21:04 

Человек сомнительной морали часть 2

Первая часть здесь :
morsten.diary.ru/p214658152.htm

Через пару дней после того, как мы вернулись в Лондон, пришла телеграмма, в которой нас просили подписать заявления по делу Гарсии. Погода улучшилась, и я уговорил Холмса пройти пешком большую часть дороги к зданию Скотланд Ярда, полагая, что прогулка может поднять ему настроение, желает он того или нет. Мы как раз уже приближались к нужному дому, когда мой друг вдруг схватил меня за руку и сильно её сжал.

— Этого не может быть… Мистер Эклс! — позвал он. — Мистер Эклс, это вы?

Я не верил своим глазам. И мне едва удалось не закричать от испуга. Человек, которого окликнул Холмс, без сомнения, и был Скотт-Эклс, но он не имел ничего общего с тем преисполненным чувства собственного достоинства щеголеватым малым, который некоторое время назад посетил нас на Бейкер-стрит. Услышав свое имя, он заметно съёжился, и, казалось, готов был сбежать, но ему мешала явно очень болезненная хромота, и он повернулся к нам. Один его глаз так опух, что он не мог открыть его, к тому же его лицо украшали многочисленные кровоподтёки, и, судя по тому, как он двигался, я легко мог сказать, что у него были и гораздо более серьезные травмы.

— Мистер Эклс, что случилось, во имя всего святого? — воскликнул мой друг.

— О-ошибка, мистер Холмс. Чудовищная ошибка, — пару мгновений мне казалось, что он расплачется, но затем он взял себя в руки. — Я не туда свернул. И столкнулся с бандой грабителей. Я уже дал показания по делу Гарсии и должен идти.

— Но разве вы в состоянии? — спросил Холмс. — У вас что-нибудь забрали? Вы имеете какое-нибудь представление о том, кто сделал это с вами?

Эти безобидные вопросы, казалось, ранили Эклса сильнее острых камней.

— Это удар по моему достоинству, — прошептал он. — Но ничего более. Нет, не имею представления, кто…

— Я могу помочь вам, — мягко предложил Холмс. — Расскажите мне, что произошло.

— О, нет! Я не могу себе этого позволить, — прохныкал Эклс. — Я… Я не богатый человек, мистер Холмс. У меня нет на это средств. Я столкнулся с тремя мужчинами в тёмном переулке. Более я ничего не знаю.

— Это не будет стоить вам ни шиллинга, вы ведь уже мой клиент.

— Я действительно не могу дольше задерживаться, сэр.

— У меня фиксированная оплата, — запротестовал Холмс, но Эклс, запаниковав, принялся яростно размахивать руками.

— Очень щедро, очень щедро с вашей стороны, но вы ничего не сможете тут поделать. Всего хорошего вам обоим, — он поклонился, а затем так быстро, как только мог, захромал прочь от нас.

Холмс стоял, закусив губу, несколько долгих мгновений, пока мы провожали его взглядами. В конце концов он вздохнул, взглянул на свои карманные часы и повернулся ко мне, чтобы взять меня за руку.

— Странная история, — сказал он. – Вы заметили след на его щеке, как раз под дужкой очков?

— Конечно же, — медленно произнёс я. – Там был разрез, словно его ударили чем-то гибким.

— Но он появился не от избиения.

— Нет. О господи, Холмс...

— Если он не хочет, чтобы я помогал ему, я ничего не могу поделать. Не говоря уже о том, что он, возможно, прав – поиск этих мерзавцев может стать пустой тратой времени. Но мне невыносима мысль о том, что кому-то из моих клиентов пришлось пережить нечто столь ужасное.

— Лондон может быть опасным местом. Он упомянул об ошибке, возможно, дела завели его в такую часть города, где джентльменов не очень-то жалуют. Или, возможно, его одежда сделала его мишенью для грабителей.

— Возможно, — согласился Холмс. – Возможно.

Он вздохнул и, казалось, решил оставить эту тему раз и навсегда, но я не мог не заметить, что днём он был более немногословен, чем обычно, и просмотрел газеты ещё разок, перед тем как вернулся к стакану портвейна и любимой скрипке.
На следующий день, когда мы уже пообедали, и Холмс наконец-то снял халат и надел сюртук, завязав под воротником простой чёрный галстук, в дверь постучалась миссис Хадсон.

