своей личности. До поры до времени она будет пребывать лишь у меня в уме, и мне будет не хватать этого человека, уверенности, с которой он бродил по городу с ожогами от кислот на пальцах, с выражением превосходства на лице и полным отсутствием денег в карманах. Теперь же я был непонятливым, скромным и безобидным Генри Холмсом.
Я уже презирал этого малого.
Однако, у него было одно преимущество над его тщеславным двойником: его незаметность. Я три раза прошел мимо Лестрейда и он так и не понял, кто я такой. Когда я открылся ему, он был поражен и признался, что принял меня за бездельника, от которого нельзя было ждать ничего хорошего.
Инспектор дал мне последние инструкции - к кому мне следует обратиться по поводу моего назначения, и вновь предостерегал меня быть осторожным и не рисковать – и мы разошлись, чтобы заняться каждому своим расследованием. В случае, если у меня появится какая-то информация, я должен был оставить записку в маленькой табачной лавке на Жермин-стрит. По словам Лестрейда, у него была договоренность с ее владельцем, что я спрошу «Особую судейскую смесь Джеймса» , оставлю записку и уйду.
Мне казалось, что заключать такое соглашение было довольно легкомысленно, но Лестрейд заверил меня, что в прошлом это неплохо срабатывало. Я спросил его, сколько раз уже это было, на что он ответил, что это будет первый. Как выяснилось, своей уверенностью в эту схему он был обязан тому факту, что у хозяина лавки имелось несколько своих скелетов в шкафу, на которые инспектор готов был закрыть глаза, в ответ на небольшое сотрудничество.
У меня были сомнения. Если владелец этой лавки был столь уступчив, то мои послания легко могут оказаться у любого, кто будет достаточно щедр и будет готов заплатить за пособничество. Однако, пока я не придумаю ничего лучшего, придется удовольствоваться этим.
С этим инспектор ушел, пожелав мне удачи и выразив искреннюю надежду на то, что вскоре он получит от меня весточку. Что до меня, то я надеялся, что покину это заведение еще до этого. Моя последняя попытка проникнуть в преступный мир, по крайней мере, позволяла мне высоко держать голову; жизнь артиста мюзик-холла, возможно, и не была слишком завидной, но , по крайней мере, никто не ждал, что я буду выполнять все капризы клиентов.
И плата там была выше: с моими расходами на три шиллинга в неделю далеко не уедешь. Единственный положительный аспект моей новой роли это то, что я смогу жить и питаться в самом заведении. С другой стороны, это означает, что мне, вероятно, не придется много отдыхать, так как находящейся под рукой прислуге может быть отдано приказание в любое время дня и ночи.
Вот почему я сидел возле старого усатого фельдмаршала в комнате, набитой шкурами животных, лисьими головами, чучелами птиц и невероятно большой щукой, висевшей в стеклянном футляре над головой этого джентльмена. Если его отношение к делу было характерным для всех членов клуба, то я понимал, почему Лестрейд был в отчаянии. Этот человек даже не пытался говорить уклончиво, ему было просто все равно.
Если я и узнаю что-нибудь о смерти Хардинга, то уж явно не у Ффэрли-Финча. Ради Лестрейда и во имя справедливого возмездия за убитого я надеялся, что смогу достичь больших успехов. Время покажет.
Однако, сейчас маршал потерял ко мне интерес. Что-то занимало его ум и ,судя по тому, как его взгляд вновь и вновь возвращается к подставке, где стоят графины с вином, он жаждал, чтобы я ушел и он мог в одиночестве выпить пару бокалов.
- Вы будете вести себя осмотрительно? – спросил он.
- Естественно. Вы никому не расскажете о причине моего присутствия здесь?
- Конечно, нет. Не хочу расстраивать членов клуба.
Это был странный мир, где ужасная смерть могла остаться незамеченной, но тайный соглядатай мог представлять причину для тревоги.
- Вам прежде случалось быть в услужении? – спросил маршал, на мой взгляд, несколько встревожено.
- Нет, - сознался я. – Но мне знакомы эти обязанности и я не боюсь тяжелой работы.
И это было правдой. Я всегда утверждал, что чтобы хорошо сыграть роль, надо полностью вжиться в нее. Ждать у стола и подавать напитки с такой же готовностью, как щенок подает шлепанцы своему хозяину, - это как раз то, чем Генри Холмс и занимался всю свою жизнь. Я слышал, как гордый Шерлок шепчет мне на ухо, как это все унизительно, но , если он хотел распутать эту тайну, то он должен принять такое положение вещей. Я твердо поставил его на место и покорился своей участи.
Кажется, это удовлетворило маршала, который позвонил и с каким-то неясным жестом и еще более непонятными словами, что на кухне обо мне позаботятся, сказал, что наш разговор окончен. Вскоре появился стюард, и меня выпроводили за дверь.
После чего этот малый окинул меня взглядом, в котором явно читалась неприязнь.
- Новенький, да? – спросил он.
- Меня зовут Холмс. Генри Холмс.
- Джеймс Кэмпбелл, - сказал он в ответ. – Вы что-нибудь смыслите в стряпне?
Это было не совсем то знакомство с моей новой жизнью, которого я ожидал. Я предвидел, что столкнусь с настороженностью, но не ожидал открытой враждебности. Если его коллеги отнесутся к моему назначению с таким же недовольством, то мне здесь придется нелегко.
А этот темноволосый стюард с угрюмым взглядом ждал ответа.
- Боюсь, что, нет, - правдиво ответил я, так как не считал, что моя попытка вскипятить воду, в результате которой я прожег в кастрюле дырку, делает меня шеф-поваром.
Он чертыхнулся.
- Только этого не хватало, - сказал он. – Еще один вечер мистера Уорбойса и его отварной баранины.
- Мистер Уорбойс – повар?
- Муж кухарки. У миссис Уорбойс снова расстройство желудка.
Явно, здесь лучше было бы не есть. Мне и без того было достаточно приключений, чтобы еще рисковать своим здоровьем.
- Ну, - сказал он, раздраженно хмыкнув,- мне следует представить вас другим. Ведь вы же не относитесь к числу этих ни на что не годных бездельников, мистер Холмс?
Я покачал головой.
- Хорошо. Потому что здесь вас заставят работать до седьмого пота и заездят до смерти.
Учитывая судьбу моего предшественника, я буду надеяться, что это утверждение не окажется пророчеством.

@темы: Тайна Тэнкервилльского леопарда, Westron Wynde

15:39 

Сегодня фейсбук принес кое-что новенькое

Ну во-первых, на ютубе появился "Макбет" 1960 г с Джереми в роли Мальколма. Качество, правда, VHS, но это же раритет, так что рекомендую



И еще фотка, может, и известная, но хорошего качества и с пояснительной надписью)



In today's Daily Mail an insert celebrates the 'Most Glamorous Royal Wedding of all.' May 6th 1960 between Princess Margaret and Anthony Armstrong Jones. Jeremy and Anna were on the guest list.
'there did seem to be a somewhat rigid demarcation line between - if you will pardon the expression, I use it only because it strikes me as apt - the Gentlemen and the Players. Under Players, I classify the actors and the other creative artists, all of whom were ushered through the Poet's Corner door. That way came Mr Noel Coward, looking more royal than any duke. In Poet's Corner were placed Mr Armstrong Jones's former girlfriend Miss Jacqui Chan, the actress Anna Massey (wearing the brightest hued outfit of them all, a livid lime green which set off her red hair) Sir Michael and Lady Redgrave, and Mr Peter Hall with wife Leslie Caron.'
There is no mention of Jeremy but he was there as this picture provides evidence for their arrival. By courtesy of Rex Features.

@темы: Джереми Бретт

16:34 

Кое-какие заметки о докторе Уотсоне



аноним спросил(а):

Just seen your post about what Holmes saw in Watson, but what did Watson see in Holmes?


a-candle-for-sherlock ответил(а):

I mean, Watson himself has more than a bit to say on the subject. But I would say:

Watson was depressed and anxious and lonely. Holmes is enthusiastic, he’s eager, he’s brilliant, he’s unselfconscious; he talks to Watson the way you talk to a friend from the moment he sees him. He’s a mess. He forgets to eat. He needs picking up after. He makes Watson feel better about his own messy existence.

He’s passionate and principled and anarchic and endlessly unexpected. He is mysteries within mysteries. He’s BEAUTIFUL.

He notices Watson; respects Watson. He wants him around. He teases him and praises him. He pays attention to him, plays for him when he’s weary, takes him out, tucks him up, walks with him, begs for his company in everything.

He looks after Watson, grounds him. He talks about him constantly as “my boy, my dear doctor, my Watson,” and someone who calls you “mine” is a revelation to someone as alone in the world as John Watson.

He is chaotic. He undermines the prevailing opinion of society by not giving a damn about it. He pursues what fascinates him, fights for what matters to him, and thumbs his nose at anyone who expects his respect for their position alone. He looks at everything upside down and sideways. He makes the world seem less bound to be the way it is. He gives Watson a new life that’s less about solid career choices and more about magic, at a time when the world had started to seem terribly, crushingly unmagical.

He trusts Watson. He believes in Watson in all the ways he needs most to be believed in: that he is a good man, a decent man, a brave and a capable one, a good doctor and a friend. He believes in other things, things that Watson might have lost sight of somewhere in Afghanistan–justice, kindness, mercy, an underlying love evident in the loveliness of the world. People looking out for people just because they can.

He’s tenderhearted; he blushes and tears up when he’s praised, asks forgiveness when he fails, starts to shake when Watson’s wounded. He gets depressed, and lonely, and admits it; he tells Watson when he needs him.

He makes beautiful things; music and truth. And he loves, could love, no one else in the world as he loves John Watson.


witch-lock
The thing those who wish to undermine or diminish the depths of the relationship between Holmes and Watson are wont to forget is: Watson is integral. He’s the narrator; the one who allows the story to be. Without Watson, there is no Holmes as we know him. Without Holmes, Watson has no story to tell. Their lives are inextricably twined throughout history. These two men are linked at such a core level that it has become that one cannot be without the other. Without Watson, all that remains for Holmes is the 7 percent solution. Without Holmes, Watson has no stories to tell. There is no story without the both of them, together.

The connection these two characters have shared throughout time is nearly unparalleled. They exist alongside timeless duos that have captivated us for years upon years; duos such as Romeo and Juliet, Achilles Patroclus, Elizabeth and Darcy, Cupid and Psyche, Lancelot and Guinevere, and other pairings immortalized in time. Holmes and Watson maintain their place amongst them, for who knows Watson without the detective, and Holmes without his Boswell? And born from their dynamic we have known new duos that are iconic in their own right.

This is a story that has never stopped being told, a story that for some reason has lived on in the world. What reason, then, have the words of Doctor Watson about the life shared with his bohemian friend captivated us so? Why through his eyes have we grown to love this detective so reverently and made him immortal? What about his narratives have created such affection within us? What was it we collectively read in between the lines of Watson’s adventures, to endear ourselves to them so?

There is a reason countless adaptations search for the heart of Holmes. It is indeed there, you can see it illuminated in each line of the stories Watson’s tells. The story is their’s. Wether solved or left cold, cases reach a conclusion. Clients take their leave and new ones arrive. Mysteries and adventures pass, separation is fleeting, and one thing always remains.

Holmes and Watson will always return to Baker Street; wives and falls will come, but to 221b these men will make their pilgrimage. There in those rooms they forever remain. Always, #sherlockholmeslives means #johnwatsonlives. Always, “Here dwell together still two men of note. Who never lived and so can never die . . . Here, though the world explode, these two survive.”