— Пришёл тот инспектор, — сообщила она нам. – По имени Бейнс. Мне пригласить его?

— Конечно. Благодарю, миссис Хадсон, — слегка хмурясь, ответил мой друг.

И вскоре мистер Бейнс появился на пороге гостиной.

— Я так рад, что вы дома, мистер Холмс. И доктор тоже, я погляжу. Ну, это только к лучшему.

— Садитесь же, — предложил ему Холмс.

— Благодарю вас, сэр. Благодарю. Мне нужно было немедленно поговорить с вами, и я искренне извиняюсь за своё внезапное вторжение.

Он уселся на диван — самоуверенный и напыщенный — и теперь смотрел на нас с нескрываемым любопытством. Меня вновь поразило то, насколько мне не нравился этот сельский следователь — ни тем, как он откинулся на наших диванных подушках, как человек, не упускающий возможности воспользоваться любыми жизненными благами; ни тем, как он глядел своими глазами-бусинками то на моего друга, то на меня.

— Умно сработано, — похвалил его Холмс. Он прислонился к камину и закурил сигарету. — Арестовать не того человека. Вы не склонны слепо следовать всем правилам общественной морали, которые так любят ваши коллеги. Но результат оправдал все средства.

Бейнс в ответ лишь посмотрел на Холмса, извлёк из кармана большую коробку нюхательного табака и достал щепотку. Я уже принял решение ничего не обсуждать с этим своеобразным человеком, но он продолжил молчать, и мы с Холмсом быстро обменялись удивлёнными взглядами.

— Морали, мистер Холмс? — улыбаясь, произнёс он в конце концов. — Морали, сэр? Да, я не могу с вами не согласиться. Никакой жесткой морали. Но вы, сэр, и ваш компаньон, без сомнения, очень опытны во многих областях, где о моральных нормах никто и не вспоминает.

Я потянулся за лежавшим на столе блокнотом - на случай, если речь зайдёт о нашем расследовании, но, услышав это странное заявление, с изумлением повернулся к Бейнсу. Подозревая, что надвигается нечто ужасное, я вновь взглянул на Холмса. Но он оставался совершенно спокоен и просто курил, окружённый сигаретным дымом.

— Да, так и есть, — сказал Холмс с лёгкой улыбкой. – Мы же расследуем преступления. Как и вы, осмелюсь вам напомнить.

— О, это не совсем то, что я имел в виду, — ответил Бейнс. — Я говорил об одной вашей… изюминке, об одной совершенно дикой и безнравственной особенности.

— Восхитительное слово — дикий, — ответил мой друг, и его губы тронула лёгкая улыбка, хотя глаза его не улыбались. — Прошу, объясните, что вы хотите всем этим сказать.

— Я имел в виду, что есть одна особенность у определённого сорта людей, к которому, кстати, принадлежит и мистер Скотт-Эклс.

Моё сердце бешено колотилось, но я сел на край дивана с твердым решением сохранять спокойствие. А вот Холмсу оставаться бесстрастным, казалось, не стоило никаких усилий.

— Интересное замечание, но, боюсь, я не понимаю, к чему вы клоните, — сказал он. – У мистера Скотт-Эклса есть лишь один порок и он заключается в непростительной глупости.

— О, отнюдь, мистер Холмс, — возразил Бейнс. — Этот человек просто погряз в пороке. Например, у него есть желания относительно людей одного с ним пола, которые трудно даже обсуждать в приличной компании.

— У Скотт-Эклса? Вот сейчас вы точно шутите, — со смехом воскликнул Холмс. – И это не самая удачная шутка, позволю себе заметить. Не обижайтесь, инспектор.

— Нет, что вы, это никакая не шутка. Видите ли, я позволил себе обыскать вашу комнату в гостинице, — снисходительно сообщил Бейнс, – пока вас там не было. В ней остались явные… следы.

Когда я понял, что Бейнсу все известно о нас, меня охватил ужас. Но затем меня поразило осознание того, что именно случилось со Скотт-Эклсом, и на смену страху пришло искреннее сочувствие.

Есть люди, которые точно предпочли бы не иметь дела с мужчинами моей ориентации. И я ничего не имею против такой позиции. А есть люди, которые от чего-то подобного приходят в ярость.

Мои инстинкты кричали мне, что передо мной монстр. Воплощение человеческих пороков. Он сидел и думал, что мы совершенно беспомощны перед ним. Я не знал, что он собирался делать, но одно мне было ясно: никогда раньше мы с Холмсом не оказывались в такой кошмарной ситуации.

Холмс затушил сигарету, достал карманные часы и посмотрел на них.

— Чего вы хотите? У вас есть пять минут, — тихо произнёс он, скрещивая руки.

— Я хочу того же, чего и вы, мистер Холмс, — демон улыбнулся. – Вот в чём прелесть, видите ли. Могу вас заверить, я не желаю ничего, что не совпадало бы и с вашими предпочтениями. Я просто хочу, чтобы вы и доктор — по отдельности, разумеется — уделили мне чуточку своего… времени.

— Нашего времени? — повторил Холмс. На его лице промелькнуло отвращение, но он быстро вернул свою маску невозмутимости. — Или что? — спросил он — как отрезал.

— Или я вас разоблачу перед лицом Королевы и перед всей страной, — с наслаждением сказал Бейнс.

К моему удивлению и ужасу Холмс спокойно стоял, продолжая курить; казалось, это предложение было ему неприятно, но он всё ещё готов был его рассматривать. Я же, напротив, представлял себе, как изобью этого жалкого человека, а потом лично спущу его с лестницы. Я уже открыл было рот, чтобы заговорить, но мой компаньон предостерегающе посмотрел на меня, и я сдержался.

— Что может быть проще? – продолжал Бейнс, всё ещё улыбаясь.

— Вы, конечно же, не хотите этого прямо здесь и сейчас?

— Нет, конечно же, нет, мистер Холмс, — он усмехнулся. – Но очень скоро.

Мой друг отошёл от камина и приблизился к инспектору.

— Тогда вы должны сказать нам, насколько… частыми будут эти встречи.

Бейнс задумался над одним из самых болезненных вопросов, заданных моим другом за все годы расследований.

— В вашем случае, не очень частыми, — ответил он, рассматривая чувственный рот Холмса и барабаня толстыми пальцем по собственной губе. – Пожалуйста, не подумайте, что я вами пренебрегаю, но не думаю, что нам понадобится больше получаса. А вот ваш друг, — в этот момент он посмотрел на меня, — мне гораздо больше по душе.

— Правда? — спросил Холмс, и в голосе его прозвучало непонятное мне облегчение.

— Давайте договоримся так: три-четыре часа наедине с ним, и я буду считать инцидент исчерпанным, — заключил Бейнс.

Я сталкивался со многими опасностями за свою жизнь. Сегодняшний же день начался крайне тревожно и прямо на моих глазах превращался в настоящий кошмар.

Я посмотрел на Холмса, надеясь, что во взгляде моём читается искренний протест, но сам он не взглянул на меня и лишь медленно кивнул.

— Вы точно не хотите, чтобы я взял основное бремя на себя? – спросил он. – Я ведь считаюсь экспертом… в некоторых областях.

— Нет, мистер Холмс, благодарю вас. Мы остановимся на изначальном решении, или вы оба окажетесь в довольно-таки непростой ситуации. Так что вы скажете?

— Не вижу особого выбора.

Бейнс радостно хлопнул в ладоши.

— Совсем никакого выбора, мистер Холмс! Никакого...

— Если я обнаружу, что вы причинили ему боль… — предостерёг Холмс.

— О, мистер Холмс, каково вы обо мне мнения? Думаете, я какой-то монстр? С ним всё будет хорошо, — закончил он, и при виде его отвратительной улыбки у меня сердце в пятки ушло.

Мне хотелось прямо сейчас избить его до потери сознания. Как я мог состоять с Холмсом в отношениях и жить счастливо, если этот монстр так легко мог разрушить жизнь единственного человека, который значил для меня больше, чем весь Лондон, и небеса, и преисподняя вместе взятые? Три или четыре часа. Сколько времени терпел Скотт-Эклс? Его вначале связали? Это было невыносимо, я об этом знал. И чувствовал, как меня переполняет ненависть.

— Дайте мне адрес, где это всё будет происходить, — попросил мой друг.

— О, нет ничего проще, сэр. Олд Лорел-стрит, 661 – это частное заведение, где меня хорошо знают.