@темы: Джон Уотсон, исследования

21:44 

Тайна Тэнкервилльского леопарда. Глава 1

Опыт учит нас, что главная причина всех бедствий, от которых страдает человечество, заключается в любопытстве.
Меня оно привело к двери ничем не примечательного морга одной из самых скромных лондонских больниц. В этом помещении, облицованном плиткой, стоял тяжелый запах запекшейся крови и свежесваренного кофе; первый исходил от покрытого простыней трупа, лежавшего на низком столе, а последний – из чашки, которую держал в руках присутствующий здесь доктор. В этой сцене было что-то жуткое, впрочем, так же, как и в той тайне, что привела меня сюда в этот январский день 1878 года.
- Мистер Майкл Хардинг, - сказал инспектор Лестрейд, который смотрел на покрытые простыней останки, низко опустив голову. – Или, по крайней мере, то, что от него осталось.
Полицейский хирург, пожилой человек в очках с толстыми стеклами, растрепанными седыми волосами и слегка нервными манерами, даже не пытался предложить нам свою помощь и открыть лицо несчастного джентльмена. Так же, как и его помощник, темноглазый молодой человек с усами, сидевший на табуретке возле умывальника и методично жевавший печенку с беконом, лежавшую на металлическом подносе, которую он нарезал при помощи скальпеля. Я предположил, что фарфор трудно было найти в этом уединенном уголке больницы, ибо никто бы не стал пить чай из стеклянной плоскодонной фляги, если бы под рукой была чашка.
Добавить к этому еще довольно большого черного с подпалинами пса, жующего в углу кость, настороженно наблюдая за нами, и вас не удивит моя полная уверенность в том, что мои сомнения были небеспочвенны. Меня заманили сюда, пообещав довольно необычное дело, и я явился, но лишь для того, чтоб оказаться в обществе людей, настолько равнодушных к зрелищу ужасной смерти, что это не заставило их отказаться от своей трапезы, и превративших оказавшиеся под рукой хирургические инструменты в импровизированные столовые приборы. Оставалось только надеяться, что еда пса была приобретена у почтенного мясника, а не принадлежала какому-то несчастному, сошедшему в могилу без значительной части ноги.
Но в этом деле Лестрейд почему-то был более брезглив и вежливо вывел полицейского хирурга , доктора Уорвика, из его летаргии с тем, чтобы тот снял покров с покойного мистера Хардинга. Тот подчинился, и мы уставились на совершенно изувеченный труп.
Когда я в последний раз имел сомнительное удовольствие лицезреть перед собой мертвое тело, оно принадлежало старику, бывшему некогда артистом на трапеции, который разбился насмерть, совершив перед тем целый ряд убийств в театре Хокстонского Ипподрома. Ранения были достаточно жестокими, чтобы изменить его почти до неузнаваемости. Мы были избавлены от мрачного упрека, который всегда таится в застывшем взгляде умершего, пока кто-нибудь милостиво не закроет навеки его глаза. В увядших чертах его лица мы не смогли распознать следов мучительной агонии, появившихся на нем в минуту падения. Нам удалось быстро прикрыть тело и не видеть обломков костей, выступавших сквозь распоротую кожу, или разбитых зубов, скрытых за окровавленными губами.
В этот же раз провидение не избавило нас от подобного зрелища. Покойный Майкл Хардинг, молодой человек лет двадцати, встретил свой конец, ясно осознавая, какая его ждет судьба. Глаза были все еще открыты, но взгляд теперь был затуманен смертью и направлен куда-то в небо, словно он безмолвно взывал к творцу быстрее отпустить его душу на волю. Был виден оскал его зубов, на губах запеклась кровь, а на левой щеке виднелся мазок крови, вытекшей у него изо рта.
На лицо было страшно смотреть, но еще более ужасным был вид его горла, или, вернее, того, что от него осталось. Оно чем-то было разорвано пополам с такой силой, что голова и туловище теперь были соединены друг с другом лишь кожей и волокнистыми сухожилиями. Кровяные сосуды безжизненно висели, словно праздничные ленты после дождя. Часть трахеи отсутствовала, вырезанная чем-то настолько острым, что она была вырвана одним ударом. И что бы это ни было, этим оружием также была сломана спина и две ее разрубленных части теперь находились под странным углом по отношению друг к другу.
Заставляя себя смотреть на обнаженный торс и не обращать внимания на разрезы, сделанные уже во время посмертного обследования тела, я увидел, что все оно было покрыто большими царапинами, как будто кто-то раздирал и взрезал его плоть. С торса эти отметины переходили и на его руки и заканчивались одним большим разрезом на тыльной стороне его правой ладони. Выше, на запястье на багровой плоти виднелись пятнышки порезов, и ту же самую картину можно было увидеть на другой руке.
Если поверить тому, что сказал мне Лестрейд, то этот несчастный был до смерти растерзан леопардом. Что было достаточно редким случаем, но поскольку это случилось в респектабельном клубе в центре Лондона, и леопард, о котором шла речь, уже некоторое время был мертв, то мой интерес к этому делу естественно возрос. Как я и сказал, всему виной любопытство.
- Скверно, да? – размышлял вслух Лестрейд.- Я, конечно, слышал рассказы о несчастных, которым перегрыз горло какой-нибудь дикий зверь, но и помыслить не мог, что увижу это на Пиккадилли.
Где-то сзади ассистент громко рыгнул. Я почувствовал, как мои внутренности сжались, и попытался подавить подступающую к горлу тошноту.
- О, но он умер вовсе не от этого, - беспечно заметил полицейский хирург.
Лестрейд ошеломленно уставился на него.
- Вы хотите сказать, что с вырванной трахеей он как ни в чем не бывало прогуливался по Лондону? Что вы пытаетесь сказать мне, доктор? Что он имел неосторожность быть задавленным какой-нибудь повозкой?
- Как же тогда он умер, доктор Уорвик? – спросил я.
Доктор вопросительно посмотрел в мою сторону.
- А вы…?
- Племянник Главного Констебля, - быстро ответил Лестрейд, прежде, чем я успел открыть рот. – Троюродный, со стороны мужа сестры жены брата его матери.
Я понял, что инспектор не хотел, чтобы этот любознательный малый узнал настоящую причину моего присутствия здесь. После того, как я дал ему разгадку всех таинственных убийств в мюзик-холле, что, как я узнал из «Дейли телеграф», он полностью приписал себе, Лестрейд обратился ко мне с предложением , чтобы время от времени я оказывал ему неофициальную помощь в качестве детектива –консультанта. Я согласился, и он, не долго думая, сообщил мне о своих нынешних трудностях.
Если у меня и были какие-то предчувствия, что я готов пойти на поступки, унижающие мое достоинство и мое искусство наблюдательности и дедукции ради прославления других, то они тут же были отброшены ввиду особой необычности этого дела и того факта, что Лестрейд был настолько щедр, что в минуту нужды оказал мне финансовую помощь. У меня в кармане все еще находились остатки от его двух фунтов, суммы намного превышающей тот разумный предел, который он мог позволить себе предложить безответственному молодому человеку, имеющему склонность жить не по средствам.
Я решил отплатить ему тем же, так как старая мудрость, что «в долг не бери и не давай» актуальна сейчас, как никогда. Теперь я чувствовал себя обязанным помочь ему, ведь он, вероятно, на несколько вечеров будет лишен сытного ужина. Это никуда не годится. Я собирался ответить ему на его любезность, когда смогу, даже если мне придется выпрашивать деньги у своего старшего брата – такое унижение личного достоинства, на которое я готов пойти лишь в особо серьезных случаях. А между тем, я надеялся, что мое финансовое положение улучшится каким-то иным способом, избавив меня от необходимости прибегать к таким мерам.
Размышляя таким образом, я решил, что не буду возражать инспектору на людях, поэтому столь беспечно согласился на временное родство с одним из его начальников. Я был не вполне уверен, что такое дальнее родство, как он описал, заслуживает особого внимания, поэтому разумно не дал полицейскому хирургу возможности задавать мне слишком много вопросов.
- Главного Констебля? – переспросил доктор Уорвик. – Вы хотите пойти по его стопам?
- Да, что-то вроде того, - сказал я. – Хотя я нахожу вашу работу гораздо более интересной, доктор, вот почему я попросил инспектора Лестрейда позволить мне сопровождать его сегодня. Надеюсь, я не слишком вам помешаю.
Искусство лести – это мастерство, которое надлежит развивать, ибо с его помощью можно добиться потрясающих результатов даже от самых неприятных субъектов. Справедливости ради следует отметить, что доктор Уорвик прямо таки расцвел от похвалы. Он поднялся, поправил очки и его старые глаза так и засияли.
- О, ну что вы, - радостно произнес он.- Нет, вы ничуть не мешаете, молодой человек. Напротив, мы очень рады вашему присутствию. К нам не часто заходят посетители. Да, да, это так. Вы должны простить этот ужасный вид. У нас был нелегкий день, и вот только что выдалась минутка, чтобы съесть ланч. Обычно, здесь не бывает такого беспорядка, не правда ли, инспектор?
- Это из-за характера смерти мистера Хардинга? – подсказал я.
- А, да, полагаю, вы найдете это весьма интересным. А с точки зрения медицины, он умер от состояния, которое мы называем пневмотораксом.
- Вы хотите сказать, что у него было что-то вроде болезни? – спросил Лестрейд.
- Нет, инспектор, его смерти предшествовало проникающее ранение в грудь, которое вы могли бы назвать «всасывающим ранением в грудь» из-за звука, который при этом раздавался, - объяснил доктор Уорвик. – Воздух собрался в его плевральной полости и разрушил его правое легкое. Понимаете ли, обычно, давление в легких сильнее, чем в плевральной полости, которая их окружает. Если воздух проникает в эту полость, давление изменяется. В результате , легкое не может расширяться как следует и разрушается.
Он указал на четыре отметины на груди Хардинга и просунул свой мизинец в один из самых больших разрезов так далеко, как только мог, чтобы продемонстрировать глубину раны. Лестрейд побелел и отвернулся, прикрыв рот платком; кажется, его стошнило.
- Вот в чем проблема, - сказал доктор, вытерев палец об свой уже промокший передник. – Позволю себе заметить, что он бы мог выжить, если бы кто-то не попытался помочь, закрыв чем-то рану. К несчастью для него, в результате этого воздух попал в плевральную полость. С каждым вдохом его сердце и кровеносные сосуды все более сжимались под давлением и, в конце концов, перестали работать.
- Как вы можете быть уверены в том, что это было причиной его смерти? – спросил я. – У него есть и более тяжелые раны.
- Потому что его губы посинели. Если бы его горло не было повреждено, то я уверен, что вы бы увидели тогда растяжение яремных вен – новое доказательство этого состояния. И потом было очень мало крови и вокруг тела, и на его одежде, что могло быть результатом обескровленности, если сперва удар был нанесен по его горлу.
- А чем могла быть нанесена рана в грудь?
- Чем-то длинным и острым и с отточенным острием.
- Зубами, - предположил ассистент. – Большими зубами.
- Ах, да, - спокойно сказал доктор Уорвик. – Теория о леопарде. По вашему требованию, инспектор, мы обследовали животное, о котором идет речь, и я рад подтвердить, что он совершенно точно мертв. Должен сказать, это чудесный образчик искусства чучельщика, хотя, кажется, в нем есть моль, и этим вопросом нужно незамедлительно заняться.
Я взглянул на смущенного Лестрейда.
- Это предложил Главный Суперинтендант, - сказал он. – Лично я совершенно в это не верю.
- Ну вот, пожалуйста, - сказал доктор, снимая простыню с тела, лежавшего на противоположном столе. – Он великолепен, не правда ли?
Полагаю, что при жизни этот зверь представлял собой потрясающее зрелище, после смерти же он был интересен в гораздо меньшей степени. Тусклый желтый мех с проплешинами, усеянный разбросанными по шкуре пятнышками, был натянут поверх каркаса и набит так, что это несколько искажало правильность очертаний. Передние лапы располагались ,таким образом, словно зверь готов был к нападению; словно бы в бесконечном зверином рыке пасть была открыта, обнажая четыре огромных клыка, сейчас измазанных кровью его предполагаемой жертвы. Я поднес ,было, палец к одному из этих клыков, которые якобы нанесли убитому смертельную рану, но Лестрейд схватил меня за руку.
- Осторожнее, он может укусить, - сказал он тоном, который казался шутливым лишь отчасти. – Помните, он все еще наш главный подозреваемый.
- Лестрейд, этот леопард давно уже мертв. И это может вызвать у меня чесотку, но и только.
- Все равно, - предостерегающе сказал доктор Уорвик, - осторожность не помешает. Вот почему я взял сегодня с собой Бэзила. – Он указал на пса. – Просто на всякий случай, - произнес он, понимающе подмигнув. – Собаки в таких делах понимают. Есть многое в небесах и в преисподней, не правда ли, Лестрейд? Взять хотя бы это дело с человеком-единорогом в прошлом году.
Послушать инспектора и доктора Уорвика, так можно подумать, что век просвещения еще не настал. Те научные мужи, что боролись за то, чтобы освободить умы от средневековых суеверий, должно быть, переворачиваются в своих гробах, слыша этот разговор.
Из этих соображений я попытался вернуть беседу на более рациональную почву.
- Человек-единорог? – язвительно спросил я. – Должно быть, я пропустил это дело.
От Лестрейда не укрылся иронический тон моего вопроса.
- Вам надо было бы побывать там, чтобы понять. Двое детей нашли на берегу Темзы , у Лондонского моста человека. У него из груди торчал длинный, витой рог, и поэтому в газетах его назвали «Человек-единорог».
- С вашей легкой руки, насколько я помню, - весело заметил доктор.
Щеки Лестрейда окрасил яркий румянец.
- Мои слова неверно истолковали. Я тогда был все еще в мундире полицейского, репортер спросил меня, как умер этот человек, и я, шутя, сказал ему, что он был пронзен. – Он заколебался. – Я сказал ему, что это сделал единорог. Главный Суперинтендант был не слишком доволен, когда на следующее утро проглядывал газеты. После этого фиаско мне понадобился еще один год, чтобы получить производство в чин Инспектора.
- Ничего удивительного, - сказал я. – Горло того человека также было растерзано?
- Теперь, когда я об вспомнил, то думаю, что , да, - сказал доктор. – Если вам это поможет, то я могу свериться со своими записями по делу.
- Поможет, - подтвердил я. – Он мог также умереть от пневмоторакса?
- Трудно сказать. У него сильно пострадала грудная клетка из-за этой колотой раны. – Он выжидающе посмотрел на меня. – Может, вас еще что-то интересует?
- Могу я взглянуть на одежду мистера Хардинга?
Ассистент оторвался от своего обеда и принес узел, который бросил на стол. Я копался в окровавленных предметах одежды, пока не нашел рубашку этого несчастного. Прорехи и дыры совпадали с соответствующими отметинами на теле, но помимо этого в них было нечто любопытное. Среди четырех параллельных разрывов, один – был чистый разрез, тогда как три других имели неровные разорванные края, словно оружие, которым были нанесены раны, затупился. Красные пятна вокруг самого прямого из этих разрезов, говорили о том, что он был нанесен, когда Хардинг был еще жив.
Вызвав большую интерес доктора, я сверил свои находки с тем, что было на теле, и вновь нашел и там один образцовый разрез и три выемки с рванными краями. Доктор даже предложил мне свою лупу, чтобы лучше рассмотреть раны, а потом любезно предложил мне оставить эту лупу себе. Считая, что находится в обществе племянника Главного Констебля, он, видимо, надеялся, что такой подарок помог бы ему повернуть колесо фортуны в свою сторону.
Я закончил свое исследование и убрал лупу в карман. Мистер Хардинг был молод, здоров, и, тем не менее, умер весьма мучительной смертью. Я не мог больше вынести его взгляда. С позволения доктора я закрыл ему глаза и вновь опустил на голову простыню.
- Теперь вы отдадите тело семье? – спросил я.
- У него никого не было, - сказал Лестрейд. – Насколько нам известно, он был один-одинешенек.
- Кто тогда дал позволение на посмертное вскрытие?
- Главный Суперинтендант. Он сказал, что это необходимо.
- Не могу с ним не согласиться. Что ж, хорошего вам дня, доктор Уорвик. Спасибо, что уделили нам время.
Я приложил все силы, чтобы не поморщиться, пожимая его протянутую руку.
- Рад был познакомиться с вами, сэр, - сказал он. – Надеюсь, вы не скажете вашему дяде о некотором нарушении профессиональной этики с нашей стороны? Понимаете, обычно, мы не приносим сюда еду.
- Конечно, нет, - заверил я его. – Собственно говоря, он неодобрительно относится к моему приходу сюда, и я был бы очень благодарен, если бы это осталось между нами.
Покончив с любезностями, я вышел на улицу и , ожидая Лестрейда, прочищал свои легкие от удушливого запаха этого заведения. Когда он, наконец, присоединился ко мне, по выражению его лица я понял, что он знает, что будет дальше.
- Скажите, инспектор, это дело поможет вам оправдаться в глазах вашего начальства? – спросил я тоном прокурора.
Он мрачно кинул.
-Боюсь, что так, мистер Холмс. Комиссар Джеймс хочет, чтобы подобные разговоры о сверхъестественном пресекались в зародыше, и он оказывает давление на Главного Суперинтенданта, требуя быстрого завершения расследования. И памятуя о деле этого человека-единорога в прошлом году и деле убивающего призрака за полгода до этого, он хочет, чтобы это дело было быстро закрыто, до того, как начнутся толки.
- Что еще за убивающий призрак?
- Призрак выбросил одного человека из окна третьего этажа в Мейда Вейл. Он упал на остроконечную изгородь и умер на месте. Во всяком случае, так говорят.
- Еще одно ранение в грудь?
Лестрейд поднял на меня взгляд.
- Вы думаете, между ними есть какая-то связь?
- Три человека мертвы, у всех троих похожие ранения, погибли от рук убийцы, недосягаемого для правосудия? Я бы сказал, неладно что-то в королевстве Датском, не так ли, Лестрейд?
- Не говорите мне еще и о Датском королевстве, - буркнул он. – У меня достаточно проблем и здесь.
Я решил пропустить это мимо ушей.
- Так почему вам поручили это дело? Наверняка, лучше было бы выбрать кого-нибудь из более опытных инспекторов.
Его тон резко изменился.
-Если вы не достаточно хороши в своей профессии, мистер Холмс, вам не получить чин инспектора - возмущенно произнес он . – Я был лучшим среди множества других и я заслужил это, несмотря на это недоразумение насчет единорога. Для старика была невыносима сама мысль дать расследовать мне дело Хокстонского Ипподрома, и его совершенно выбило из колеи, что я так хорошо с ним управился.
- Вы?
- Ну, мы, - признал он, пожав плечами. – По правде говоря, он ищет достаточное основание для того, чтоб меня уволить и надеется, что это дело как раз для этого подойдет. И это как нельзя не кстати, когда в следующем месяце у жены должен родиться наш третий ребенок.
Я и так чувствовал себя неловко из-за того, что взял у этого человека деньги, чтобы покрыть свои долги. Теперь, когда я узнал о его семейных обстоятельствах, это лишь усугубило мое чувство вины. Я порылся в кармане, и, вытащив оставшуюся там однофунтовую банкноту протянул ее инспектору.
- Лестрейд, возьмите эти деньги назад. Я обойдусь. Вы явно нуждаетесь в них больше, чем я.
Он отверг мое предложение самым решительным образом.
- Нет, сэр. Мы же договорились, что это я просто дал вам взаймы. Кроме того, я считаю это инвестицией. Я не могу позволить себе лишиться работы только из-за того, что у какого-то болвана произошла стычка с набитым опилками леопардом. И ваше участие в этом деле вполне стоит пары фунтов.
- Очень хорошо, - сказал я.- Что вы можете мне сказать об этом Майкле Хардинге, помимо того факта, что он сирота, не курил и работал стюардом в том клубе, где встретил свой печальный конец?
Лестрейд рассеянно заморгал.
- Как вы узнали это , мистер Холмс?
- У него были отличные зубы без единого пятнышка от табака. Среди его вещей я нашел пару белых перчаток, таких, которые обычно являются одной из принадлежностей костюма стюарда. Потом еще жилет из черного сатина, который стоил значительно больше, чем он обычно мог себе позволить, следовательно, он, видимо, был частью его униформы. Где еще он мог бы быть так одет, кроме как по месту его службы?
- О, вы совершенно правы. Хардинг был младшим стюардом в Тэнкервилльском клубе. Где и был найден рано утром в таком же виде, как и сейчас, он лежал в Зале охотничьих трофеев, рядом с ним лежал леопард и оба они были покрыты кровью.
- Тэнкервильский? Я такого не знаю.
- У него множество членов. Кандидат, желающий вступить в клуб, должен быть военным, служащим в армии или находящимся в отставке, и проявлять интерес к охоте на крупного зверя. Для принятия в члены клуба претенденты должны внести свой вклад в коллекцию клуба, представив один из своих охотничьих трофеев.
- Так леопард, как я понимаю, был одним из этих трофеев?
- Радость и гордость клуба, подарок какого-то майора или кого-то еще… Они хотят получить его назад.
- Это волнует их гораздо сильнее, чем эти случаи ужасных убийств?
- Вы будете смеяться, - совершенно серьезно сказал Лестрейд, - но есть люди, которые относятся к этим разговорам о воскресших мертвецах очень серьезно.
- А что говорят члены клуба?
- Несчастный случай. Один из них сказал, что леопард, должно быть, упал на Хардинга, когда он его чистил. Честно говоря, мистер Холмс, как только они увидели меня, то, как воды в рот набрали. И они, и прислуга. Я уверен, что там творится что-то подозрительное, но что, я хоть убейте, угадать не могу.
- И как раз туда я и устроюсь.
- Именно. Я уговорил Главу Комитета клуба принять вас в штат прислуги. Я сказал , что в его интересах будет согласиться на это, в противном случае множество полицейских в грубых ботинках будут топать по всему его драгоценному паркету. Он обещал хранить все в секрете от других членов клуба.
Я отметил, что Лестрейд заключил все эти договоренности, не проконсультировавшись предварительно со мной. Должно быть, он был уверен в своей способности убеждать.
- Понимаете, - продолжал он, - я не думаю, что это было преднамеренное убийство. Хардинг был незначительным лицом , практически никем. И то, что произошло, должно быть предостережением для кого-то другого.
Услышав эту версию событий, я покачал головой.
- Какова тогда ваша теория, мистер Холмс? – спросил он.
- Я считаю, что Майкл Хардинг был замучен до смерти. Кровоподтеки на его запястьях указывают на то, что пока это происходило, он был крепко связан. Когда они добились, чего хотели, его рана в груди была закрыта, и воздух, попавший внутрь, убил его. Тело было исцарапано, чтобы скрыть повреждения, нанесенные ему во время пытки, а горло было повреждено, чтобы придать этой трагедии оттенок загадочности, согласно замыслу убийцы, который хочет, чтобы мы считали, что во всех его преступлениях повинны духи и мистические существа. То, что Хардинг остался в Тэнкервилльском клубе – очень важно. Либо убийца уверен, что сможет избежать правосудия, либо поимка его больше не волнует. Совершенно явно, что Тэнкервилльский клуб – то место, где мы должны сосредоточить свои поиски. Поэтому я охотно принимаю ваше предложение, как бы неприятна не была мне мысль оказаться в роли домашней прислуги.
Во время моей речи челюсть Лестрейда опускалась все ниже и ниже, и наконец, он просто раскрыл рот от ужаса.
- Вы уверены в том, что сказали?- спросил он. – Если вы правы, то это просто гнусность.
- Убийство, инспектор. И поэтому за него убийца понесет самое суровое наказание, какое только предусмотрено законом.
- Выбросьте всю эту идею из головы, мистер Холмс, - твердо сказал Лестрейд. – Это слишком опасно. Я не хочу, чтоб с вами случилось то, что произошло с Хардингом. Я не хочу, чтобы на моей совести была ваша гибель.
- Я окажусь в опасности только если узнаю то, о чем знал Хардинг. Соберитесь с духом, Лестрейд. Возможно, в конечном итоге окажется, что все это не имеет никакого отношения к Тэнкервилльскому клубу. В этом случае нам придется найти другой способ, как обеспечить вам продолжительный срок пребывания в Скотланд Ярде!

@темы: Westron Wynde, Тайна Тэнкервилльского леопарда

13:20 

В голове крутится фраза Холмса: "Вот так начнешь изучать фамильные портреты..." Вот так и у меня: хотела только найти в сети знакомые иллюстрации, а оказалось... Но начну сначала.
В общем это опять что-то из детства. Маленький рассказ про одну из своих любимых детских книг.



Еще когда я не умела толком читать, дед часто мне рассказывал сам какие-то сказки и истории. Истории из своего детства - мне бы, конечно, слушать внимательнее - ведь сейчас думаешь, это же какая старина! Наверное, надо было расспросить потом подробнее, но потом я была подростком, совсем не трудным, но тем не менее, все у нас стало сложнее. И загадок в истории моей семьи больше, чем достаточно. Но не будем о грустном...
Но тогда мне все-таки было интересно, и я помню рассказ о том, как дед, как старший брат, остался в доме на ночь один с младшими детьми, а к ним ломилась какая-то цыганка. И еще он рассказывал, как его приятеля по школе (церковно-приходской!) на Законе Божьем священник ругал за то, что он читал молитву, как стихотворение ( я, правда, тогда в это не врубилась), а надо было с каким-то особым придыханием)
Но кроме этих историй дед еще рассказывал сказки. Точно помню , что рассказывал про Ивана Царевича. Причем по моим просьбам, рассказывал, явно, не раз и не два)) И совсем также, как сказку он рассказывал мне и "Принца и нищего". Я ее как-то так и воспринимала. Сейчас припоминаю, что дед рассказывал ее как-то по своему, не фига уже не помню, но когда я потом читала, то поняла, что в книге все слегка по-другому. Это было мое первое знакомство с этой книгой.
Потом позже я ее прочитала. Но книга, которую я читала, была не совсем обычной. Мне , наверное, было лет девять. У меня сейчас впечатление, что ее кто-то нашел где-то в шкафу в каких-то вещах и отдал мне. Она была в самодельном коричневом переплете. Дед,кстати, был мастер на все руки и бывший переплетчик (но не только) и у меня до сих пор есть несколько старых книг, переплетенных им и подшивки "Веселых картинок" и "Мурзилки".
Так вот, книга начиналась не с начала. Отсутствовало несколько глав. Но поскольку по рассказам деда я имела представление с чего все началось, я попыталась читать. "Попыталась " потому, что книга была старая, с буквой "ять", совсем другой орфографией и довольно своеобразными иллюстрациями, которые уже местами были раскрашены моей мамой, когда она была маленькая, а потом и я приложила руку к этому творчеству. Это, конечно, было настоящее варварство...
Мне кажется и сам этот старый стиль книги наложил на нее какой-то оттенок старины и чего-то подлинного.


"Милордъ", "Гендон-голлъ" вместо Гендон-холла. Леди Эдит была вообще напечатана как-то по-хитрому - на конце слова было не "т", а какой-то интересный знак, который сейчас встречается в транскрипции. Видимо, так переводили сочетание "th".
Я думаю, что если б я первым прочла какое-то другое издание, то, наверное, оно не возымело бы такого впечатления. Какие-то фразы стали для меня крылатыми. И если я вдруг говорю про себя "Ну, что...", то потом всегда добавляю "... мой принц, милорд Эдуард")) Это была первая фраза короля


Вообще, для меня это было первое знакомство с Англией. Тауэр навсегда связан в моем подсознании с "Принцем и нищим". И многие лондонские названия - Чипсайд, Саутворк, Темза - все началось оттуда.
Ну, и иллюстрации








Некоторые из них для меня неотделимы от надписей, которые были под ними


"О! Том Кенти, рожденный в лачуге, взращенный в лондонских зловонных канавах, близко знакомый с лохмотьями, нищетою и грязью, — какое зрелище представлял он собою!"