— Мне оно тоже известно, — произнёс Холмс. – Я так понимаю, вы часто бываете в городе, раз заявляете, что этот притон вам знаком?

— Я нахожу, что у жизни в городе есть свои преимущества, мистер Холмс. Я буду здесь, как обычно, до пятницы. Когда прибудете завтра вечером, спросите мистера Гудвина. Скажите, что у вас встреча с неким мистером Старром. Когда следующим вечером приедет ваш друг, — добавил он, отвратительно улыбаясь мне. – Он может спросить того же господина.

— Запишите это, Уотсон. И адрес.

— Холмс…

— Делайте, как я сказал вам! – огрызнулся он и выкинул сигарету в камин.

Я всё записал недрогнувшей рукой.

— Мистер Бейнс, — сказал Холмс, — вы были очень честны с нами. Пожалуйста, позвольте мне теперь то же самое по отношению к вам.

— Пожалуйста, мистер Холмс, — наш враг усмехнулся.

— В таком случае, инспектор Бейнс, я благодарю вас за информацию, которую вы мне предоставили. И хорошо, что вы сделали различие между доктором Уотсоном и мной. Раз вы сделали различие между нами, я сделаю то же самое для вас.

Мы оба с удивлением уставились на Холмса, чей голос звучал все громче.

— Если вы когда-нибудь вновь сделаете мне подобное предложение, или же я услышу о том, что вы сделали такое предложение кому-нибудь ещё, вы внезапно обнаружите, что совершили множество преступлений. И этому, могу вас заверить, будут неопровержимые доказательства. Присяжные признают вас виновным, и двадцать лет вы проведёте в колонии строгого режима в Австралии.

Подонок открыл рот, собираясь что-то возразить, но Холмс поднял руку, заставляя его замолкнуть, и голос его почти дрожал от гнева.

— Если же вы попытаетесь вновь обратиться к доктору Уотсону с такими предложениями, то обнаружите, что замешаны в расследовании совершенно другого рода. Я позабочусь о том, сэр, — клянусь вам, я так и сделаю — что перед вашей смертью ваше тело будет изуродовано до неузнаваемости, а после вашей смерти оно будет разбросано по всем концам света в виде столь крошечных ошмётков, что даже крысы Лондона побрезгуют закусить вами. Вы меня понимаете?

Наш гость поднялся с дивана, дрожа от злости.

— У вас нет права блефовать, мистер Холмс! — закричал он.

— Вы думаете, это блеф? – холодно произнёс Холмс. – Рискнёте проверить?

— Что вы о себе возомнили? Это безумие! Ваша карьера, ваша работа… я сотру вас в порошок! — завопил инспектор, и посеревший лоб его покрылся испариной.

— Попробуйте, — предложил мой любимый друг, и голос его звенел от ярости. – У меня не будет более удачного повода привести в исполнение свою последнюю угрозу.

— Вы… Вы грязные мужеложцы — все трусы, — усмехнулся Бейнс. – Одно моё слово — и жизнь каждого из вас будет разрушена. Вы готовы пойти на это?

— Вы так спрашиваете, словно ваше предложение все ещё подлежит какому-то обсуждению. Как грязный мужеложец, хочу поинтересоваться у другого грязного мужеложца: услышав, что я собираюсь порвать вас на куски, вы всё ещё готовы завтра ночью оказаться рядом со мной в довольно... уязвимом положении? — едко спросил у него Холмс.

Бейнс распахнул дверь и уставился на нас обоих.

— Последнее слово останется за мной, мистер Холмс, — сказал он тихо, и в голосе его было больше ненависти, чем я когда-либо слышал за свою жизнь. – С вашей стороны было ошибкой угрожать мне.

— Я не угрожал вам. Я принёс клятву. И, Бог мне свидетель, я её исполню, — произнёс мой друг.

Бейнс с ненавистью захлопнул за собой дверь, и мы вновь остались в гостиной одни. На несколько секунд воцарилась мёртвая тишина.

— Браво! – воскликнул я в конце концов.

— Держите в кармане пистолет, — бесстрастно произнёс Холмс.

Я сделал два неуверенных шага к нему.

— Мой дорогой друг, я…

— Не прикасайтесь ко мне, — приказал он. Я остановился. Затем он схватил первое, что попалось под руку, – а это оказалась кочерга — в ярости согнул, практически переломив пополам, и затем с отвращением швырнул к камину.