"Принцессы целовали ему руку, прощаясь"

Немного позже , как-то на Новый Год мне подарили новую книгу "Принц и нищий", и я, наконец, прочитала ее начало) Книга была красочно оформлена художником Лемкулем, это прекрасный детский художник, сейчас его рисунки вызывают у меня ностальгию. Но тогда, после классических иллюстраций Меррила (как я сегодня узнала), мне они казались какими-то карикатурами. Вот для сравнения одна и та же сцена





Ну, и хочу сказать, что так же, как Х1Х век для меня это Холмс, ХVII-й - Атос, так и ХVI-й век в Англии для меня всегда связан с этой книгой. Генрих VIII, королева Елизавета для меня изначально герои "Принца и нищего". Помню, как позже из какого-то журнала узнала подробности рождения вышеупомянутого долгожданного принца. Когда лекари сказали, что положение королевы очень серьезно и спросили короля, кого им спасать- мать или ребенка. Король закричал: - Спасайте ребенка! Женщин я найду сколько угодно!

А сегодня полезла я в интернет искать иллюстрации, чтобы узнать имя художника и нашла на Озоне следы пребывания самой книги www.ozon.ru/context/detail/id/4006827/
И просто обалдела: 1901 год! Правда, было еще издание с этими иллюстрациями 1941 года, но, кажется, там уже нет этих старых букв, по крайней мере, в той копии, что я нашла в сети. И в конце книги как раз есть что-то вроде рекламы вот этой "Золотой библиотеки". Надо будет глянуть, что там написано.

@темы: книжки, про меня

09:54 

Давненько я не была на фейсбуке...



Кто точно с Джереми на фотке не знает, кажется, и тот кто запостил это фото

@темы: Джереми Бретт

11:23 

Священные улики. Инструкции Мастера

Возвращаюсь потихоньку к "Священным уликам". Сегодня выложу лишь небольшое вступление к большой части "Инструкции Мастера", которую сам автор называет сердцевиной всей книги. Ни о чем особенном тут не говорится, это просто переход к новой части.

Инструкции Мастера
Должно быть, худшим соседом по квартире всех времен, был мистер Шерлок Холмс, который хранил табак в носке персидской туфли, в любое время суток проводил зловонные химические опыты, салютовал своей королеве, выводя про помощи пуль на стене своей квартиры на Бейкер-стрит ее вензель V.R., и, вообще, отличался довольно беспорядочным и эксцентричным образом жизни.
Но для верного Джона Уотсона, самого известного в литературе соседа по квартире, самым худшим было то, что ему часто демонстрировалась его собственная медлительность в умственном отношении. Доктор Джон Х. Уотсон не глупец, но он понимает, что, будучи партнером Холмса в их совместных приключениях, ему снова и снова будет это демонстрироваться. «Я не считаю себя глупее других, но всегда, когда я имею дело с Шерлоком Холмсом, меня угнетает тяжелое сознание собственной тупости.» Фактически это старый писательский трюк, столь же старый, как благоговейное преклонение людей, задающих свои вопросы Сократу или неспособность учеников Иисуса понять послание их учителя, выдающегося гения с обычной душой, такой же, как у нас с вами. Кроме того, Холмс не может быть учителем, не имея послушного ученика.
В начале первого рассказа «Скандал в Богемии» Холмс совершает свой любимый фокус, с которого часто начинается история. По мелким деталям во внешности, одежде и обуви Уотсона он делает вывод, что его друг был за городом, у него неряшливая служанка, и он вновь вернулся к частной практике. После того, как Холмс подробно объясняет, как сделал свои выводы, Уотсон смеется:
« Когда вы раскрываете свои соображения, – заметил я, – все кажется мне смехотворно простым, я и сам без труда мог бы все это сообразить. А в каждом новом случае я совершенно ошеломлен, пока вы не объясните мне ход ваших мыслей. Между тем я думаю, что зрение у меня не хуже вашего».
Холмс соглашается и произносит одну из самых важных в Каноне фраз:
- Вы видите, но вы не наблюдаете.
Затем он предлагает Уотсону сказать, сколько ступенек ведет в их гостиную.
«- Сколько? Не обратил внимания.
– Вот-вот, не обратили внимания. А между тем вы видели! В этом вся суть.»
Правильный ответ – семнадцать, конечно, факт незначительный, но Холмс твердо настаивает, что каждый из нас должен научиться видеть мир столь же ясно и четко. Уотсон никогда полностью не осознает тот факт, что он живет рядом с человеком, сосредоточенным, как дзэнский мастер, с духовным учителем, который имеет склонность к выслеживанию преступников. Несмотря на увлекательный и легкий язык повествования , Холмс не играет в игры со своим «учением», а скорее устраивает довольно серьезные демонстрации того, как надо смотреть на мир. Эти рассказы, наконец, не просто о разоблачении истинного облика преступников, но и о правильном понимании реальности. Сыщик учит своего друга тому, что буддисты называют «обнаженное внимание».
Старая дзенская история рассказывает о студенте, который вновь и вновь приставал к учителю Ичу с вопросами о сути учения. Мастер пишет кистью слово Внимание. Неудовлетворенный студент спрашивает:
- Что это?
В ответ он пишет : Внимание, Внимание.
Уже разгневанный студент восклицает :
- И что с ним такое?
Написав это слово три раза, учитель спокойно отвечает:
- Внимание значит внимание.
Что подразумевает момент нашего восприятия до того, как заработает мысль, прежде, чем в дело вмешаются наши концепции и уже сложившиеся представления. Обнаженное внимание - это значит, видеть вещи такими, какие они есть. Правда, Холмс постигает то, что видит, благодаря своему великолепному уму, но ,что еще более важно, он воспринимает увиденное с абсолютной точностью , не применяя теорий, которые подгоняют истину под какие-то уже сложившиеся идеи, что приводит лишь к тупиковым ситуациям.
Иисус говорит о таком подходе в Евангелии от Матфея, упоминая о замечании Исайи, что «слухом услышите - и не уразумеете, и глазами смотреть будете - и не увидите». На что Иисус говорит: «Ваши же блаженны очи, что видят, и уши ваши, что слышат, ибо истинно говорю вам, что многие пророки и праведники желали видеть, что́ вы видите, и не видели, и слышать, что́ вы слышите, и не слышали.» Не говоря уже о полиции!
Мы с вами обычно видим все так, как Уотсон. Но Холмс не доволен, он явно считает, что любой может быть проницательным, если будет должным образом смотреть на вещи. Проблема в том, что наше привычное видение можно приравнять к слепоте.
Эту часть можно считать самой сердцевиной книги, в ней описываются пять принципов, извлеченных из Канона, чтобы показать нам, как смотреть на вещи с новым пониманием.

@темы: Шерлок Холмс, Священные улики

10:53 

Тайна Тэнкервилльского леопарда. Пролог.

Итак , лиха беда - начало. Начинаю выкладывать главы фанфика Westron Wynde "Тайна Танкервилльского леопарда"
Но прежде, чем читать его, я бы посоветовала прочитать первую часть этого цикла "Скользкое дело о дрессированном питоне" в замечательном переводе Tenar

archiveofourown.org/works/666751/chapters/12176...

ибо там Холмс знакомится с Лестрейдом и вообще это самое начало этого цикла, который про себя я назвала "Молодой Холмс"

Поясню, на всякий случай, что в этой истории рассказ начинается как бы с конца, такая завлекалочка. А с первой главы уже пойдет повествование. Но не забудьте и прочтите сначала первую часть. Я ее когда-то забраковала и эти замечательные истории чуть было не прошли мимо меня)

Тайна Тэнкервилльского леопарда


Пролог


Я бегу, ибо при столь неравных силах медлить безрассудно. В своем противостоянии этим безжалостным людям я пошел на отчаянные меры, и был настолько безрассуден, что недооценил своих противников. Я не предвидел другого поворота событий, не мог предугадать, что они используют подставное лицо, чтобы поймать своего неосторожного врага. И поэтому я должен спешить, попытаться сбежать из этого дьявольского заведения, и в спешке я сбиваюсь с пути.
Мои шаги гулким эхом раздаются по пустынным коридорам, отбивая четкий ритм стаккато по полированным доскам паркета. Я слышу их у себя за спиной, этих жаждущих крови охотников, идущих по следу. Их крики, и собачий лай привлекают в их ряды и других и они во весь опор гонятся за мной.
Я не оглядываюсь назад. Впереди лестница, и если позволят мои пылающие легкие и мучительно ноющие ноги, я выберусь отсюда и окажусь на улице, там, где черные дела не будут более вершиться в тайне за респектабельными стенами и в подведенных черной сурьмой глазах ,без слов, можно будет прочесть доказательство преступлений, что совершались у ног их обладательницы. Лестрейд уже должен быть там, но если миссия моего посланника не увенчалась успехом, я знаю, они не посмеют поднять на меня руку в столь публичном месте. Ведь даже самый тупоумный из лондонских полицейских не сможет не заметить кровавого убийства, совершенного у него на глазах.
Я бегу, все еще надеясь на спасение. И тут передо мной появляется фигура человека, который должен воспрепятствовать моему побегу. Если я остановлюсь и буду драться, остальные в мгновение ока настигнут меня. Поток моих мыслей устремляется в ином направлении, и я нахожу выход, открытую дверь, в которую тут же вбегаю.
И тут я совершаю промах. В этом гимнастическом зале, пол которого я натирал целую вечность до мучительной боли в спине и коленях, был только один выход, тот через который я вошел. Слишком поздно, я пытаюсь ретироваться и все-таки сбежать. Но они уже здесь, во главе со своим вожаком и мне некуда идти, кроме, как назад.
- Ну, что же, мистер Холмс, - говорит он, выступая вперед, держа в руке трость с вкладной шпагой. – Вы думали так легко ускользнуть отсюда после того, как так опорочили меня? Теперь вы у меня в руках, негодяй!
- Лучше быть негодяем, чем убийцей! – восклицаю я.
Он останавливается и смотрит на меня из-под полуопущенных век.
- Сэр, вы вновь повторяете свои клеветнические домыслы. За тот позор, которым вы запятнали мое доброе имя, я требую сатисфакции!
Его слова были встречены рокотом одобрения из толпы у него за спиной.
- Не бойтесь, в суде у вас будет такая возможность.
- О, нет, мистер Холмс, я требую этого немедленно! Вы забываете, где находитесь, сэр. Это Тэнкервилльский клуб. Здесь действуют другие правила. Здесь мы устанавливаем собственные законы.
Он идет к стойке с фехтовальным оружием. Его рука задумчиво останавливается над рапирой, но потом по его губам скользит зловещая улыбка и он выбирает саблю. Другую бросает мне – я подхватываю ее, чувствуя в руке ее значительный вес.
Прошло уже некоторое время с тех пор, как я держал в руках подобное оружие, и, как ни прискорбно, но последнее время я совершенно пренебрегал моей техникой, хотя позже она и была описана моим другом и биографом, как «искусная». Стоя лицом к лицу со вторым по своему мастерству фехтовальщиком по эту сторону Альп, я бы не стал держать пари, что выйду победителем из этой схватки.
- Дуэль, сэр, - говорит мой противник. – До первой крови, а потом я жду от вас извинений. Если же нет…
Он ласково поглаживает лезвие своей сабли и пробует большим пальцем насколько отточено острие. Это соприкосновение с ребром его оружия, которому предполагалось бы быть тупым, тут же повлекло за собой появление капельки крови на его пальце, к которому он тут же приник губами. Как и пристало военному клубу, здесь применяют настоящее боевое оружие , не предназначенное для спортивных поединков. Зазубрины и выемки, которые я заметил на своем собственном клинке, могли быть сделаны только на поле битвы.
- И я предпочитаю саблю, - говорит он. – Нет, в самом деле, это оружие мужчины. Я вижу, мистер Холмс, вы держите его с привычной легкостью.
- Полагаю, имея дело со мной, вам потребуется приложить больше сил, нежели с вашим последним противником.
- Ха! Но ведь он не был джентльменом. Это был опустившийся мерзавец из отбросов общества, трусливый слюнтяй. А вы, сэр! Волк в овечьей шкуре, насколько я могу судить. Пришли шпионить за нами, а? Но то, что происходит в Тэнкервилле, остается в его стенах, в чем вы скоро убедитесь!
Он подносит эфес к лицу в знак традиционного салюта противников, а потом приноравливает руку к гарде. Я, пользуясь этим, отбрасываю сюртук и жилет, а потом отвечаю на его жест. Не имеет значения, что то, что мы делаем, было запрещено двадцать шесть лет назад; как он сказал, члены клуба Тэнкервилль устанавливают свои собственные правила. К которым относятся запрещенные законом поединки, такие как этот; по довольно высоким ставкам, ибо за его спиной я замечаю, как прочие члены клуба уже заключают пари на то, кто окажется победителем в предстоящей схватке. Он говорит «до первой крови», но я знаю, что ему нужна лишь моя смерть, на меньшее он не согласится.
С любезностями покончено, он нападает на меня, как сумасшедший, выписывая передо мной смертоносную дугу своим клинком. Я вынужден тут же отступить, пятясь, оказываюсь у дальней стены и уворачиваюсь как раз во время, когда его сабля обрушивается на то место, где я стоял секунду назад. Он делает ложный выпад и, когда я парирую его удар, то он всем своим весом нажимает на мой клинок.
Огромная сила этого человека поистине ужасна. Он пристально смотрит на меня безумным взглядом, глаза налились кровью, из полуоткрытого рта вырывается почти звериный рык. Мы отказались от изящных манер в пользу грубой силы. Он намерен взять надо мной верх; если это случится, то будет стоить мне жизни.
Гарды наших клинков сомкнулись, и лишь с большим усилием мне удается высвободить свой клинок и отбросить прочь своего оппонента. Он не сводит с меня горящих глаз, его ноздри раздуваются. Мы кружим друг против друга, как готовые к нападению львы, пока, наконец, отбросив прочь осторожность, он не нападает на меня. Зал наполняется звуками звенящей и скрежещущей стали, пока мы не отходим друг от друга. Его сабля со свистом проносится мимо моего уха и с грохотом падает на пол. Если бы не моя реакция, то он бы снес мне голову.
Он оправляется и начинает фехтовать с безумной яростью. Вновь отступая, я падаю, в спешке споткнувшись об собственную ногу, и растягиваюсь на полу. Он обрушивается на меня; я парирую и каким-то образом ухитряюсь увернуться от смертоносного удара его сабли. Вскочив, я вижу, что оставил на месте падения клок своих волос. При этом последнем ударе я был на волоске от гибели. Становится очевидным, что мои возможности не безграничны.
Ноет плечо и со лба градом течет пот. Я слишком давно не практиковался. Невыносимо даже думать, к чему может привести такое пренебрежение к своим занятиям.
Мы продолжаем кружиться по залу в своем смертельном танце, то нападая, то отступая, но с неумолимой настойчивостью приближаясь к самому дальнему углу. Я спохватываюсь слишком поздно. Ударяюсь спиной об стену и в ту минуту, что я замешкался, перед глазами вдруг мелькает ослепляющий отблеск стали, сабля вылетает у меня из рук, и я чувствую внезапную резкую боль над левым глазом. Мой противник отступает назад и опускает свою саблю, его глаза горят триумфом победы. Что-то теплое течет по моим векам и я стираю кровь, которая грозит залить мне все лицо.
Он победил. Первая кровь пролита. Я проиграл.
Его приятели аплодируют и поздравляют его, но это еще не конец. Он хочет большего. Он поднимает саблю, прижав острие к моему горлу.
- На колени, негодяй, - шипит он сквозь зубы. – Я хочу услышать ваши извинения, мистер Холмс.
- Возможно, но вы их не дождетесь! – заявляю я.
- Вам не следовало совать нос в мои дела, молодой человек, - говорит он.– Нет в мире человека, что пересек бы мне дорогу и дожил до того, чтобы мог похвастаться этим.
- Полиции все известно. У них достаточно оснований для того, чтобы арестовать вас и отправить на виселицу.
Он мрачно смеется.
- Таких людей, как я, не вешают , как обычных преступников.
- И, тем не менее, именно к ним вы и относитесь. Такие, как вы, переоценивают свою значимость.
Его глаза округлились. Именно этого он и ждал все это время.
- Прочь отсюда! – кричит он через плечо.- Мне нужно обсудить с этим мерзавцем одно личное дело.
Остальные с подозрением глядят на нас. Им известно, что значит этот приказ. Как и прежде, они подчиняются. Один за другим, они выходят за дверь , не оглядываясь. У них нет желания стать участниками убийства. Когда последний член клуба выходит, его друзья закрывают дверь и один из них прислоняется к ней, поигрывая пистолетом, который постоянно носит в кармане. На тот случай, если я вдруг каким-то невероятным образом одержу верх, он позаботится о том, чтобы его хозяин был отомщен.
- А теперь, - говорит мой противник. – Берите оружие.
У меня нет выбора. Я вынужден подчиниться.
Я уповаю на быстроту мальчишеских ног и вверяю свою судьбу лучшему из профессиональных сыщиков. Если они подведут меня, я знаю, что не выйду отсюда живым.

@темы: Тайна Тэнкервилльского леопарда, Westron Wynde

02:05 

Хью Эштон Два пузырька

Хью Эштон сейчас довольно известный автор пастишей о Холмсе и считается, что ему прекрасно удается подражать стилю Дойля. Этот рассказ относится к периоду пребывания Холмса в университете и повествование ведется от лица самого Холмса, который и рассказывает все Уотсону.
Интересный момент в начале рассказа героиню называют сестрой матери молодого человека, а потом дальше исключительно сестрой отца. Интересно, это тоже сделано в качестве подражания стилю Дойля даже по части такой забывчивости? Я тоже это обнаружила только, когда все сегодня перечитывала. Решила оставить, как есть)
В принципе, это обычный кейс, который вызвал у меня интерес рассказом об одной очаровательной женщине, упомянутой Холмсом в "Знаке четырех".