— Я сожалею, — вновь начал он, закрывая лицо руками. Я с грустью заметил, как он измучен. Не сомневаюсь, что сам выглядел не лучше. — Это всё моя вина. Я хочу сказать, прошу вас, когда вы будете покидать квартиру, ради всего святого, держите в кармане пистолет.

— Холмс, — произнёс я мягко, перед глазами у меня всё плыло, но я изо всех сил старался не дать ему понять, в каком был состоянии. — Могу я…

— Простите меня. Конечно, — сказал он, и я тут же заключил его в объятия.

Некоторое время мы просто так и стояли. Но, в конце концов, я больше не смог сдерживаться.

— Никогда в жизни вы не разыгрывали более потрясающего спектакля.

— Вы беспокоились, — заметил он со слабой улыбкой.

— Конечно же, я беспокоился.

— Конечно же... — он горько усмехнулся. — О господи, — пробормотал он себе под нос и затем опустился на пол рядом с камином, у которого валялась согнутая кочерга. Я и сам не мог придумать ничего лучше и присоединился к нему мгновение спустя; мы вдвоём уселись на ковёр, пытаясь до конца осознать всё, что только что произошло.

— Это, возможно, был самый отвратительный разговор за всю мою жизнь, — сказал он. Краска постепенно возвращалась на его лицо, но лишь потому, что мгновение назад он голыми руками согнул пополам кочергу.

— Мне-то уж точно не вспомнить ничего более мерзостного.

— Давайте и пытаться не будем.

— Мой дорогой друг, я искренне восхищаюсь каждым сказанным вами словом, но вы действительно думаете, что способны избить человека до смерти и раскромсать его на куски?

— Я надеюсь, что мне никогда не придётся это выяснить, — язвительно ответил он. – Но не могу же я просто стоять и слушать, как этот подонок решает, когда над вами будет совершено насилие.

— Нет, не можете, — сказал я, сильно краснея. Не из-за его слов, а из-за слов Бейнса, которые уж слишком хорошо мне запомнились.

Несколько мгновений мы сидели в тишине.

— Спасибо, что доверяете мне, — сказал он в конце концов, и в голосе его звучала такая искренняя благодарность, что у меня просто перехватило дыхание.

— Холмс, вы же не думали… после того, что случилось в Корнуолле… Что я вам не…

— Нет, осознанно — нет. Но то, как человек собирается себя вести в определённой ситуации, и то, как он поступает — это две разные вещи.

— Я доверил бы вам свою жизнь, — пылко произнёс я.

— Да, я знаю, — сказал он, его голос дрогнул, и тогда я вдруг вновь осознал, как много для него значило то, что я всегда следую за ним.

— Тогда вы знаете, что влияние «Корня Дьяволовой ноги» никогда не ослабнет.

Он попытался вновь надеть ту маску абсолютной беззаботности, которую многие принимали за чистую монету.

— И вы ставите меня в неловкое положение, околачиваясь рядом с типом, который не учится на самых худших своих ошибках. Я же поставил под угрозу вашу жизнь, и у вас уже должно быть достаточно оснований, чтобы понять: доверить свою жизнь мне – это плохая идея. Если бы вы обладали хоть каплей здравого…

— Тогда я был бы женат и занимался бы медицинской практикой.

Когда я сказал это, он искренне рассмеялся тем смехом, который я не слышал, наверное, уже несколько недель, и я был так благодарен ему за это, что чувствовал — люби я его еще немного сильнее, и моё сердце бы просто разорвалось.

— Я был удивлён, что он заинтересовался мной больше, чем вами, — признался я.

Холмс покачал головой.

— Мне очень далеко до вас, мой дорогой, — усмехнулся он.

— Что вы хотите этим сказать?

— Если бы ваши усы не были всё время столь аккуратно подстрижены, я бы подумал, что вы никогда в жизни не видели себя в зеркало, — последовал раздражённый ответ.

— Достаточно уже… Хотя я даже рад тому, что всё сложилось именно так. Я не смог бы вынести разговор, в котором речь шла о торговле вашим телом ради нашей свободы; я бы просто размозжил его голову кочергой, которую вы, впрочем, окончательно сломали.

— Очень мило с вашей стороны. Но я ничего другого и не ожидал от героя войны, — улыбнулся он. – Моё достоинство не могло оказаться в более надёжных руках.