Два пузырька

В своих отчетах о приключениях мистера Шерлока Холмса я часто упоминал, что он почти ничего не говорил о своих детских и юношеских годах. Время от времени он упоминал о своих приключениях и делах, которые он расследовал еще до нашего знакомства, и с его слов я рассказывал о некоторых из них.
Однако, мне помнится, что как-то он сказал, что «самая очаровательная женщина, какую я когда-либо видел, была повешена за убийство своих троих детей. Она отравила их, чтобы получить деньги по страховому полису». Так как в отношении противоположного пола ему редко случалось употреблять такой термин, как «очаровательная», его слова зажгли в моей груди искру любопытства. В тот момент это была лишь едва приметная искра, ибо, конечно же, тогда все мои мысли были заняты моей дорогой Мэри, за исключением разве что немедленного благополучного завершения дела, которым мы с Шерлоком Холмсом тогда были заняты. Однако, эти его слова надолго сохранились у меня в памяти, и однажды, когда мы возвращались после расследования одного дела за городом – речь идет о случае, произошедшем в Кингс-Пайленде, связанном с исчезновением фаворита скачек, Серебрянного, – я заговорил на эту тему.
Мы сидели одни в купе первого класса, и просторные равнины Дартмура давно уже остались позади. Я сделал глупость, не купив на станции ни газет, ни какого другого чтива в дорогу, и кажется, Холмс, подобно мне не знал, чем занять свой ум, как часто с ним случалось после успешного завершения дела.
- … Честное слово, Уотсон, никогда бы не подумал, что вы еще помните ту мою фразу, которую я небрежно обронил уже довольно давно, - воскликнул он в ответ на мой вопрос. – Браво, друг мой, вот уж впрямь, браво. Насколько я понимаю, вы очень хотите услышите всю эту историю.
Я с готовностью кивнул, и Холмс начал свой рассказ.
-Это произошло в те времена, когда я еще был в университете. Как я уже говорил вам прежде, я уже начал развивать и усовершенствовать свои способности к наблюдению и умению построения выводов на основе этих наблюдений. Как вы легко можете себе представить, это возбуждало немалое любопытство среди моих однокашников, и они постоянно устраивали мне небольшие проверки, заключая между собой пари, смогу ли я разрешить очередную поставленную ими задачу.
Таким образом, благодаря постоянному испытанию своих талантов, я накопил много знаний, в том числе и практических, для получения которых каким-то иным способом потребовался бы не один год занятий. Могу сказать с должной скромностью, что ставки, поставленные на то, что я потерплю неудачу, увеличивались с каждым месяцем.
Однажды когда я сидел и занимался, раздался стук и в комнату вошел студент, который был с того же курса, что и я. О’Доннелл, как его собственно звали, был явно обеспокоен и я попросил его присесть и собраться с духом, прежде, чем он заговорит. Он послушно сел, уронив голову на руки, он сидел так добрых десять минут, а потом поднял голову и заглянул мне в глаза.
- Вы были терпеливее, чем я в этом возрасте, - засмеялся я. – Не могу представить, чтобы я, молча, смог долго сидеть рядом со своим однокашником, минуту… ну максимум, две.
- Тем не менее, Уотсон, как я уже отмечал в прошлом, теперь вы обладаете великим даром молчания и умиротворения, который так часто является подлинным бальзамом для души, подобно моей. В те времена, о которых я говорю, я по натуре был – да и сейчас ничуть не изменился – мятущейся душой, не знающей покоя. Я пытался дисциплинировать себя, вырабатывая привычку к невозмутимости, стараясь быть более уравновешенным, особенно, когда приходилось иметь дело с взволнованными собеседниками. Я нахожу, что это часто вызывает доверие и побуждает тех, кто приходит ко мне за помощью, говорить более свободно. И после нашего длительного молчаливого единения, если можно это так назвать, О’Доннелл сказал мне:
- Холмс, весь колледж знает о ваших способностях в этой странной области, которую вы называете дедукцией. И теперь я хочу вас спросить, настолько ли вы сдержанны, насколько проницательны?
- Что за оскорбительный вопрос! – воскликнул я. – Не удивлюсь, если вы тут же выставили его за дверь.
- Не настолько оскорбительный, как вы можете вообразить, - ответил Холмс. – Должен признать, что я устраивал в колледже нечто вроде представлений в надежде, что это повлечет за собой дальнейшие испытания собственных сил, в которых я смогу отточить свой ум, и позволю себе заметить, что у меня была репутация хвастуна. Тем не менее, для себя я решил, что применяя свои таланты для пользы других, я буду вести себя осмотрительно, следуя кодексу поведения юриста или врача. Поэтому я заверил О’Доннелла, что его опасения напрасны.
Он поблагодарил меня и начал свой рассказ.
- Речь идет о моей мачехе, - сказал он. – Мой отец недавно женился второй раз, после того, как два года назад умерла моя мать. У меня еще есть две сестры и брат, намного моложе меня. Им соответственно восемь, семь и пять лет. Недавно новая жена отца, которая лишь немногим старше меня, кажется, настроилась против моей тети, сестры моей матери.
- В чем это выражалось? – спросил я.
- Я приведу в пример один случай, который произошел несколько дней назад, когда я вернулся в дом отца в графстве Клэр. Мои сестры и брат были в детской. Я выглянул из своей комнаты в коридор, что ведет к детской и увидел тетю, которая как раз шла к детям. Я увидел, как она постучала в дверь, дверь открылась, и к своему удивлению, вместо няни я увидел свою мачеху, которая стояла в дверях. Они с тетей тихо обменялись парой фраз, которые я не расслышал. Произошедшее дальше крайне меня удивило. Моя мачеха обеими руками сильно толкнула тетю в грудь, отчего та зашаталась и упала.
Я не знал, что делать: бежать ли ей на помощь и вызвать, таким образом, гнев своей мачехи, или не обращать внимания на этот инцидент. Без осторожности нет и доблести, и я тихо закрыл дверь и решил обо всем забыть.
Однако, как вы можете представить, мне было нелегко забыть то, что я видел, и, вернувшись в колледж, я решил попросить совета. Холмс, вы должны помочь мне выяснить, что происходит в этом доме.
- Очень хорошо, - сказал я ему. – Но вы должны ответить на несколько вопросов. У меня еще недостаточно данных, на основании которых я могу основывать какие-то предположения, не говоря уже о том, чтобы прийти к какому-то заключению. Прежде всего, какого возраста ваша тетя? Того же, что и ваша мачеха? Вы можете заметить здесь , Уотсон, как медленно я учился прежде собрать побольше фактов, а потом уже пытаться найти им разумное объяснение.
- Я заметил это, - улыбнулся я.
- Как бы то ни было, я установил следующее: новая миссис О’Доннелл была приблизительно того же возраста, что и мой приятель, возможно, на пару лет старше, но не более; тогда как мисс О’Доннелл, старшая сестра его отца – лет на двадцать пять старше. Она живет вместе с ее братом и его семьей, никогда не была замужем, и после смерти матери О’Доннелла и до самой второй женитьбы его отца заботилась о детях, включая и моего приятеля.
- А какие у нее отношения с детьми? - спросил я его.
- Отличные, - не колеблясь , ответил он. – Признаюсь, что когда я был еще юношей, стоящим на пороге зрелости (каким я видел себя два года назад), у нас были ссоры и разногласия, как это обычно бывает меж людьми разных поколений, но она была сама доброта, и все ограничения моей свободы были продиктованы лишь ее искренней заботой о моем благополучии. Что касается моего брата и сестер, они просто ее обожали. Кажется, у нее всегда находилось для них и свободная минута, и доброе слово.
- А ваша мачеха? – спросил я. – Она настоящая «злая мачеха» из сказки?
- Никоим образом, - улыбнулся он. – Она любит детей, как своих собственных. И я с уверенностью мог бы сказать, что она проводит с ними больше времени и больше к ним привязана, нежели моя мать, когда она была жива, если только это не покажется неуважением к ее памяти. Последние несколько лет жизни она была инвалидом, ее здоровье сильно пострадало после последних родов, и она значительную часть дня проводила в постели.
- И в это время ваша тетя, в той или иной степени, заменяла ее , ухаживая за детьми?
- Да, это так.
- Тогда, - сказал я ему со всей напыщенностью и самонадеянностью чрезвычайно уверенного в себе молодого человека, - причина той ссоры, свидетелем которой вы стали, проста. Это ревность, и две этих женщины сражались так, как это свойственно женщинам, за любовь детей. Вижу, Уотсон, что мой поверхностный ответ и более, чем простое объяснение вызвал у вас улыбку.
- Извините, Холмс.
- Не нужно извинений, друг мой. У меня и самого вызывает улыбку тот неопытный и не в меру серьезный молодой человек, которым я тогда был. Мой приятель был того же мнения, что и вы, и печально улыбнулся.
- Если б все было так просто, Холмс, я бы не стал обращаться к вам. И там было еще нечто большее, нежели то, о чем я рассказал вам. То, что я описал вам, лишь один незначительный эпизод в целой серии прискорбных событий, которые крайне меня озадачили. Три недели назад мои сестры и брат заболели. Наш семейный врач не смог найти причину этой болезни, но предположил, что для их легких оказался губительным воздух близлежащих болот. Хотя мне это казалось невероятным, я промолчал - в конце концов, я не эксперт в медицинских вопросах. Однако, что было действительно странным, так это отношения между тетей и моей мачехой. Три следующих дня и ночи тетя отдала всю себя заботе о больных детях, а моя мачеха все это время даже не входила в детскую. Лишь следуя весьма недвусмысленным требованиям моего отца, она, в конечном счете, начала ухаживать за моими сестрами и братом; к тому времени тетя уже почти валилась с ног от полного изнеможения. Меня неприятно удивило то, что мачеха не желала помогать тете ухаживать за детьми, особенно принимая во внимание то, что она говорила о своей любви к детям.
- Значит, то, что вы описывали раньше, несомненно, не более, чем просто ответная мера на пренебрежительное отношение вашей мачехи к своему долгу, - ответил я. – Я по прежнему придерживаюсь своего первоначального предположения. Это просто борьба за любовь детей.
- Пусть так, - ответил он. – Я пришел пригласить вас провести у нас в гостях несколько дней, так чтобы вы сами могли увидеть , как обстоят дела и понаблюдать за основными участниками нашей маленькой драмы.
- Очень хорошо, - сказал я, ничего не имея против. Предмет моих занятий был не особенно мне по вкусу, и его изучение вполне можно было отложить. Мы условились относительно даты, когда я должен был приехать в Дансени-хаус, дом моего приятеля.
Я улыбнулся про себя, слушая, как Холмс описывает свои занятия, зная его экстраординарные и глубокие знания некоторых областей науки наравне с тем, что я могу назвать крайней неосведомленностью в других, про что я уже когда-то писал.
- Поэтому, - продолжал Холмс, - в назначенный день мы тронулись в путь. Как всегда, в этой части земного шара, было пасмурно и сыро и двое замерзших, промокших и довольно мрачных молодых людей нетерпеливо дергали дверной молоток у парадной двери Дансени-хауса .
Но внутри нас ждал очень теплый прием. Было очевидно, что какие бы отношения не были между тетей и мачехой моего однокашника, других членов семьи связывала завидная близость. Та теплота, с которой здесь принимали молодого хозяина, распространялась и на его гостя, и скоро, переодетый в сухое, я уже почувствовал себя почти членом семьи, и расслабился, сидя перед горящим камином с бокалом местного виски в руках.
Младшие дети были очаровательными юными созданиями… Вы хотели что-то сказать, Уотсон?
- Ничего, Холмс. Просто я первый раз слышу, чтобы вы называли детей «очаровательными».
- Не такой уж я арифмометр, каким вы меня как-то назвали, - сказал он с улыбкой. – И хотя, как вам прекрасно известно, брак и семья – это не для меня, но это вовсе не значит , что я не могу оценить прекрасные стороны семейной жизни других, и было подлинным удовольствием пребывать в столь приятной семейной атмосфере. И мне было нелегко примирить между собой тот образ, что сложился у меня в голове под впечатлением от того, что рассказывал об этой семье О’Доннелл, и то, что я видел собственными глазами.
- Ик каким же выводам вы пришли относительно тети и мачехи вашего знакомого? – в нетерпении спросил я.
- Все в свое время, Уотсон. Позвольте мне сперва описать вам других действующих лиц этого дела. Видите, - и в глазах Холмса сверкнул огонек, - и я не прочь применить те драматические приемы, что используете вы, когда описываете наши маленькие приключения.
Ну, во-первых, мой однокашник Кевин О’Доннелл. Довольно приятный малый, и мы немного узнали друг друга, благодаря общему увлечению фехтованием. Мое оружие, как вам известно, это рапира, а он предпочитал саблю, поэтому мы редко встречались лицом к лицу в тренировочных поединках, но знали друг друга немного лучше, чем просто знакомые. Его отец был типичный представитель своего класса – и должен сказать, что он больше прислушивался к своему сердцу, нежели к рассудку, но он сознавал долг, возложенный на него его положением, и заботился о нуждах своих арендаторов.
Дети, как я уже сказал, были очаровательны и это определение прекрасно им подходит. Находясь в комнате вместе с нами, он вели себя почти неестественно тихо, и я приписал это неизвестной болезни, от которой они страдали. По собственному опыту мне было известно, что дети этого возраста обычно выказывают гораздо больше любопытства и ведут себя более шумно, чем это делали они. Однако, они подошли ко мне с почти комической серьезностью и поклонившись и сделав реверанс - в зависимости от их пола – они представились мне. Дэйзи, самая старшая, мило улыбнулась, Мэри была серьезна и спокойна, так же как и Дермот, самый младший из детей.
А теперь что касается двух главных героинь этого дела, как я уже стал их называть. Во-первых, тетя. Внешне она была довольно непривлекательна; у нее была кривошея, да еще к тому же и косоглазие. Однако, если отбросить в сторону эти ее природные недостатки, то на ее лице читалась одна доброта, и ее можно было ощутить в словах и в тоне голоса, когда она приветствовала меня, как приятеля своего племянника. И, как и сказал О’Доннелл, было совершенно очевидно, что дети ее обожали. И, естественно, эти чувства были взаимны.
Мачеха О’Донелла с первого взгляда произвела на меня впечатление женщины , лишь немногим лучше тех, которых можно увидеть вечером недалеко от Пиккадили. Молодая, как и сказал мой приятель, и , несомненно обладавшая какой-то особой привлекательностью, она одевалась в довольно вызывающем стиле, который мало что оставлял для воображения. Она представляла собой резкий контраст с тетей, одетой во что-то темное. Уотсон, мне не достает вашего умения описывать женские наряды, поэтому мне остается удовольствоваться этим сухим изложением фактов.
Даже прежде, чем она заговорила, признаюсь, я уже составил о ней мнение, как о довольно вульгарной охотнице за богатством. Но первые же ее слова , обращенные ко мне, вынудили меня изменить свое мнение. Голос был низким и приятным, и она специально так подбирала слова, чтобы я мог почувствовать себя непринужденно. И не забывайте, что моя хозяйка была лишь на два или три года старше меня, и к тому времени мой опыт общения с женским полом ограничивался лишь пределами моей семьи. И в любом случае, для меня было ново и волнующе столкнуться с подобным существом. Признаюсь, что не был полностью равнодушен к ее знакам внимания и обхождению и тем, как близко она стояла, когда обращалась ко мне. Мое волнение еще более усугубил пьянящий аромат ее духов, заполнивший мое обоняние.
Но, несмотря на все это, я не мог не отметить, что дети с радостью подбежали, чтобы обнять ее, так же, как и свою тетю, и она относилась к ним так, что лучше нельзя и пожелать. Из того, что я видел, нельзя было сказать, что это была принужденная привязанность с той или другой стороны, и нежность, которую дарили друг другу эта женщина и ее пасынки, была вполне искренней.
Однако, от меня не укрылся тот факт, что когда какой-нибудь ребенок бежал из объятий тети в объятия мачехи, и наоборот, то покинутая им женщина бросала на свою соперницу взгляд, полный неприязни. Кажется, старшая из женщин смотрела на молодую с большим негодованием, но , возможно, это просто плод моего воображения, ибо косоглазие мисс О’Доннелл порой придавало ее лицу зловещее выражение.
Я не мог разглядеть ничего , что послужило причиной для рассказанного мне инцидента, кроме соперничества за детскую привязанность, и в относительно уединенном уголке этого дома, было бы легко увидеть, как это соперничество могло возрасти до таких размеров, которые могли бы привести к насильственным действиям, вроде того, о котором мне рассказали.
Через некоторое время пришла няня, чтобы отвести детей пить чай, после чего я обратился к их тете.
- Кажется, недавно дети были больны? – спросил я, надеясь узнать подробности. В мои намерения также входило вовлечь в разговор мачеху в надежде на то, что мне удастся понаблюдать за взаимодействием двух этих женщин. И я заметил, что в этот момент мой хозяин, отец моего приятеля, вышел из комнаты.
Мои слова тут же возымели действие на мачеху детей, хотя я обращался к их тете. Лицо молодой женщины приобрело застывшее выражение, и ее решительно сжатые губы говорили о внутренней решимости, на которую , как сначала мне показалось, она была неспособна.
- О, да, мистер Холмс, - ответила мне тетя. – Несколько дней бедняжки были очень больны. Доктор говорит, что это из-за загрязненной атмосферы здешних мест.
Я как раз собирался сказать, что слышал об этом, когда заговорила молодая женщина.
- При всем уважении, мисс О’Доннелл, - сказала она тоном, в котором не было ни капли уважения, - этот доктор – глупец.
- Вам бы не следовало говорить так о тех, кто старше вас, Кэтлин, - произнесла тетя столь же холодным тоном, что и ее собеседница. При этих словах молодая женщина зарделась румянцем, но закусила губу и ничего не ответила.
Я поспешил вмешаться.
- А какие точно были симптомы? – спросил я, обращаясь к тете.
- Вы изучаете медицину, мистер Холмс? – спросила она, казалось, что весь ее гнев испарился. Я что-то уклончиво ответил, и она стала рассказывать об обстоятельствах болезни детей.
- Все трое проснулись утром с головной болью и жаловались на усталость и слабость. Я сделала для них все, что могла, но к полудню было уже ясно, что больше ничего не остается, как послать за доктором Флэнэганом, который тут же пришел. Он пощупал у них пульс и сказал, что жизнь малыша Дермота, как самого младшего из них, под угрозой. Он прописал им всем холодный компресс на лоб и микстуру, и особую микстуру для Дермота. Три дня я сидела рядом с ними днем и ночью, пока не была вынуждена немного поспать.
Когда от этих воспоминаний у нее на глазах выступили слезы, которые она утерла платком, я выразил должное сочувствие.
- Простите, мистер Холмс, - сказала она мне сквозь слезы. – Мне все еще больно вспоминать об этом. Надеюсь, вы простите, если я сейчас вас оставлю.
Я встал и проводил ее до двери. Теперь мы с О’Доннеллом остались в комнате одни с молодой миссис О’Доннелл, которая обратилась к моему приятелю.
- Кевин, - сказала она ему, и я заметил, что она свободно и непринужденно обратилась к нему по имени. – Я, кажется, оставила наверху свою книгу. Это «История двух городов» Диккенса, в зеленом переплете. Она лежит возле моей кровати.
Он кивнул и вышел из комнаты.
- Полагаю, миссис О’Доннелл, - заметил я, - что вы хотите поговорить со мной наедине, ибо вижу, что книга лежит возле вас, на сиденье вашего кресла.
Она весело рассмеялась и, наклонившись вперед, похлопала меня по руке, но ее взгляд был каким-то настороженным.
- Ну, мистер Холмс, - сказала она, – от вас, видно, ничего не скроешь. Хорошо, сейчас я быстро скажу вам то, что вы должны узнать. Доктор, и в самом деле, глупец. Я знаю, о чем говорю. Мой отец сам был врачом и хорошим врачом. Вы видите, как я одета и накрашена и, несомненно, для себя уже решили, что я охотница за состоянием. О, да, я вижу это у вас на лице. Вам не нужно краснеть, потому что каждый, кто видит меня, приходит к такому же заключению. Я одеваюсь и выгляжу так потому, что это доставляет большое удовольствие мистеру О’Доннеллу, которого я люблю всем сердцем и уважаю, как великодушного и доброго джентльмена. Мне приятно доставить ему такое удовольствие. Но я не безмозглый раскрашенный манекен, мистер Холмс. У меня есть голова на плечах, столь же разумная, как и у большинства людей.
Когда я услышал эти слова, Уотсон, я почувствовал себя пристыженным за свои скоропалительные выводы. Мне казалось, что в ее словах звучала неподдельная искренность.
- Может быть, вы еще были под влиянием ее духов и платья? – предположил я.
- Возможно, это тоже сыграло определенную роль, - признался мой друг, - но я не мог не считать ее искренней неопытной девушкой, хотя возможно, тогда и сам был незрелым юнцом.
Она продолжала.
- Доктор, как я сказала, глупец. Их болезнь не имеет ничего общего с миазмами, поднимающимися от болот. Когда Шарлота О’Доннелл отправилась спать после своего продолжительного бдения в детской, я пошла к детям и через два или три часа моего ухода за детьми, им стало лучше. Через два дня все трое снова были здоровы.
- Почему же вы не пришли помочь мисс О’Доннелл раньше? – спросил я.
- Мне это было не позволено, - ответила она. – Я предложила свою помощь, как известно всем в этом доме, но, как сказала она, не может быть и речи, чтобы она оставила свой пост. Я несколько раз предлагала свою помощь, но напрасно.
Заметьте, Уотсон, что относительно интерпретации фактов этот рассказ значительно отличался от того, что я слышал до этого от О’Доннелла. Для меня это был урок, что не только одни факты могут иметь значение, но и их интерпретация.
- И какова же была реакция вашего мужа на все эти события? – спросил я.
- Мой дорогой Дэвид всю жизнь был предан своей сестре. Они почти никогда не разлучались. Я никогда не выражала перед ним своего мнения на ее счет, и всегда стараюсь, насколько это в моих силах, не спорить с ней в его присутствии.
Она посмотрела мне в глаза и взяла меня за руку.
- Мистер Холмс, я не знаю, кто вы, или даже что вы за человек. Но я боюсь за этих малышей, мистер Холмс, и у моего страха даже нет имени. Но ради Бога, сэр, помогите нам и изгоните это зло из нашего дома, каким бы оно не было.
Когда я услышал эти ее слова, Уотсон, у меня буквально кровь застыла в жилах. Продолжая смотреть мне прямо в глаза, она еще крепче сжала мою руку. Не представляю, что бы могло произойти дальше, если бы за дверью не раздались шаги. Она отпустила мою руку и села в кресло, и тут в комнату вошел О’Доннелл.
- Прости, Кевин, - сказала его мачеха, когда он подошел к ней с пустыми руками, - но через минуту после твоего ухода я увидела, что книга лежит здесь. Извини меня за то, что из-за меня напрасно потратил свое время на ее розыски.
О’Доннеллу, казалось, не требовались ее извинения, и он повернулся ко мне.
- Холмс, кажется, небо слегка прояснилось. Может, пройдемся и взглянем на лошадей?
И так я ушел , имея на руках загадку, которую надо было разрешить. У меня не было сомнений, что тут была какая-то тайна, и эта тайна была связана с недавней болезнью детей. Для меня было столь же ясно, что я имею дело с двумя женщинами, обладающими сильной волей, и по крайней мере, одна из них обладала острым умом.
С самым небрежным тоном, на какой я только был способен, я поинтересовался у О’Донелла относительно финансового положения их семьи. Я узнал от него, что род О’Доннеллов обеднел относительно недавно, после смерти деда моего приятеля, когда всплыл на поверхность целый ряд его карточных долгов, которые он скрывал от семьи. Оплата этих долгов привела к значительному уменьшению семейного состояния. Пусть это будет для вас уроком, Уотсон, - предостерегающе заметил Холмс, строго погрозив мне пальцем. – Вы и сами только что видели в Кингс-Пайленде сколько зла происходит благодаря азартным играм.
- Мой дорогой Холмс… – с негодованием начал я и умолк, поняв, что мой друг всего лишь по-доброму подшучивает надо мной.
- Что ж, отлично. Однако, дела семьи , кажется, шли прекрасно, и О’Доннелл объяснил это тем фактом, что его покойная мать унаследовала весьма значительное состояние от ее родителей. Этих денег было достаточно, чтобы содержать прекрасное поместье, в котором мы сейчас находились, включая сюда и конюшни с лошадьми. И это явно были не какие-нибудь тяжеловозы и клячи, обычно красующиеся в конюшнях деревенских сквайров, а, похоже, были прекрасными охотничьими лошадьми.
- Предмет увлечения моей тети, - объяснил О’Доннелл. – Хотя сама она не ездит на охоту, но гордится своим знанием лошадей и следит за содержанием этих скаковых лошадей, которые участвовали в различных скачках.
- Они побеждали в них? – полюбопытствовал я.
О’Доннелл покачал головой.
- Боюсь, что, нет, - улыбнулся он. – Но это не помешало тете Шарлотте продолжать свои попытки сделать из них чемпионов. Мой отец щедро помогал ей в этом ее начинании.
- Она унаследовала склонность к азартным играм от вашего деда? Простите меня за этот вопрос, но если вы хотите, чтобы я разобрался в этом деле, мне кажется, я должен знать такие вещи.
Его улыбка померкла.
- Боюсь, что это так. Боюсь, что в прошлом отец был слишком щедр. Когда он женился вторично, полагаю, что моя мачеха убедила его снизить подобные расходы. Но, насколько мне известно, тетю это не охладило.
Как видите, Уотсон, теперь у меня была еще одна причина поверить во вражду, существовавшую между мачехой и теткой О’Доннелла. У меня не было ни полномочий, ни, откровенно говоря, желания, копаться в финансовых делах этой семьи, но я подумал, что подобное расследование может показать , как довольно значительные суммы денег стали поступать не в распоряжение любимой сестры хозяина дома, а в карманы его модной новой супруги. Так я и сказал О’Доннеллу и добавил, что привязанность детей – еще одна причина для напряженных отношений, установившихся между двумя этими женщинами.
- Думаю, вы правы, - сказал он, когда я привел ему свои доводы. – Но вы же видели мою мачеху. У нее нет этой постоянной денежной хватки.
Да, подумал я про себя, но неуклонное следование моде, свойственное Кэтлин О’Доннелл – и снова должен сказать Уотсон, что мне не хватает вашего зоркого взгляда и опыта в подобных делах – видимо, было отнюдь не дешевой привычкой. Возможно, ее любящий муж предоставил в распоряжение своей супруги достаточно средств, чтобы удовлетворить ее прихоти.
Мы вернулись в дом, где нас встретила мисс О’Доннелл, пристально взглянувшая на меня своим косым глазом, повернув свою искривленную шею в мою сторону.
- Мистер Холмс, - тепло сказала она мне, - надеюсь, вы не подумаете обо мне дурно , если я уже прямо сейчас удалюсь к себе. У меня, и, правда, очень чувствительное сердце и мысль об этих бедных страдающих крошках пробудила во мне к моему глубокому сожалению болезненные воспоминания. Я в какой-то степени стыжусь своих поступков. Можете приписать их слишком возвышенной натуре. – Она говорила это мягким, но уверенным тоном, который придавал искренности ее словам. – И молю вас, - добавила она, - забудьте те сова, что я сказала Кэтлин. У нее доброе сердце и благие намерения. Мы обе испытывали большое напряжение во время болезни детей, и боюсь, что еще ни одна из нас полностью от этого не оправилась.
Это была прелестная маленькая речь, Уотсон, ее очень убедительные слова были произнесены не менее убедительным тоном. И все же… я не знал, что и думать. В старшей из женщин было нечто очень привлекательное, несмотря на изъяны в ее внешности, и хоть я и знал о ее склонности к азартным играм, меня не могло не привлекать простодушие ее нрава. И в то же время существовало нечто, не дающее мне покоя – слова молодой мачехи О’Доннелла, умоляющей меня защитить детей от каких-то неизвестных сил зла. И когда я имел возможность внимательно изучить своих собеседниц, то решил, что невозможно поверить в то, что в этом доме может существовать подобное зло.
Когда мой разговор с мисс О’Доннелл был окончен, я вновь сказал своему приятелю, что женщины соперничают друг с другом, борясь за привязанность детей, а возможно, и его самого, как самого старшего из них (ибо я заметил , как ласково смотрят на него обе женщины). И это их противоборство еще более усугубляют разногласия из-за денег, о которых он мне говорил. Поэтому я предположил, что мне лучше при первой же возможности вернуться в колледж, но О’Доннелл воспротивился этой идее, настаивая, чтоб я остался с этой семьей еще хотя бы на пару дней.
Я поступил согласно его требованию, продолжая наблюдать за семьей и делая на основе своих наблюдений соответствующие выводы. О’Доннелл-старший продолжал казаться мне лучшим из представителей своего класса так же, как и его сестра, которая после той вспышки негодования, о которой я говорил, открылась как самая приятная из всех женщин, с какими мне доводилось встречаться. И в то же время, молодая миссис О’Доннелл продолжала очаровывать меня и не только своей красотой, которая бы опьянила любого молодого человека, но и силой своего ума, который проявлялся, когда она высказывала свое мнение в разговоре на политические и другие подобные им темы. В ее речах при этом сквозил почти мужской ум. Однако, я заметил, что это происходило лишь в отсутствие мисс О’Доннелл.
Ни разу за все то время, что я пробыл у них, она не возвращалась в разговоре к той нашей беседе наедине, ни единого раза, до самого моего отъезда . Когда мы с О’Доннеллом садились в двуколку, она схватила меня за руку и крепко сжала ее, заговорив так тихо, что ее мог слышать только я:
- Не забывайте того, что я сказала вам. Жизни трех невинных существ зависят от этого.
Ее слова звучали у меня в ушах весь наш обратный путь до Университета. Я и представления не имел об опасности, о которой она могла говорить, и в то же время считал, что не мог быть более наблюдательным и что во время своего визита не пропустил ничего важного. Мог ли я не заметить чего-то прямо у себя под носом?
Уотсон, вам должно быть знакомо чувство, когда вы несколько часов проведя за тщательным изучением каких-то мелких деталей, вдруг обнаруживаете, что исходная величина, позволяющая распутать загадку, была настолько внушительных размеров, что казалась невидимой.
- Да, действительно, - ответил я.- Докторам также свойственно подобное заблуждение.
- Как бы там ни было, я не смог разглядеть того, что творилось у меня перед глазами. В следующие несколько недель я редко виделся с О’ Доннеллом, так как приближались экзамены, но однажды он ворвался ко мне в комнату, совершенно обезумевший.
- Холмс! – вскричал он. – Вы должны немедленно поехать со мной. Они все мертвы! Слышите, мертвы!
- Успокойтесь, - сказал я. – Кто мертв?
- Мой брат и сестры! В один миг все трое скончались!
Как вы можете себе представить, я весь превратился в слух и умолял его ничего не упустить, тем временем вручив ему стакан виски с содовой, в чем он явно нуждался. Прихлебывая виски, он дал мне понять, что примерно на той же неделе, когда мы уехали, дети вновь заболели. Я вспомнил, что в предыдущий раз дети поправились, когда забота о них легла на плечи их мачехи, после того, как за ними три дня ухаживала их тетя. Поэтому я тут же спросил, кто был рядом с детьми. И что вы думаете, он мне ответил, Уотсон?
- Я вряд ли могу вам это сказать, - ответил я. – Основываясь на прошлом случае, я бы предположил, что дети заболели, когда были под опекой тети, а поправились, когда ее сменила их мачеха. Можно предположить, что как дочь врача, она обладала некоторыми познаниями в медицине, хоть и не была обучена специально, и благодаря ее умелому уходу болезнь протекала уже в более легкой форме.
- Так решил и я. Но к моему удивлению, О’Доннелл сказал мне, что все было с точностью до наоборот. Когда дети заболели все с теми же симптомами, тети не было, она уехала на скачки куда-то на юг графства. Мачеха заботливо ухаживала за ними, но судя по всему, тщетно. Вызванная срочной телеграммой, тетя взяла на себя обязанности сиделки, и дети вскоре поправились.
- Но вы только что сказали мне о том, что О’Доннелл сообщил вам об их кончине?
Холмс печально улыбнулся.
- Так и было. Выслушайте меня, как я был вынужден слушать О’Доннелла. Хотите верьте, хотите –нет, но через несколько дней ситуация повторилась. Тетя отсутствовала, дети заболели и поправились, когда вернулась мисс О’Доннелл . И вот еще одни скачки привлекли внимание тети, и та же история повторилась в третий раз. Дети снова заболели, тете послали телеграмму, но она не смогла вернуться вовремя, и дети умерли.
- Все это довольно подозрительно, - сказал я. – Можно подумать, что возвращение тети было первым шагом на пути детей к выздоровлению, когда за ними ухаживала только их мачеха. Я бы заподозрил, что здесь ведется нечестная игра, и тот факт, что миссис О’Доннелл – дочь врача может быть веским аргументом в пользу теории об отравлении.
- Я подумал точно также, - сказал Холмс с загадочной улыбкой. – Поэтому я, не теряя времени, бросил в саквояж кое-что из вещей и вместе с О’Доннеллом направился в Дансени-Хаус.
Мы приехали в убитый горем дом. Лица обеих женщин были залиты слезами, когда они встретили нас на пороге. Отец был более сдержан, но по его поведению было очевидно, что для него это страшный удар.
Я спросил, проводилось ли дознание и мне сказали, что ничего подобного не предпринималось. Доктор подписал свидетельство о смерти, в котором написал, что причиной смерти детей была «дурная атмосфера». Я быстро пришел к выводу, что симптомы этой роковой болезни были те же, что и прежде, а именно , чрезвычайная вялость, сопровождаемая острой болью в руках и ногах, начинавшейся с кончиков пальцев и, в конце концов, проникавшей в самое сердце.
- Это явно похоже на какое-то отравление, - сказал я Холмсу. – Я бы проконсультировался с фармакологом, чтобы определить, какой точно яд был применен, но эти симптомы не подходят ни к одной из известных мне болезней.
- Я пришел к такому же заключению и поэтому стал думать, кто мог отравить детей. Миссис О’Доннелл позволила мне опросить слуг относительно того, какая еда подавалась детям перед самой их болезнью и во время нее. Я собирался задать тот же вопрос миссис и мисс О’Доннелл и обратить внимание на наличие несоответствия между тем, что говорили они и слуги. Кстати, следует отметить, что тогда, как мисс О’Доннелл была хорошо известна слугам и кажется вызывала общее уважение и почитание, молодая миссис О’Доннелл, хотя и была им знакома гораздо менее, породила среди слуг почти те же самые чувства. Иначе говоря, обеих женщин можно было отнести к разряду хозяек, о которых вряд ли бы кто сказал хоть одно худое слово. Я знал, что слуги порой говорят гораздо охотнее, чем их хозяева, но ничего дурного о своих хозяйках они не сказали. И в самом деле, личная горничная мисс О’Доннелл, служившая ей уже около тридцати лет, казалось, была так же предана молодой хозяйке дома, как и своей госпоже.
Затем я отправился к доктору, который жил на другом конце деревни, чтобы узнать, какие лекарства он выписывал больным. Он оказался таким, каким я его себе и представлял – неряшливый, неопрятный малый, слегка под хмельком, который, кажется, забыл те немногие медицинские познания, которые у него когда-то были. Пилюли, что он прописал, казалось, были не более, чем плацебо и на первый взгляд в их состав не входило ничего такого, что могло бы вызвать вышеупомянутые симптомы, если, конечно, этикетка, на пузырьке, который он мне показал, соответствовала истине.
- Я клянусь, - сказал он мне. – Дети, молодые жены и старые служанки – всем им от этих лекарств только польза. Зачем бы тогда мисс О’Доннелл в свое время пила их прямо таки горстями?
- В самом деле? – спросил я и был заверен в том, что это чистая правда.
Я пришел к единственному выводу, что миссис О’Донелл была великолепной актрисой и каким-то образом добавляла яд в пищу детей, делая вид, что заботится о них и демонстрируя свою любовь к ним. Я еще не был уверен, что это был за яд и каким образом его давали детям, но я был уверен, что мне уже известен преступник и общие черты совершенного преступления.
- Но с какой же целью? – невольно вырвалось у меня.
- Это была еще одна область, в которой, надо признаться, я был совершенно не сведущ. Я предположил, что, возможно, на карту было поставлено семейное состояние, но исходя из крайне юного возраста детей и того, что мой приятель был старшим сыном, то вряд ли кто-то смог бы извлечь выгоду из устранения младших наследников.
Теперь я должен был отнестись к этому с большой осторожностью. Тогда, так же, как и теперь, для меня было крайне нелегкой задачей обвинить хозяйку дома в убийстве трех маленьких детей. Вы улыбаетесь, Уотсон, но уверяю вас , дело было нешуточным. Каким-то образом мне нужно было найти какую-то улику, которая подтвердила бы справедливость моих подозрений. Такой шанс у меня появился на следующий день, когда мистер и миссис О’Доннелл вместе с мисс О’Доннелл были приглашены на обед к соседям, которые хотели тем самым выразить свое сочувствие их утрате. Мой однокашник должен был их сопровождать и упрашивал меня пойти с ним в качестве друга семьи, но я отклонил его приглашение на том основании, что все это дело исключительно семейное, а я, как посторонний, буду там совершенно лишним.
Таким образом, дом оказался в моем распоряжении, и я мог никем не замеченный пройти в спальню миссис О’Доннелл и в гостиную, считая, что там вполне могли храниться вещества и инструменты, которыми она могла пользоваться для своих недобрых целей. К моему удивлению, я ничего там не обнаружил. С тех пор я усовершенствовал свои методы по проведению подобных розысков, но даже на том раннем этапе я могу смело утверждать, что моя техника намного опережала методы официальной полиции. Конечно, было вполне возможно, что она где-то спрятала яд или даже выбросила, но я закрыл за собой дверь спальни несколько озадаченный и расстроенный своей неудачей.
И тогда мне пришло в голову, что каким бы это не казалось невероятным, но мне следует уделить такое же внимание и мисс О’Доннелл. Этого требовал, как минимум , научный подход, если ни что-то иное. Вот таким образом, Уотсон, я и наткнулся на нечто такое, то изменило ход моих мыслей. Это был листок бумаги, на котором стояли три имени – имена умерших детей – а над ними название широко известной страховой компании. Это было письмо мисс Шарлотте О’Доннелл, в котором говорилось, что в случае кончины троих детей она сможет получить у своих банкиров значительную денежную сумму.
Я стоял, словно пораженный громом. При своем довольно ограниченном опыте, я никогда не слышал, чтобы дядя или тетя страховали жизни своих племянников и племянниц и уж, по крайней мере, не на столь значительные суммы. Я не сильно преувеличу, если скажу вам, что на эти деньги респектабельное семейство могло бы несколько лет вести безбедное существование.
Теперь у меня был мотив для убийства, но это был мотив преступления у женщины, которую я наименее всего подозревал в убийстве. Теперь я стал осматривать комнату и нашел очень интересную коллекцию. Два пузырька с теми же дьявольскими пилюлями, что и следовало ожидать, учитывая то, что сказал мне доктор, но еще и синий пузырек с белым порошком и с четкой надписью «ЯД». Пузырьки стояли так, что можно было предположить, что их поставили в таком порядке умышленно; один за пузырьком с ядом, а другой чуть поодаль. Тут мне, возможно, следует объяснить, что сами пузырьки были такими, в которых лекарство заключено в желатиновой капсуле, которую можно вынуть, а потом вновь убрать на место после применения.
Я решил, что в пузырьке с пилюлями, стоящим за пузырьком с ядом была капсула с добавленным туда ядом, а содержимое другого было безвредно. Поэтому я спрятал подозрительный пузырек в карман и направился в конюшни. Там я увидел одну из обитавших там кошек и засунул три пилюли ей в горло.
- Холмс! Меня возмущает такая беспричинная жестокость по отношению к бессловесным созданиям! – с негодованием воскликнул я.
Он печально улыбнулся.
- Это было во имя благого дела, сказал я себе, и в любом случае, это создание расквиталось со мной, ужасно царапаясь и кусаясь. Как бы то ни было, я не собирался убивать это животное. Я хотел посмотреть на действие яда, но мгновенный яд бывает, как вам известно, лишь в романах. И я подумал, что его действие, видимо, скажется к утру.
Теперь у меня был мотив, и было орудие преступления. А так как мисс О’Доннелл находилась возле больных, у нее была возможность дать им смертельную дозу.
- Но, - возразил я, - если я правильно помню, состояние детей ухудшалось в отсутствии тети и улучшалось только, когда она возвращалась.
- Все это так, и это определенно заставило меня задуматься. Но потом, когда я лежал ночью без сна, размышляя над этим, то неожиданно мне в голову пришла разгадка. Что если, спросил я себя, мой оппонент более хитер, чем мне это представлялось? Что если, например, она ухитрялась добавить яд в пищу детей до своего отъезда, так, чтоб они заболели, а затем устроила все так, чтобы преданная ей служанка заменяла пузырек с таблетками, что должен был прописать своим маленьким пациентам доктор , на пузырек, приготовленный ею ? Когда ей отправляли телеграмму с просьбой вернуться, яд заменяли безвредным лекарством и дети выздоравливали. Любой, кто пытался бы оценить эту ситуацию пришел бы к совершенно очевидному выводу: тетя спасала детей от козней их молодой мачехи.
- Ну, а как же самый первый случай?
- Я пришел к выводу, что тогда она экспериментировала с размером дозы. Так как тетя одна была тогда рядом с детьми, нам не известно, насколько серьезным в тот раз было их состояние, и я предполагаю, что тогда она пыталась установить минимальную дозу, которая, тем не менее, способна будет нанести вред здоровью детей, при чем создавалось впечатление, что они были серьезно заболели. Следующие два случая были предумышленными попытками навести подозрение на мачеху детей, и в то же время повысить статус истинной виновницы и показатья ее полную невиновность.
- Поистине дьявольский замысел, Холмс, - воскликнул я.
- Да, действительно. На этом я сделал паузу, повернулся на бок и заснул. На следующее утро рано проснувшись, я отправился в конюшни и обнаружил, что кошка испытывала на себе воздействие того принудительного лечения, которому я подверг ее накануне вечером, хотя , думаю, вы будете рады узнать, что это воздействие было не слишком серьезного характера.
Теперь я решил поговорить с Бриджет, служанкой мисс Шарлотты О’Донелл. Я нашел ее на половине слуг, и к ее большому удивлению, предложил ей пройти со мной в какое-то укромное место, где мы могли бы поговорить без риска, что нас кто-нибудь услышит. Я предъявил ей свои теории, говоря со всей убедительностью и горячностью, на которые только был способен, и был вознагражден тем, что она тут же , плача, во всем мне призналась, подтвердив справедливость моих подозрений. Она сказала, что за ее содействие этому преступлению ей была обещана приличная сумма денег, и она сделала все, что от ее требовали , боясь, что в противном случае ее могут выгнать прочь , дав плохие рекомендации.
Теперь я был совершенно доволен своими достижениями. Когда я входил в гостиную, у меня в карманах были два пузырька с этими ужасными пилюлями, один – с таким содержимым, каким его сделал аптекарь, а другой - подвергнутый зловещим действиям со стороны мисс О’Доннелл. Я подошел к ней, сидящей за столом, и встал так, чтобы она не могла игнорировать мое присутствие.
- Мистер Холмс, я желаю вам самого доброго утра, - сказала она с милой улыбкой, от которой мог бы растаять и камень.
- Боюсь, что вы немного устали после вчерашнего визита к друзьям, - сказал я.
- Ну, может быть, самую малость, - согласилась она.
- Возможно, одна из этих пилюль пойдет вам на пользу, - сказал я, вынимая из кармана один из пузырьков – тот, чье содержимое не подверглось изменениям.
- Боже, как вы узнали, что я принимаю это лекарство? – спросила она, слегка захваченная врасплох.
- Или может, таблетки из другого пузырька? – сказал я, вытаскивая другой. Ее лицо побелело.
- Где вы их нашли? – спросила она, внезапно разгневавшись.- Я хочу знать. И для чего весь этот фарс?
- Ну, что ты, Шарлота? – сказал ее брат, сидевший во главе стола. – Молодой человек просто немного шутит.
- Мне не до смеха, - выпалила она.
- Дэйзи, Мэри и Дермоту тоже было не до смеха, - отозвался я.
Теперь вся краска отхлынула от ее лица.
- Так вы все знаете? – произнесла она хриплым шепотом.
- Думаю, да. Бриджет только что подтвердила те выводы, к которым я пришел минувшей ночью.
- Боже мой… боже мой, - только и твердила она.
Молодая миссис О’Доннелл шагнула между нами и со всей силы ударила ее по лицу, а потом обошла ее сзади и связала ей руки за спиной так ловко, что это сделало бы честь любому констеблю.
- Проклятая убийца! – вскричала она.
- Что здесь происходит? – воскликнул ее муж
Я коротко изложил факты, так, как я понимал их, и его лицо стало мертвенно бледным.
- Это правда, Шарлотта? – спросил он свою сестру, которая не ответила, а лишь безмолвно кивнула и по ее щекам потекли слезы. – В таком случае тут уже ничего нельзя сделать, - сказал он и, вызвав лакея, отправил его за полицией.
Эта ужасная женщина, рыдая, покинула дом в сопровождении полицейских. В следующий раз я увидел ее на скамье подсудимых, когда был вызван в суд в качестве свидетеля. Так случилось, что после смерти первой жены ее брата она была главной наследницей в его завещании. Не ожидая, что он женится вторично, она наделала долгов – заметьте, Уотсон, все из-за азартных игр, - вновь погрозил он мне пальцем - с обязательством уплатить долг после получения наследства.
- А потом ее планы были нарушены появлением молодой жены ее брата?
- Именно. От этой новой жены нужно было избавиться, и быстро найти где-то деньги, ибо кредиторы преследовали ее по пятам. Она решила одним ударом достичь обеих целей сразу. Застраховав своих племянников, она могла обеспечить себе денежную прибыль, полученную по страховому полису после их смерти, и если ей удастся каким-то образом навлечь подозрения в убийстве на ее соперницу, каковой она считала Кэтлин О’Доннелл, то так будет реализована и другая ее цель.
Задуманная ею хитрая система небольших доз яда и периодов выздоровления детей приводилась в исполнение именно так, как я и вывел логическим путем. Служанка стала пособницей преступления при помощи угроз и подкупа. Исходя из ужасной природы преступления и столь юного возраста жертв, суд присяжных даже не удалялся на совещание перед тем, как объявить свой вердикт и приговор
- И каков же он был? – спросил я, хотя знал ответ.
- Она была повешена, - коротко сказал Холмс, и на какое-то время в нашем купе воцарилась тишина, пока поезд замедлял свой ход. – А, ну вот мы и в Паддингтоне, - заметил мой друг, когда поезд остановился, и наше путешествие подошло к концу. – Давайте поторопимся. В половине четвертого Сарасате играет в Виндзор-холле, и времени у нас в запасе совсем немного.