— Вы надо мной насмехаетесь? — предположил я.

— Ни в коем случае, уверяю вас, — сказал он. – С того самого момента, как я увидел вас, я знал, что вы герой войны. Предположу, что первая сказанная мной фраза, обращённая к вам, содержала в себе что-то такое. Да, если задуматься, так и было.

— В любом случае, я всегда к вашим услугам.

— Благодарю вас. Ваши услуги я не променял бы ни на что на свете, — мягко произнёс он. — И я могу починить кочергу, если хотите. Я к ней уже очень привык.

Когда мы уже практически оправились, меня поразила ужасная мысль.

— Мой дорогой Холмс…

Он вновь озабоченно посмотрел на меня.

— Вы всё ещё обеспокоены.

— Я всё ещё ужасно, чрезвычайно обеспокоен. Я могу смело смотреть в лицо опасности, но моё беспокойство от этого никуда не денется. Холмс, — выдохнул я, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота, — что произошло со Скотт-Эклсом?

Он медленно вдохнул, выдохнул и взял меня за руку.

— Я этого точно не знаю, мой дорогой друг, но...

— Вы полагаете…

— Да.

— Значит, у нас есть ответ.

Холмс выглядел очень плохо; впрочем, я чувствовал себя не лучше.

— Над ним надругались. И нет, мы ничем не можем ему помочь. Но, погодите минутку... позвольте, почему, чёрт побери, я веду себя, как дурак, когда мог бы положить конец всему этому?

Он вскочил на ноги, прошёл к столу, достал телеграммную форму и взял мой блокнот, чтобы свериться с деталями.

— Вы не можете просто совершить облаву на это заведение, — произнёс я, поднимаясь на ноги. – Подумайте о безобидных…

— Вы ведь доверяли мне лишь пять минут назад, — проворчал он, заполняя телеграмму. Закончив, он вручил её мне.

— Прочтите.

— Среди вас есть инспектор полиции, — процитировал я. – Он называет себя «Старр». Проследите за ним, если нуждаетесь в доказательствах. Если вам дорога ваша свобода, не пускайте его в ваше заведение. Доброжелатель.

— Ну, да, — заключил я. — Это должно сработать.

Холмс уже занялся составлением ещё одной записки.

— А это…

— Моему брату. Посмотрим, что он может сделать с этим монстром в обличье инспектора.

— О, но вы же не должны… — я с любопытством посмотрел не него. – Я хочу сказать, Холмс, ваш брат… он знает о нас?

— Я говорил вам, что он намного талантливее меня, — уклончиво ответил Холмс, по всей видимости, начиная приходить в себя.

— Это не ответ.

— Ну, а к каким выводам пришёл бы я, если бы наблюдал, как мой брат день за днём проводит в компании одного и того же мужчины в течение многих лет?

— Вполне возможно, вы бы сделали вывод, что у вашего брата продолжительный роман с этим мужчиной, — предположил я.

— Нет, — произнёс он. – Я бы решил, что он собирается посвятить этому мужчине всю свою жизнь, с большей вероятностью, чем девяносто процентов супругов в Лондоне, заключивших брак.

На мои глаза набежали слёзы, но прежде, чем я смог заговорить, Холмс посмотрел на меня и твёрдо, но нежно сказал:

— Тише.

— Холмс…

— Ни слова больше. Вот телеграммы. Я собираюсь отлучиться, а вы останетесь здесь, так что, пожалуйста, отдайте их Билли, как только он придёт.

— Почему я должен оставаться здесь? – поинтересовался я.

— Потому что я могу загримироваться в одной из комнат и…

— Вы не будете преследовать Бейнса без меня! – воскликнул я.

— О, и не мечтаю, — ответил он, казалось, полностью придя в себя и вернувшись к обычному своему высокомерию. – Но я собираюсь замаскироваться и проникнуть в публичный дом без вас. В конце концов, я же знаю кодовое слово. Видимо, чтобы меня приняли, мне нужно просто спросить мистера Гудвина.

Я гневно воззрился на него, поражённый тем, сколь быстро он может сделать так, что я перестаю беспокоиться о нём и начинаю буквально его ненавидеть.