@темы: Университет, Шерлок Холмс

15:06 

В очередной раз пришли в голову мысли о карме. Поневоле задумаешься о ней, когда тебя неуклонно преследуют одни и те же жизненные ситуации, и естественно печальные. Считается, что это уроки и нечего пенять на тех, кто , поступает с тобой как-то не так - это тебя учат высшие силы. Умом это понимаю, но все равно божий промысел - это одно и чему тебя учат, поди разберись, а люди - орудие этих самых высших сил уже другое...
В такие моменты чувствую, что готова восстать против таких законов мироздания, и в связи с этим сейчас вдруг вспомнилась одна из моих любимых некогда детских книг.
Так уж вышло, что любовь к историческим романам родилась у меня благодаря нашей историчке, которая учитель была никакой и прекратив опрос, открывала учебник и просто начинала его читать. Ну иногда , правда, приносила еще какую-то дополнительную литературу и кое-что читала из нее. Но однажды в мае перед нашим переходом в 5-й класс, где нас ждала История Древнего мира, она вдруг решила, поскольку уже был конец учебного года, и у всех было каникульное настроение, устроить что-то вроде внеклассного чтения. Открыла книгу и прочла:

" Меня зовут Алкамен, мне тринадцать лет. Я родился в Афинах, в славном городе, который поэты называют "пышновенчанным" и "белоколонным".

Однако, если я иду по улице, я низко опускаю голову и вижу только ноги прохожих. Ведь я раб, сын рабыни и не смею поднимать глаза на свободных. Вот я и хожу по улицам, не видя красоты белокаменных портиков и величавых кипарисов, которые воткнули свои верхушки в ослепительное небо.

По вечерам, когда зной сменяется прохладой, рабы возвращаются с поля или из мастерской. Они еле волочат ноги, их ужин (кусок хлеба и горсть маслин) остается несъеденным до утра: усталые, они валятся спать. Тогда из темных сараев и мрачных подвалов сквозь стрекот цикад и крики сов доносится невнятное бормотание. Это рабы во сне проклинают Афины. Они желают этому городу, чтобы храмы его рухнули и задавили под развалинами его жен и дочерей, чтобы огонь пожрал его масличные рощи, чтобы чума, мор и запустение пришли в его предместья и села...

На разных языках они осыпают проклятьями его, великий город, за то, что заковал их ноги в цепи, забил шеи в колодки, изнурил непосильной работой, отнял молодость и счастье.

Мне же старик Мнесилох (я вам позднее расскажу о нем) говорит:

- Ты еще молод, не испытал еще рабского горя, ты любишь наш город и совсем не похож на раба."

Это был "Алкамен - театральный мальчик" Говорова. Мое первое знакомство с художественной исторической литературой


Книга о Древней Греции , о маленьком рабе Алкамене, служившим в театре Диониса, о его участии в одной из греко-персидских войн. Именно о нем я и вспомнила, при мысли о своем бунте против своих кармических уроков. Для меня в книге очень красивый язык и приведу несколько цитат.
"Чья-то жесткая рука стащила меня с забора.

- Что ты делаешь, скверный мальчишка? - Это был Фемистокл; угольные глаза его пылали.

- Долой благородных, долой ползучих черепах! Да здравствуют морские орлы! - крикнул я в лицо своему идолу те лозунги, которые сегодня провозглашал народ.

Улыбка раздвинула бороду Фемистокла.

- Ах ты, маленький демократ! Запомни, однако, надо быть снисходительным к побежденному противнику. Кто знает? Может быть, завтра нас с тобой ожидает его участь!

Я с таким восторгом смотрел, закинув голову, в его мужественное лицо, что он засмеялся и спросил:

- Как зовут тебя, мальчик?

- Алкамен, господин.

- Чей ты сын?

- Сын рабыни, господин.

Лицо вождя сразу сделалось скучным и озабоченным, он отодвинул меня и стал спускаться по лестнице к своим приспешникам.

Сын рабыни! А он, наверное, думал, что я свободный!"


"- Но неужели девочка повинна в том, что творили ее прадеды? Неужели они сами не расплатились своей кровью?

- Капля крови зовет за собой десять капель.

- Но если таков закон богов, то боги твои не боги, а убийцы и негодяи!

Эсхил поднял в ужасе руки; полы его длинного плаща раздулись от предрассветного ветра, - он стал похож на пророка или на громадную летящую птицу.

- Закрой уста, нечестивец! Помни, что рок кует каждому разящий меч его судьбы! Помни, что Зевс не прощает святотатства!

- Ну, если так, - я тоже от волнения вскочил на ноги, - я повторю тебе, Эсхил, слова твоего Прометея:

"Скажу открыто - ненавижу всех богов!"

- Прометей сам был бог и восставал против бога. Мы же смертные и должны терпеть ярмо судьбы....


- Эсхил положил руку мне на плечо.
- Рабы не цари, - усмехнулся он. - И богам не за что их карать. Пусть счастье сына рабов спасет гонимую внучку Алкмеонидов.
Эсхил порылся за поясом, достал бисерный кисет, вытряс на ладонь монеты. Выбрал одну, на которой совсем стерся знак совы, подал мне.

Ветер развевал его бороду, он неожиданно ласково улыбнулся. Добрый Эсхил!

- Прости меня, господин... - сказал я голосом, хриплым от чувства неловкости.

- Ты сам не знаешь, малыш, что ты здесь говорил... В твоих речах я услышал отзвуки грядущих безумий!"

Кстати, книга выделяется из множества детских тем, что в ней довольно реалистичный безрадостный конец - добро не побеждает, а совсем наоборот.

"Я очнулся от грубого прикосновения. Сразу много рук вцепилось в меня; колючая веревка туго обматывалась вокруг моих рук. Луна скрылась, была полная тьма...

Негодяи, ругаясь шепотом, спешили меня выволочь из храма; в зубы забили вонючую овчину, как это сделали некогда варвары.

На улице слабый свет лампы осветил склонившиеся лица, глаза которых блеснули от любопытства и алчности.

Боги! Это были все те же лидиец и египтянин!

- Не беспокойся, благочестивейший Килик, - шептал вкрадчивый голос, мы его вывезем так, что и муха об этом не прожужжит. И продадим его на край света, в Тавриду или в Элам, откуда ему уже возврата не будет."

@темы: книжки, цитаты

21:27 

Как обещала, кое какие различия в наших холмсовских изданиях и некоторые отличия в переводах.

Когда я стала когда-то, еще в школе обладательницей 2-го тома "огоньковского" издания, то заметила, что в моем томе из "Библиотеки приключений" в сравнении с ним отсутствуют некоторые моменты. А именно:

Союз рыжих

В "БП": "- Право же, ваши приключения всегда казались мне такими интересными, – возразил я.
– Не далее, как вчера, я, помнится, говорил вам, что самая смелая фантазия не в силах представить себе тех необычайных и диковинных случаев, какие встречаются в обыденной жизни."

В Собрании сочинений : " - Право же, ваши приключения всегда казались мне такими интересными, – возразил я.
– Совсем недавно, перед тем, как мисс Сазерленд задала нам свою несложную загадку, я, помнится, говорил вам, что самая смелая фантазия не в силах представить себе тех необычайных и диковинных случаев, какие встречаются в обыденной жизни."

Ну, это совсем пустяк.

В "Тайне Боскомбской долины" подобные моменты встречаются в начале и в конце. Предполагаю, что это было сделано, чтобы юные читатели не заморачивались излишними подробностями и не задавались ненужными вопросами. Но я здесь отмечаю только то, естественно, что заметила сама, а возможно есть и еще что-то. Итак:

В "БП" " -Ты поедешь? – ласково взглянув на меня, спросила жена.
– Право, и сам не знаю. Сейчас у меня очень много пациентов...
– О, Анструзер всех их примет! Последнее время у тебя утомленный вид. Поездка пойдет тебе на пользу. И ты всегда так интересуешься каждым делом, за которое берется мистер Шерлок Холмс."

В "Сс" "- Что ты ему ответишь, дорогой? - спросила жена, взглянув на меня. -Ты поедешь?
– Право, я и сам не знаю, что ответить. Сейчас у меня очень много пациентов...
– Анструзер примет их вместо тебя. Последнее время у тебя утомленный вид. Я думаю, что перемена обстановки пойдет тебе на пользу. И ты всегда так интересуешься каждым делом мистера Шерлока Холмса.
- С моей стороны было бы небагодарностью, если бы я не делал этого, - ответил я. - Но если ехать надо собираться, потому что у меня только полчаса времени."

В конце рассказа вырезали пресловутого Бейкстера.

В "БП" "– Бедные мы, бедные! – после долгой паузы воскликнул Холмс. – Почему судьба играет такими жалкими, беспомощными созданиями, как мы?"

В "Сс" "– Да поможет нам Бог! – после долгой паузы воскликнул Холмс. – Зачем судьба играет нами, жалкими, беспомощными созданиями? Когда мне приходится слышать что-нибудь подобное, я всегда вспоминаю слова Бейкстера и говорю: "Вот идет Шерлок Холмс, хранимый милосердием Господа Бога".

Замечу, что переводчик один и тот же - Бессараб. Могу предположить, что в конце это сделано из атеистических соображений.

С "Желтым лицом" такой казус. В собрании сочинений перевод Вольпина . И начало там такое:

"Вполне естественно, что я, готовя к изданию эти короткие очерки, в основу которых легли те многочисленные случаи, когда своеобразный талант моего друга побуждал меня жадно выслушивать его отчет о какой-нибудь необычной драме, а порой и самому становиться ее участником, что я при этом чаще останавливаюсь на его успехах, чем на неудачах. Я поступаю так не в заботе о его репутации, нет: ведь именно тогда, когда задача ставила его в тупик, он особенно удивлял меня своей энергией и многогранностью дарования. Я поступаю так по той причине, что там, где Холмс терпел неудачу, слишком часто оказывалось, что и никто другой не достиг успеха, и тогда рассказ оставался без развязки. Временами, однако, случалось и так, что мой друг заблуждался, а истина все же бывала раскрыта. У меня записано пять-шесть случаев этого рода, и среди них наиболее яркими и занимательными представляются два - дело о втором пятне и та история, которую я собираюсь сейчас рассказать.

Шерлок Холмс редко занимался тренировкой ради тренировки. Немного найдется людей, в большей мере способных к напряжению всей своей мускульной силы, и в своем весе он был бесспорно одним из лучших боксеров, каких я только знал; но в бесцельном напряжении телесной силы он видел напрасную трату энергии, и его, бывало, с места не сдвинешь, кроме тех случаев, когда дело касалось его профессии. Вот тогда он бывал совершенно неутомим и неотступен, хотя, казалось бы, для этого требовалось постоянная и неослабная тренировка; но, правда, он всегда соблюдал крайнюю умеренность в еде и в своих привычках, был до строгости прост. Он не был привержен ни к каким порокам, а если изредка и прибегал к кокаину то разве что в порядке протеста против однообразия жизни, когда загадочные случаи становились редки и газеты не предлагали ничего интересного.

Как-то ранней весной он был в такой расслабленности, что пошел со мной днем прогуляться в парк."


В"Библиотеке приключений" переводчик А. Ильф и начинается рассказ просто:

"Шерлок Холмс, уступая моим просьбам, однажды ранней весной отправился со мной в парк на прогулку"

И все. Так что у меня было приятное открытие)


В "Шести Наполеонах вырезали растроганного Холмса.

В "Библиотеке приключений" :

"–– Да,-– сказал Лестрейд,-– много раз убеждался я в ваших необычайных способностях, мистер Холмс, но такого мастерства мне еще встречать не приходилось.
–– Спасибо! –– сказал Холмс. –– Спасибо!

И все! И слова Лестрейда порезали.

В "Сс":

"–– Да,-– сказал Лестрейд,-– много раз убеждался я в ваших необычайных способностях, мистер Холмс, но такого мастерства мне еще встречать не приходилось. Мы в Скотланд Ярде не завидуем вам. Нет, сэр. Мы вами гордимся. И если вы завтра придете туда, все, начиная от самого опытного инспектора и кончая юнцом констеблем, с радостью пожмут вашу руку.
–– Спасибо! –– сказал Холмс. –– Спасибо! - повторил он и отвернулся. И мне показалось, что он растроган, как никогда раньше. Секунду спустя перед нами опять был холодный и трезвый мыслитель.
- Спрячьте жемчужину в сейф, Уотсон, - сказа он. - И достаньте, пожалуйста , материалы Конк-Синглтонского дела о подлоге. До свидания, Лестрейд. Когда вы опять столкнетесь с какой-нибудь маленькой загадкой, я буду счастлив, если смогу дать вам один-два полезных совета."



Хочу сказать, что вот этот вырезанный кусок мне почему-то в сети не попался. Писала с книги.

Далее хочу сказать про "Пустой дом". Подчеркну, что это одна из любимых мной фраз Уотсона, и если честно, меня мало волнует, даже если это неверный перевод.

В моей любимой книге так:

"Весь день я перебирал в уме все факты, пытаясь применить к ним какую-нибудь теорию, которая примирила бы их между собой, и найти "точку наименьшего сопротивления", которую мой бедный друг считал отправным пунктом всякого расследования. Должен признаться, что это мне не удалось."

В Собраниии соч. вместо "бедный" стоит "погибший". Как говорится, прочувствуйте разницу. По просьбам трудящихся оригинал:
"All day I turned these facts over in my mind, endeavouring to hit some theory which could reconcile them all, and to find that line of least resistance which my poor friend had declared to be the starting-point of every investigation. I confess that I made little progress".
Переводчик один - Лившиц. Не понятно, в чем фокус.

И напоследок хочу сказать о Долине страха"". В сети вижу только перевод Москвиной. И у меня он есть в одном издании. Но, как я сказала, есть у меня книга 90-х годов, где не указан переводчик (если кто вдруг его знает, буду благодарна) Этот же перевод был в журналах "Смена", где я его впервые прочитала. Про точность я сейчас не говорю, но мне он представляется более изящным и другой я просто не могу читать . Несколько примеров. Этот перевод условно назову "моим"))

Мой перевод:

"- Не думаю... - начал было я.
-Да, уж если кому думать - так мне,- буркнул Холмс, не дослушав."

Перевод Москвиной:

"— Я склонен думать…

— Думайте, думайте, — нетерпеливо бросил Холмс."


Мой перевод:

"- Вы слышали от меня о профессоре Мориарти?
-Знаменитый ученый-преступник, настолько же знаменитый среди нарушителей закона, насколько...
- Краснею, Уотсон, - пробормотал Холмс.
- Я только хотел сказать, насколько он неизвестен публике.
- Попадание! Прямое попадание!"

Перевод Москвиной:

"Я вам уже не раз говорил о профессии Мориарти?

— Ученый и преступник, столь великий в своих хитроумных замыслах, что…

— Что я и теперь вспоминаю о своих поражениях…

— Я, собственно, хотел сказать, что он остается совершенно неизвестным обществу с этой стороны.

— Это явный намек! "

Любимый момент.
Мой перевод:

"- Скажите, Уотсон, - прошептал он. - Вы не боитесь спать в одной комнате с лунатиком, с человеком, страдающим размягчением мозгов, с идиотом, растерявшим все свои умственные способности?
- Ни в малейшей степени, - с изумлением ответил я.
- А, это приятно, - сказал он и больше не проронил ни слова в ту ночь"

Перевод Москвиной:

"— Уотсон, — прошептал он, — вы не побоялись бы спать в одной комнате с лунатиком, с человеком, которого оставил рассудок?

— Нет, — ответил я в изумлении.

— Тогда все хорошо, — сказал он и не произнес более ни слова в эту ночь."

Честно говоря, в своих анналах не нашла оригинал "Долины", а переписывать с книги уже нет сил. Но даже если первый перевод уступает вдруг в точности второму, мне это совершенно все равно, потому что на мой взгляд, он прекрасен, изящен и выразителен. Первый раз столкнувшись с другим, я была в недоумении.
Вот, пожалуй, пока все.

@темы: Канон, цитаты

02:40 



sarosh, добро пожаловать! Располагайтесь поудобнее и чувствуйте себя, как дома)

@темы: ПЧ

13:12 

Несколько новых фоток с фейсбука

A JB pick from 1965 with the quote 'English actor Jeremy Brett (1933 - 1995), November 1965. He is starring with Ingrid Bergman in a West End production of 'A Month in the Country'. November 01, 1965 Licence'



На следующих двух фотографиях Джоан Уилсон с Винсентом Прайсом






Joan Wilson Sullivan centre. WGBH Radio Drama L-R Ed Thoman, Rick Hauser, Unknown, Joan Wilson Sullivan, Norma Farber, Jean Harper


@темы: Джереми Бретт

18:38 

Бернард Дэвис Артистизм в крови

Перед тем , как выложить эту статью, скажу несколько слов. Как я уже писала в одном посте, меня поразили эти Верне и иже с ними. С одной стороны, возможно, что-то надумано, может, даже многое, но изложенная теория довольно интересна, не говоря уже о целом пласте информации. Перед нами проходят несколько эпох, несколько биографий, это история семьи, в конце концов...
Переводила это несколько дней и мне на почту стала приходить реклама, связанная с живописью)) Потому что в самом деле пришлось копаться в биографиях художников и изучать картины. Снова вспомнила, как еще до моего увлечения Холмсом упросила деда купить мне в книжном набор открыток по живописи. Потом разочаровалась, хотела импрессионистов - ими увлекалась мама, а тут были какие-то неизвестные французы, писавшие наших царей и графов. Половина репродукций там принадлежала кисти Верне, но поняла я это только сейчас)
Я старалась переводить как можно ближе к тексту, у автора определенный стиль. Хочу сказаь, что есть вещи не совсем логичные, но , тем не менее, статья мне понравилась.Только лучше читать внимательнее, чтоб не запутаться, кто чей сын, отец, друг и т.д.

Бернард Дэвис
Артистизм в крови
- и еще кое-что помимо этого


Предисловие

То, что изложено ниже, частично основано на документе, переданном мной в Сообщество в 1962 году. В нем были выдвинуты предположения, что очевидно семейные фамилии «Шерлок» и «Майкрофт» были генеалогически связаны с родовым именем (патронимом) «Холмс» и что «скрытое» имя «Верне» также фигурирует среди этих родовых имен. Небрежное упоминание Холмсом «бабушки, которая была сестрой французского художника Верне» без еще каких-то дополнительных уточнений, указывает на то, что она была сестрой Ораса Верне (1789-1863) наиболее известного из всей его семьи в Викторианскую эпоху благодаря его впечатляющим и реалистичным военным полотнам. Он определенно был лучше известен, чем его отец , Карл (1758-1836) или дед , Жозеф (1714-1789). Обнаруженные в северо-восточном Дербишире идеальные условия для альянса Холмс-Майкрофт сделали связь между Шерлоком и одним из Верне не просто возможной, но даже вероятной…
Вот их история
-------------

Клод-Жозеф, известный, как Жозеф Верне, родился в 1714 году и был старшим из 22 детей Антуана Верне, художника-декоратора в папском дворце в Авиньоне. Когда ему было двадцать лет Жозеф поехал учиться живописи в Рим, где, благодаря своей щедрой и великодушной натуре приобрел много друзей – не только художников, но и музыкантов, таких как Глюк и Перголезе, ибо он был чрезвычайно музыкален и прекрасно играл на гитаре.



Истинным призванием Жозефа были пейзажи – особенно морские. Видимо, благодаря своей любви к морю, он познакомился с Сесилией Паркер, дочерью адмирала Паркера, а потом женился на ней. Хотя они и были католиками, эти ирландские Паркеры вели свой род от Мэттью Паркера, первого протестантского Архиепископа Кентерберийского Елизаветинской эпохи.


Умелый администратор, учредивший 39 новых постановлений религиозного устава, Паркер, главным образом, известен тем, что он был первым собирателем древнеанглийских и средневековых манускриптов и основателем английского антикварного движения. Одна из самых ценных рукописей «Англосаксонской хроники» названа в его честь, и его дары колледжу Корпус Кристи в Оксфорде и Университетской библиотеке Кэмбриджа – бесценные древние манускрипты, являющиеся подлинным сокровищем. Его потомок унаследовал эту страсть к древним рукописям и палимпсестам и даже опубликовал несколько статей на эту тему.
Будучи подлинным космополитом, Жозеф обожал Рим. Как уроженец Авиньона, он не был исконным французом, а скорее подданным Папы; его родной язык был провансальским, и на итальянском языке он говорил лучше, чем по-французски. Однако, в 1753 году он с сожалением покинул Италию, чтобы приступить к выполнению грандиозного заказа короля Людовика ХV – написать 20 древнейших портов Франции; подобный заказ говорил о том, что в ближайшие несколько лет ему придется вести кочевой образ жизни. И в 1758 году, когда Верне были в Бордо, у Сессилии родился третий сын, Антуан Шарль Орас, который позже станет известен, как Карл Верне.


Жозеф Верне. Морской порт


Жозеф Верне. Вид на Тулон и гавань

Жозеф был в зените свей славы, имея значительный доход и апартаменты в Лувре, и являясь влиятельным лицом не только в художественных салонах, но и при дворе. В 1760 году было задумано выпустить серию гравюр с изображением вышеупомянутых портов Франции, и Верне смог доверить эту работу только своему лучшему другу Жаку Филиппу Ле Ба. Ле Ба был великолепным гравером и лучшим учителем гравировки в Европе. Его мастерская всегда привлекала к себе учеников из разных стран, и они жили вместе с семьей мастера на улице Ла Гарп. Как и Жозеф, Ле Ба, был очень музыкален и прекрасно играл на виолончели.
Один из его учеников , которого он привлек к работе над гравюрами по картинам Верне, был еще довольно неопытный молодой человек, недавно вернувшийся из Санкт-Петербурга, по имени Жан-Мишель Моро. Во время визитов Верне, когда Жозеф пристально изучал работы молодых граверов, Моро смог лучше узнать известного художника-мариниста. Много лет спустя он узнал его еще лучше, ибо позже Моро стал тестем Карла Верне.
Но наше внимание привлекает соученик Моро, сидевший с ним на одной скамье и вырезавший гравюру с одной из картин «Порты Франции» … Возможно, ему не суждено было стать известным, но какая известность сравнится с именем? Он был ирландцем ,и его имя было Уильям Шерлок.
***

В Лондоне с его населением 700 000 человек уже проживало множество ирландцев; особенно много было их в театральной сфере и среди художников. В 1759 году молодой Уильям Шерлок получил премию в 20 гиней за гравировку в Художественной школе на Сент-Мартин Лейн. Ее учредили Уильям Хоггарт и его друзья в «Турецкой голове» на Жерар-стрит, в Сохо. Этот успех также дал Уильяму право делать гравюры для «Истории Англии» Смоллетта наравне с парижским гравером Франсуа Равене. Равене был бывшим учеником Ле Ба, и он уговорил Уильям поработать у своего старого учителя.
Французский язык молодого Шерлока так же, как и его техника, должно быть, претерпели изменения к лучшему, когда он работал над гравюрами по картинам Верне вместе с Моро. Они работали одними инструментами, делили трапезу, а возможно, вместе и ночевали в мансарде особняка старого Ле Ба. Старик был толстым весельчаком, который строил некогда рожи, чтоб развеселить дофина. Он любил увеселения – музыкальные вечера, для которых доставал свою любимую скрипку. Как частый гость на этих вечерах, Жозеф Верне со своей гитарой помогал разнообразить импровизированную программу концертов. Если у молодого ирландца был музыкальный дар – возможно, он играл на том традиционном для ирландцев инструменте, который Сэм Мертон называл «проклятой скрипкой» - его, наверняка , поощрили к участию в концерте. У Жозефа была слабость к землякам его супруги.
Первые четыре гравюры были закончены в 1761 году и мастера приступили к следующей серии работ. Кроме того, Шерлок сделал свою собственную гравюру «Мыза» по картине Жана-Батиста Пильмана. В следующем году, когда Жозеф поселился в своей резиденции в Лувре, Шерлок вернулся в Лондон. Мы не знаем, встречал ли он четырехлетнего Антуана-Шарля, но о его отце у него, определено, сохранились самые приятные воспоминания, так же, как и о своем товарище, Моро. Связь последнего с семьей Верне является одной из самых веских причин, по которой мы можем считать связь между Шерлоком и Верне вполне возможной. Это могло бы быть еще одним ингредиентом «Артистичности в крови», которая, как заметил Холмс, может принимать самые странные формы.
Артистичная жилка у Холмса был , в основном, музыкальной и актерской. Он прекрасно знал и понимал живопись, не имея к ней собственного творческого таланта. Его наброски вряд ли могли бы быть хуже рисунков Уотсона, который изобразил Форин Офис похожим на могилу фараона.
Когда Уильям Шерлок вернулся в Лондон, первый адрес в его списке был «Музыкальный магазин мистера Уэлкера, Жерар-стрит, угол Маклсфилд-стрит, Сохо.» Не означает ли это, что, в конце концов, он все-таки любил «эту проклятую скрипку»?
Происхождение самого Уильяма представляет широкие возможности для артистичности в крови совсем другого , но весьма походящего рода… Хорас Уолпол заметил, что Уильям был «сыном Шерлока, учителя фехтования», и в 1765 году Уильям представил на выставке новую картину «Школа фехтования», на которой определенно была изображена студия его отца на Олд-Квин-стрит, в Уорминтере. Но Френсис Шерлок не всегда был учителем. В молодости он был профессиональным бойцом до того, как поединки с боевым оружием были вытеснены боксерскими. Он был профессиональным воином, бьющимся при помощи палаша или дубинки (или трости) на кровавых, типичных для Англии, представлениях, длительность которых зависела от выносливости участников, а также от полученных ими ушибов и порезов, поэтому поединки эти редко имели фатальный исход.
Родившийся в Дублине, «Парень с реки Лиффи», как его называли, стал известен в Англии, сражаясь на ярмарках и бойцовых аренах, таких, как та, что содержал английский чемпион Джеймс Фигг на Исткастл-стрит, в районе Мерилбоун. Одновременно с Френсисом на ринге тогда выступал дядя Эндрю доктора Джонсона, который научил его борьбе и боксу, и когда Самуэль Джонсон впервые приехал в Лондон он поселился на Исткастл-стрит. Позже Уильям снимал комнаты на Жерар-стрит, недалеко от «Турецкой головы» , известного места встреч не только художников, но и известного «Клуба», членами которого были Джонсон, Гаррик и Джошуа Рейнольдс. Не случалось ли Уильяму проводить время со старым лексикографом?
«Он стоит, словно фехтовальщик с рапирой в руках» - написал капитан Годфри о бойцовском стиле Шерлока. Это может объяснить, каким образом он мог неплохо зарабатывать на жизнь с этим оружием джентльмена, уже после того, как ушел с ринга. Сочетал ли он бокс и борьбу с фехтованием, как делали другие профессиональные бойцы, нам не известно. Хотя мы знаем человека, который при необходимости сочетал во время схватки тот и другой вид защиты.
А через много лет на ринге Фигга на Тоттенхэм-Корт-Роуд Шерлок Холмс одержал победу в поединке с венгерским чемпионом Фэдди, и на этом герцог Кумберлендский потерял несколько тысяч гиней.
Френсис Шерлок определено мог бы стать предком-чемпионом Шерлока Холмса.
***

К 1764 году Уильям Шерлок обратил свое внимание на фешенебельное искусство миниатюры и выставлял свои работы вместе с Обществом Художников, которое было основано группой Хоггарта. Через год он снял студию побольше по адресу Ромили-стрит, в Сохо.
В 1767 году Общество получило Договор о присвоении ему статуса корпорации, но раскол в его рядах привел к выходу из него наиболее выдающихся его членов и к созданию Королевской Академии, президентом которой стал сэр Джошуа Рейнолдс. Однако, Общество продолжало проводить выставки и открыло свою собственную новую галерею на Стрэнде. В 1771 году Шерлок был избран в члены общества, и на выставке было представлено не менее восьми его портретов. В следующем году он стал Директором Общества.
Он поддерживал связи с Францией через своих знакомых французов, таких , как Равене и Пильман, которые также были членами общества. Позже он совершил несколько длительных поездок в Париж и одну в Авиньон, и вероятно, встречался во Франции с Верне.
В 1770 г. художественный Лондон простирался от Сохо до Мэрилебон Филдс и Оксфорд-стрит. В 1775 г. Уильям поселился в доме №17 по Ньюман-стрит – дорогой фешенебельной улице художников. Однако, попытки бросить вызов Академии дорого стоили Обществу и содержание здания собственной галереи фактически привело его к банкротству. Художникам пришлось продать его с убытком для себя и через много десятилетий оно стало Театром Лицеум. Долги привели к затруднительному положению руководящих членов Общества, поэтому ничего удивительного , что в 1779 году Уильям переезжает в более дешевую квартиру в гораздо менее фешенебельном доме по адресу Нортон-стрит ,25.
Всего через два дома от него жил Ричард Уилсон, который был приятелем Жозефа Верне в те времена, когда оба они жили в Риме. У бедного, отверженного Уилсона был только мольберт и совсем немного мебели. Жозеф часто упрекал английских экспертов, за то, что они игнорировали таланты его друга, но, к сожалению, при жизни Уилсона его солнечные пейзажи не были оценены по достоинству, и он умер в нищете. Шерлок должно быть знал Уилсона, одного из членов-основателей Общества, и особенный интерес вызывает то, что его сын Уильям Прескотт Шерлок стал не только страстным почитателем Уилсона, но и лучшим из всех известных подражателей его стилю, настолько, что многие из бесчисленных полотен Уилсона , представленные во множестве галерей на самом деле принадлежат кисти У.П.Шерлока.
Еще одной интересной связью с Верне была дружба Уильяма с Джорджем Стаббсом, самым величайшим из художников, воспевших красоту лошади и оказавшего наиболее сильное влияние на молодого Карла Верне. Монументальный труд Стаббса «Анатомия лошади», опубликованный в 1766 году, стал Библией Карла, и он был первым французским художником, писавшим лошадей в классических и исторических композициях в натуралистической манере Стаббса.
1777-й был тяжелым годом для Общества Художников в связи с понижением доходов. Шерлок выставил в этом году на выставку пять своих портретов. Среди картин Общества, представленных Шерлоком на выставке, можно было увидеть и морской пейзаж Жозефа Верне, что можно было расценить как знак преданности старому другу.

****

Жозеф Верне Автопортрет

Печаль и разочарование омрачили последние годы Жозефа Верне. Война и скупость правительства вынудили его оставить проект «Порты Франции» незавершенным, было закончено лишь пятнадцать полотен. У его жены Сессилии развилась острая меланхолия, и после смерти ее любимого отца ее пришлось поместить в дом для умалишенных. Жозеф пытался отвлечься от своих горестей в светском обществе, и кроме того , он стал франкмасоном, пройдя посвящение в Ложе Девяти Сестер, к которой также принадлежали Вольтер, Бенджамин Франклин и Жан-Батист Грёз.
Жозефа также поддерживали надежды, возлагаемые им на его младшего сына Шарля или Карла, как его называли друзья. Карл должен был стать художником. Будучи хрупким и болезненным в детстве, Карл возмужал, став первоклассным атлетом, ловким фехтовальщиком, самым быстрым бегуном Парижа и превосходным наездником. Любовь к лошадям доминировала в его работе, и он стал настоящим англоманом и верным сторонником английских видов спорта – скачек, охоты, атлетики и бокса. Он получал огромное наслаждение от них и еще от посещения оперы.
Своей худощавой крепкой жилистой фигурой и внешностью Карл пошел в мать ,и нет никаких сомнений в том, что Шерлок Холмс унаследовал его стройную высокую фигуру, впалые щеки, орлиный нос и глубоко посаженные глаза. Достаточно лишь взглянуть на портрет Карла.