— Множество раз вы вовлекали меня в расследование таких дел, где нужно было пройти через огонь, воду и медные трубы. И вы серьёзно только что стояли вот здесь и говорили мне, что очередное ваше дело ведёт вас в клуб, полный мужчин, которые, без сомнения, падут к вашим ногам, а я при этом должен остаться дома?

— Вы ведь подождёте меня здесь, правда? – улыбнулся он. Это была улыбка кота, который в курсе, что его почитают, как священное животное.

— Да, чёрт побери.

— Уотсон, — жёстко произнёс Холмс. Он подошёл ко мне, потом внезапно обошёл меня со спины и заключил в объятия. Я чувствовал, как его изящная рука змеёй скользит по моей талии; другой он схватил меня за запястье. Затем очень медленно он поднёс мои пальцы к губам. – Я собираюсь наведаться в логово разврата в качестве совершенно постороннего человека, чужака, который просто интересуется своим старым знакомым. Я буду задавать множество надоедливых вопросов множеству неразговорчивых типов. Без сомнения, я буду флиртовать с ними, и партнёр во всём этом предприятии более чем нежелателен. Они должны думать, что я один. Некоторые из них ничего не будут из себя представлять, безусловно; но некоторые будут крайне привлекательны, и кто-то, возможно, обратит внимание на мою скромную персону. Глаза останутся опущены, голоса — приглушены. Но, добывая нужную информацию в окружении развратных мужчин, готовых буквально на всё, я буду думать обо всех тех способах мести, которые вы пустите в ход, когда я вернусь домой.

Он произносил это всё безэмоционально и несколько раз прервался, чтобы поцеловать меня, а в какой-то момент укусил меня за шею. Закончив говорить, он вытянул руку, которой всё ещё держал мою, будто собираясь закружить меня в вальсе, и отступил назад, словно ставя точку.

Я танцевал с самым известным консультирующим детективом дважды за всю свою жизнь: в первый раз, когда я усомнился в одном существовавшем в обществе убеждении о том, что не существует такого мужчины, который мог бы двигаться грациознее женщины. Во второй раз — он танцевал со мной и получил за это два месяца молчания по поводу того, что временами он впадает в полную апатию. Танцует он, как и фехтует – совершенно без усилий.

И из-за всего этого мне было ещё труднее злиться на него.

— В следующий раз я буду проникать в публичный дом, а вы останетесь дома, — объявил я.

— Мы, безусловно, можем обсудить такую возможность, — улыбнулся он, а затем направился к двери, шаря по карманам в поисках ключей. – Если куда-то пойдёте, возьмите пистолет с собой и возвращайтесь к полуночи. Я к этому времени уже точно буду здесь.

— Вы отдаёте себе отчёт в том, что, представляя себе вас в подобном месте, я прихожу в…

— В ярость? Возбуждение? Об этом я в курсе. Я на это и рассчитываю, — заявил он самодовольно, и в следующий миг этот невыносимый мерзавец, за последние пять минут успевший объявить нас помолвленными и сообщить о своём намерении соблазнить множество незнакомцев ради того, чтобы добыть информацию, закрыл за собой дверь.


Этой же ночью Холмс очень подробно отчитался передо мной — у него просто не было другого выбора. Я очень ясно дал ему это понять. Он устало вошёл в гостиную, благоухая ароматом французского одеколона, и позволил мне безжалостно себя допрашивать.

Бейнс, безусловно, был очень известен в этом заведении, и мой друг подозревал, что для удовлетворения его извращённых желаний ему постоянно нужны были новые жертвы, так как он, как оказалось, никогда не показывался там в компании одного и того же человека дважды. Я был удовлетворён тем, что Холмс не пытался ускользнуть от ответов на мои вопросы о том, что он выяснил на Олд Лорел-стрит, и поэтому я не имел права удивляться тому, как упорно он отказывался рассказать мне, что собирался делать с новой информацией. Поэтому Бейнс ничуть не перестал меня беспокоить.

Что же касается тех методов, которые Холмс пускал в ход, чтобы собрать информацию… Он очень хотел посвятить меня в мельчайшие подробности. В итоге я разрешил ему потешить себя историей, в которой за один лишь час он успел побывать объектом интереса бесчисленного множества мужчин, и Холмс отпустил ядовитое замечание по поводу того, что, если уж меня это так злит, я мог бы что-то предпринять. К этому моменту я был уже настолько зол и чувствовал такую смесь возбуждения и желания обладать им, что затащил его в постель намного более властно, чем когда-либо. Такое развитие событий — и я слишком ясно это понимал — полностью входило в его планы, но Шерлок Холмс столь редко желал, чтобы над ним кто-то доминировал, что следовало просто ухватиться за такую возможность.