К сожалению, Карл также выказывал и нестабильность темперамента, свойственную его матери, черты той наследственной меланхолии, которая чередовалась с периодами приподнятого настроения и лихорадочной активности. Эта черта передалась и его потомку.
Такие настроения и слишком веселые компании заставили Карла пренебречь его занятиями и причиняли немало беспокойства Жозефу. Даже, несмотря на то, что после двух попыток ему удалось получить римскую премию, поездка была крайне неудачной. Расставание с некой молодой леди довело его до отчаяния, близкого к попытке самоубийства, и он даже пытался уйти в монастырь, но потом передумал. В отчаянии Жозеф вызвал его домой, но Карл постоянно уходил из дома – на скачки или же в оперу и так продолжалось много месяцев подряд. Вынужденный отъезд вместе с родственниками в Авиньон отрезвил его, и он полностью погрузился в работу над своим первым большим полотном – при участии множества лошадей – «Триумф Эмилия Павла».
Однажды Жозеф привел в мастерскую Карла своего старого друга. Это был бывший соученик Шерлока, Моро, теперь один из выдающихся граверов Франции. Это знакомство принесло свои плоды, и в 1787 году, когда Карлу было 29, он женился на очаровательной дочери Моро, Фанни. В довершение ко всему, благодаря «Триумфу», Карла приняли во Французскую Академию. В 1788 году у него родилась дочь, а через год – сын, который стал Орасом Верне. Однако, новые ветви появлялись, а старые отмирали , и вскоре после рождения Ораса Жозеф тихо скончался в Лувре, ему было 75 лет. Это был конец эпохи . 14 июля пала Бастилия.
Как и большинство художников, Карл приветствовал Революцию, но пришедший с ней рост насилия шокировал его. Его любимая сестра была приговорена к гильотине за сочувствие к роялистам. Карл отчаянно умолял художника-якобинца Давида ходатайствовать за нее. Последний дал лживый, достойный презрения ответ: «Я писал Юния Брута; я не могу умолять Робеспьера…» Это сломило дух Карла. Он уединился в деревне до тех пор, пока к власти не пришла Директория.
Постепенно к Карлу вновь вернулись энергия и вдохновение художника и за картины, отражающие битвы при Аустерлице и Маренго, он получил Орден Почетного Легиона. Однако, в этой области его затмил его сын Орас, и Карла , главным образом помнят, как яркого и живого художника, воспевшего красоту коня, и прекрасного карикатуриста.
****
Но у нас возникла проблема… Единственная дочь Карла и Фанни, Камилла, была замужем лишь один раз, и ее мужем был Ипполит Леконт. Тут может быть только один ответ. Если бабушка Холмса принадлежит к этому же поколению, то она, видимо, должна быть незаконным ребенком. И как насчет того, что, возможно, был и второй такой ребенок?
Очевидно, что родственники Холмса, Вернеры, были родней не по бабушкиной линии, а от мужской половины Верне. Семья молодого доктора Вернера, купившего с помощью Холмса в 1894 году практику Уотсона, поступила как полагается типичным консервативным викторианцам, изменив свою фамилию, чтобы скрыть французское происхождение. Однако, даже Холмс, который очевидно был заинтригован своей родословной, говорил о своей бабушке довольно неопределенно. Еще можно было бы выпустить из вида одного внебрачного отпрыска Верне, обосновавшегося в Англии, но двое вряд ли не привлекли бы к себе внимания, если только они не прибыли туда вместе – как брат и сестра.
Если мы будем думать о периоде, когда могли появиться на свет эти отпрыски Карла Верне, то весьма вероятно было бы предположить, что это могло быть в 1783 году, после болезненного состояния двадцати пятилетнего Карла, готового уйти в монастырь, когда он вдруг , наоборот, погрузился в роскошную жизнь богемного Парижа. Он все еще зависел от своего отца, и то, что он был принудительно отправлен в Авиньон, возможно, было единственным средством, которым Жозеф мог совладать с кризисом в жизни его сына. Карл не желал покидать молодую леди – кем бы она ни была – танцовщицей из Оперы или гризеткой из толпы в спортивном клубе. Для него это было очень серьезно, ибо она родила ему двоих детей с разницей около года – или может быть, близнецов. Жозеф был обеспокоен, ведь Карл все еще ничего не достиг, как художник.
Жозеф был добрый, великодушный человек, и если этому затруднительному положению надо было положить конец, то он бы позаботился о том, чтобы молодая женщина и ее дети были хорошо обеспечены. Не вероятно, чтобы она и Карл тайно поженились и что впоследствии молодая женщина умерла, так как в этом случае не было бы причин, почему дети не должны быть признаны законными. Их мать в любом случае постаралась бы позаботиться о том, чтобы они носили фамилию отца.
Вероятнее всего, маленькая семья приехала в Англию во время ужасных лет Террора -1793-1794 когда через Ла Манш хлынул поток эмигрантов. Многие из них были людьми интеллектуальных профессий и из мира искусства, либералы, на которых якобинцы вымещали свою ярость уже после того, как покончили с аристократами. У некоторых было совсем мало имущества и еще меньше денег. Они наводнили такие места, как Сохо, Мэрилебон и Блумсбери. Те, кто вывез из Франции ценности , мог теперь снять особняки в Портмане и Кэвендиш-сквер, но было множество тех, кому повезло значительно меньше и им приходилось снимать меблированные комнаты и жить на улицах, гораздо более низкого сорта, выходящих на Тоттенхэм-Корт-Роуд.
Сочувствующие британские художники объединились, чтобы помочь тем, кто был в нужде. Часть Миддлсексской больницы в верхней части Ньюман-стрит превратилась в большой приемный пункт и информационный центр для приехавших французов, и дружелюбно настроенные люди со связями, такие, как Уильям Шерлок, помогали им найти жилье и работу. Общество Художников было, в конце концов, распущено в 1791 году, и в это время Уильям Шерлок, которому теперь уже было пятьдесят, появился в каталогах Академии как участник выставок. У него также был очень успешный побочный бизнес в качестве реставратора по адресу 78, Слоун-стрит, в Челси. Уильям, конечно же, знал, что Карл женат на дочери Моро, но, возможно, ему также было известно и о существовании двоих детей.
В пост-революционный период было трудно поддерживать связи с Францией, особенно после того, как разразилась война. До смерти Жозефа, и возможно, даже немного позже Уильям поддерживал связи с этой семьей, включая и Карла. У них определенно было много общего. Карл был наполовину ирландец и страстно увлекался фехтованием и боксом, не говоря уже о живописи и связи Уильяма со Стаббсом. Если дети Карла и их мать и нуждались в друге в Лондоне 1790-х, то никто не подходил на эту роль лучше Уильяма Шерлока.
Вот самая плодотворная ситуация для нашего предполагаемого альянса Шерлок-Верне - предполагающая еще одну ситуацию, которая могла произойти через несколько лет, когда один из членов семьи Уильяма – один из его сыновей или племянник - в конечном итоге женился на мадемуазель Верне и стал будущим дедом Шерлока Холмса по материнской линии.
Ну, дедушка Шерлок – это, конечно, хорошо, но оставил ли какие-то следы молодой англичанин французского происхождения с талантом – достаточным для того, чтобы попробовать свои силы в том мире, в котором он вырос? В каталоге выставки, проводимой в 1812 году Британским институтом по адресу Пэлл-Мэлл, 52, есть запись «Домашний интерьер» Т.Верне… Адреса нет. И, по крайней мере, мы знаем, что Т. Верне не был французом. Институт выставлял картины только британских художников. Молодому мистеру Верне было тогда, должно быть, 27 или 28 лет.
Конечно же, мы не должны быть шовинистами и сексистами. «Т.Верне» могла бы быть и бабушка Холмса… Может быть, Тереза? Но с другой стороны, ей ведь тоже могло бы быть 27 или 28 лет и мы предпочли бы, что к тому времени она уже была бы миссис Шерлок!

@темы: Шерлок Холмс, Исследования, Верне

14:26 

Пишу, чтобы отметить в памяти какой-то не очень легкий период и в плане моего отношения к Холмсу и какого-то моего настроения здесь на Дневниках, которое довольно безрадостное, можно даже сказать упадническое. Порой даже вдруг в чем-то понимаю тех, кто все бросил. Наверное, есть какая-то тенденция... Возможно, все это связано и с самим образом Холмса. А, может, просто мои тараканы.
Настроение порой такое, что можно писать фик про Холмса и Тревора, почему у этих отношений не было продолжения. Хотя все это безусловно мои депрессивные фантазии. Впрочем, Холмс и депрессия - видимо очень связанные между собой понятия.
В прошедшие выходные решила, что в праздники для поднятия духа посмотрю "Собаку" Ричардсона - как начало моего кино-Холмса. С Гранадой сейчас как-то очень все тяжело. Но вчера поняла, что на Ричардсона тоже что-то не тянет. Я больше чувствую Викторианскую эпоху Холмса, смотря прекрасный сериал "Ларк Райз против Кэндлфорда". Жаль, что Культура перевела лишь два сезона, но попробую, наверное, глянуть и остальные, есть субтитры, хотя для меня это совсем не то.
Перевожу практически одновременно две вещи. С одной стороны это "Две бутыли" - первое столкновение Холмса-студента с подлинно роковой женщиной. Это пастиш Хью Эштона. Практически, обычный кейс , рассказанный от лица Холмса. Его, правда, оживляют наводящие вопросы Уотсона, которому собственно Холмс все и рассказывает. Автору поют дифирамбы, я же пока могу только сказать, что рассказ действительно в какой-то степени напоминает собой канон. Даже не знаю, стоит ли его выкладывать, но перевод закончу уже просто из спортивного интереса.
Перевожу очередную статью про Верне, надеюсь, что сегодня закончу. Напоролась на целую гроздь этих статей и, наверное, все их переведу. Вообще, с этими Верне и исследованиями по ним странная штука. Конечно, с одной стороны, там, может быть, многое надумано, ведь в конце концов, это пишут шерлокианцы, но там как-то все так увязано, все слилось в этом доме...Верне. Художники, музыканты, фехтовальщики, боксеры, любовь к лошадям... Можно подумать, что этих Верне тоже придумал Дойль, настолько они кажутся увязанными с Каноном, либо невольно приходит мысль...что Холмса он совсем не придумал, а вот даже не пойму, как все это объяснить...
И, наверное, можно сказать, что мне не терпится приступить к серии о молодом Холмсе автора Westron Wynde. С одной стороны... С другой же... отношение к ней у меня сейчас не однозначное. Если "Танкервильский леопард" - совершенно замечательный фик, то дальнейшие части вызывают самые разные мысли.
Я по-прежнему считаю, что там отличные Лестрейд и Майкрофт. Очень реальные, это нормальные люди с недостатками и достоинствами. Во всей этой серии как-то очень выделяется Грегсон, он здесь явный соперник Лестрейда, о чем собственно и говорилось в начале Канона. И он тут как бы по другую сторону. И вообще здесь отношения с полицией у Холмса совсем другие, он только зарабатывает свой авторитет, и ему не всегда просто даже прийти в Ярд и вызвать Лестрейда - могут просто послать.
Но после "Леопарда" в этих продолжениях появилась какая-то болезненность что ли... Холмс часто попадает в очень опасные ситуации, прямо-таки смертельно опасные. Очень часто из них его выручает Лестрейд, который периодически ему советует заняться чем-то менее опасным.
Здесь несколько под другим углом рассматривается вопрос наркоты, а в одном из фиков предлагается теория, откуда у Холмса могут быть эти страшные сны и что в его жизни было такого, что вызывает ужасные воспоминания. Почти во всех фиках Холмс , что называется, работает под прикрытием, изображая то лакея, то конюха, а то и просто вора.
Не могу сказать, что я в полном восторге. Tenar, собственно и писала, что ей больше всего понравились первые два фика. Но в то же время я чувствую, что все это просто надо перевести и все. Хотя весь цикл просто огромный, хоть и как всегда , дописан не до конца...
Но там на протяжении всех рассказов разбросаны довольно интересные моменты, каждый из которых мог бы послужить темой для отдельных фиков. В частности, конечно, очень интересно взглянуть на Холмса в разных ситуациях, когда он драит пол в клубе для джентльменов, подает тем же джентльменам напитки, ведет светскую беседу с дамами на званном вечере, сидит в одиночной камере, чистит лошадей и т.д.
Все вместе очень интересно, хотя есть в этих фиках что-то такое, что я пока не могу описать. Наверное, чтоб во всем разобраться их и нужно перевести.

@темы: Westron Wynde, Про меня, Шерлок Холмс

16:22 

Джереми. Если я не ошибаюсь, фотки из "Johny the priest"






















@темы: Джереми Бретт

17:01 

Верне X

У нас уже заходила речь о Верне... И в ближайшее время надеюсь выложить ряд статей на эту тему. А начну с совсем маленькой и, как мне показалось, не очень серьезной статьи из книги "Франция в крови: руководство по французской холмсианской культуре"

Верне X статья Фрейзера Смита

Интересно рассмотреть последовательное разветвление характеров Дойля в Каноне. Созданные характеры: реально существовавшие люди. Первых – великое множество, вторых – сравнительно немного.
На стенах квартиры по адресу 221б по Бейкер-стрит на видном месте висят портреты Генри Уорда Бичера и генерала Гордона. Королева Виктория – благослови ее , Господь – и еще несколько смертных появляются в рассказах, но число их столь незначительно, что их нетрудно позабыть; в отличие от вымышленных характеров, действующих на переднем плане.
Есть там, однако, и приметное «реально существующее лицо». «Моя бабушка была сестрой Верне, французского художника.»
Кто был Верне? Почему Верне? Он не относится к тем художникам, чье имя немедленно всплывает в памяти в наши дни, но в викторианскую эпоху дело было именно так.
Эмиль Жан Орас Верне (1789-1863)имел репутацию, известную всей Европе.
Его картины на библейские сюжеты с изображением Юдифи и Олоферна и Ревекки у колодца были хорошо известны нашим дедушкам и бабушкам так же, как и картины «Эдит находит тело Гарольда после битвы при Гастингсе» и «Невольничий рынок».

Юдифь и Олоферн


Эдит находит тело Гарольда после битвы при Гастингсе


Невольничий рынок



Его увлекала история войн и многие из его больших полотен были батальными. Его скрупулезная точность не оставляет желать ничего лучшего. Его мастерская была, буквально, заполнена воинами и лошадьми.


Кажется, там происходили даже боксерские поединки. А частенько он давал волю своему врожденному чувству юмора.
Он проявлял интерес к политике и пользовался покровительством французского и других королевских домов Европы. Во время его встреч с русским царем его называли «компаньоном императора». И он много путешествовал по Европе и Африке.
Я не смог ничего узнать о его «сестре», но у художника была тетя, погибшая на гильотине во время французской революции!
У всех членов его семьи были артистические наклонности. Художник был дважды женат. Его вторая жена была англичанкой, мадам де Борисрич, вдовой генерала Фуллера.
Вот таким был брат бабушки Холмса. По крайней мере, по датам все подходит.
Почему же Дойль выбрал Верне? По всему семейному древу Дойля были буквально рассеяны художники. Его отец был архитектором. Он и его братья также писали картины; его дядя Ричард был одним из ведущих литераторов «Панч»; его дед, Джон Дойль считался «королем политических карикатуристов»; его мать занималась геральдикой и т.д.
Можем ли мы и дальше соединять факт с вымыслом?
Взгляните еще раз на самого Верне и задумайтесь.



«Его узкое лицо, большой лоб, черные волосы, темные и густые брови, орлиный нос, тонкие и твердые губы, отсутствующий взгляд, выдающий напряженную работу мысли. Есть и другие ссылки, но взгляните на эти приметы, и вы вряд усомнитесь, где Дойль нашел архетип Холмса, который он описал в его словесном портрете. Или, иначе говоря, в великом племяннике сказались гены его великого дяди. Зайдите в музей Торвальдсена в Копенгагене - уберем в сторону лишние волосы на лице – разве перед вами не сам Мастер?



Титаны – каждый в своей области искусства – Торвальдсен и Верне были близкими друзьями и тому немало художественных подтверждений.

Портрет Торвальдсена кисти Ораса Верне



Недавно на аукционе Сотби была продана картина Верне «Конный портрет Анатоля Демидофф». В каталоге выставки можно было прочитать «из коллекции восточно-европейского королевского дома». А в 1814 году, вскоре после награждения его Орденом Почетного легиона Верне написал портрет «наследного короля Вестфалии».
Титул «наследный король» звучит знакомо.
Вильгельм Готтсрейх был «наследным королем». Следовательно, его отец, видимо был королем Богемии и был в более или менее дружеских отношениях с европейским дворянством того времени (включая и других наследных королей). Это было сообщество, связанное тесными узами. Отец фон Ормштейна мог увидеть портрет Демидофф и пригласить Верне в самом конце его карьеры писать свой портрет.
Наследный король, Вильгельм Готтсрейх каждый день видел портрет отца кисти Верне, но , когда он решил , что и ему необходимо иметь собственное изображение, то, к несчастью, решил прибегнуть к новому еще тогда искусству фотографии, не сознавая к каким прискорбным последствиям это может привести.
И как леди склонны доверяться своим парикмахерам, а мужчины – брадобреям, так и фон Ормштейн пошел за советом к своему знакомому художнику, который напомнил ему, что внучатый племянник художника его покойного отца недавно стал известен, как «первый в мире детектив-консультант».
Не является ли это объяснением, почему странно одетый джентльмен в опереточной маске, готовый весьма неразумно расшвыривать направо и налево золотые монеты, очень скоро прибыл на Бейкер-стрит. Остальное вам известно.
Картины Верне есть во многих коллекциях Англии и Континента. Кажется, я знаю, какой художник скоро станет очень популярным…

@темы: Шерлок Холмс, Исследования, Верне

20:33 

Небольшая зарисовка KCS по просьбам трудящихся

Когда за нашим посетителем захлопнулась дверь, я с упреком повернулся к Холмсу. Он так и не сдвинулся со своего места возле камина.
- Право же, Холмс, - строго сказал я. - Вы могли бы проявить хоть чуточку больше терпения.
- Потворство глупости и скудоумию никому не принесет пользы, Уотсон, - раздраженно бросил он. - Этому человеку уже пора бы узнать, что меня интересует лишь то, что имеет отношение к делу.
- То, что Лестрейд не столь сообразителен, как вы, не дает вам права быть таким грубым, - возразил я. - Ведь со мной вы никогда так не говорите, когда я не успеваю уследить за ходом ваших мыслей.
Его нахмуренное лицо слегка прояснилось.
- Это совсем другое дело.

@темы: Зарисовки с Бейкер-стрит, KCS, Шерлок Холмс

11:42 

Тяжкая неделя. Во вторник ходила к зубному, а это всегда двойные проблемы - во-первых, потому что, как в детстве боялась, так боюсь и сейчас. А во-вторых - отпрашиваешься - каждый раз словно милостыню просишь. Но, слава богу, это позади.
Но трудовая неделя у нас не кончается. Завтра субботник. Такой вот маразм, который никому не нужен. И говорится, что он добровольный, А потом опытные люди говорят: А ты попробуй не приди)) Заключается он в том, что все убираются на рабочих местах. Длится вся эта радость 3 часа. То есть ты тратишь 3 часа на дорогу, чтоб 3 часа делать здесь то, что можешь сделать в любое время в будни. Играет музыка, устраиваются развлечения для детей. Если вдруг их не с кем оставить дома. Все бы ладно, но один выходной? Половина субботы - это совсем не хорошо, уж не говоря о том, что и вставать почти как на работу. Ладно, переживу.

Дочитываю эпопею с молодым Холмсом. Это в самом деле эпопея - огромная, с развитием характера, с развитием отношений с Лестрейдом, Грегсоном... Майкрофтом. Причем последний там довольно неоднозначный. Наверное, таким и должен быть Майкрофт. Я еще не дочитала, но сейчас вижу много общего с Майкрофтом BBC. Не поймешь толком, хороший он или не очень. Но на данный момент у меня нет никаких вопросов, почему Холмс познакомил Уотсона с братом довольно поздно.
Tenar абсолютно права: два первых рассказа - лучшие или даже второй "Танкервильский леопард". Но, когда я начинала, читая, говорить себе, что, нет, вот эту часть просто прочту, но переводить не буду, то тут же там происходило нечто такое, что я понимала, что все это очень важно. Несмотря на то, что там есть и менее увлекательные места, но все это в целом - прекрасное дополнение к Канону.
Прекрасно показано как начиналось соперничество Лестрейда и Грегсона. Как оттачивалось умение Холмса маскироваться, играя разные роли. Его отношения там с женщинами - это отдельный разговор, будь то прачка или леди - Холмс как рыцарь подставит плечо, защитит, но при первой возможности отойдет подальше)
В принципе сюжет, в самом деле, довольно закручен. Местами эти расследования становятся очень опасными, а Холмс еще не может быть уверен в том, что при первом зове на помощь прибегут Лестрейд с Грегсоном. И с Лестрейдом там вообще все очень не просто. Видно, что его путь в полиции был далеко не безоблачным.
И тут присутствуют многие как бы сценические атрибуты Канона - клубы джентльменов, светские рауты, ипподромы, даже тюремные камеры.
На самом деле, работа предстоит большая, и мне даже немного страшно. Но думаю, это должно быть переведено. Хотя все же считаю, что у этого автора есть и еще более интересные работы. Но я очень рада, что решила таки ознакомиться с этой серией. Это целый временной кусок, не охваченный Каноном, но имеющий к нему самое непосредственное отношение.

@темы: Westron Wynde, Шерлок Холмс, Про меня

Приют спокойствия, трудов и вдохновенья

главная