На следующее утро я встал, принял ванну и оделся даже раньше, чем он проснулся. Некоторое время я мерил шагами комнату, пытаясь понять, принесёт ли то, что я собирался сделать, больше вреда или пользы. Я не мог ничего решить около получаса, но, в конце концов, выкинул окурок сигареты в камин и рассудил, что действовать в любом случае лучше, чем сидеть, сложа руки.

— Я ухожу, — крикнул я своему другу из гостиной. – Увидимся вечером.

— Возьмите с собой пистолет, — донёсся до меня его ответ.

Моя ладонь уже была на дверной ручке, но я всё же развернулся, подошёл к столу и достал пистолет из ящика. Я не думал, что он мне понадобится, но он дважды мог бы сослужить мне хорошую службу: если Холмс был прав, это могло спасти мне жизнь, а если Холмс ошибался, он хотя бы не сойдёт с ума от волнения к моменту моего возвращения.

Сидя в двухколёсном экипаже, я слушал стук лошадиных копыт, раздававшийся среди туманных улиц.

Я не рассчитывал на тёплый приём; возможно, там, куда я направлялся, меня вообще не захотят видеть. И сейчас мне оставалось лишь праздно размышлять, какого дьявола я забыл на тихой, усаженной тополями улочке в Ли. И, что более важно, почему я чувствовал, что поступил неправильно, не рассказав Холмсу о своих планах. Наконец я взял себя в руки и напомнил себе о том, что сам Холмс посвящал меня в свои планы в двух-трех случаях из десяти - и неохотно вышел из кэба.

Я постучался в деревянную дверь, пытаясь не обращать внимания на волнение, поселившееся в моей груди. В конце концов, возможно, меня и на порог не пустят – и это был наиболее вероятный исход событий. Но ради собственного спокойствия я должен был хотя бы попытаться; я представился открывшей дверь пожилой экономке, которая любезно попросила меня подождать в холле. Прошло несколько коротких мгновений, прежде чем хозяин дома прошёл в фойе. На лице его отражался страх. Экономка не вернулась, и я предположил, что он отправил её в самую отдалённую часть дома.

— Что вам нужно? – спросил он безо всякого предисловия, нервно облизывая губы. – Дело закрыто. Я уже дал показания. Вы не можете хотеть от меня чего-то большего, и я без колебаний заявляю вам, что не желаю иметь со всем этим ничего общего... Вы один? – вдруг добавил он, и паника промелькнула в его взгляде.

— Холмса со мной нет, — мягко сказал я. – Как и… в общем, я совсем один. Мистер Эклс, я пришёл, потому что предположил, что вы нуждаетесь в услугах врача.

Он молчал некоторое время, пытаясь успокоиться.

— Вы ошибаетесь, сэр, м-мне не нужен врач.

— Понимаю, — сказал я ему. Я вновь посмотрел на него, и у меня сжалось сердце. Он выглядел так, словно много дней не брился и почти столько же времени ничего не ел. Держался он очень неуклюже, как будто его мучила боль в каждом члене, а уж выражение его глаз должно было до смерти напугать его домработницу, когда он в первый раз явился домой в таком виде.

— Мистер Эклс, я должен вам кое в чём признаться. Я допустил, что вы, возможно, захотите побеседовать со мной в свете последних событий.

— Каких событий? – с тревогой спросил он.

— Мистер Эклс, — повторил я. Этим приёмом пользуется Холмс. Он часто называет своих клиентов по имени, но голос его обладает намного более чарующими, мягкими и изысканными интонациями, чем мой.

— Мне кажется, вы стали жертвой одного ужасного человека, и природа его злодеяния не даёт вам возможности обратиться к доктору. Я здесь, потому что я врач. И ещё я здесь, — произнёс я, изо всех сил стараясь придать своему голосу успокаивающие интонации, как это обычно делает Холмс, — потому что, насколько мне известно, я такой же, как и вы.

Некоторое время бедняга просто смотрел на меня; боль и страх одновременно отражались на его лице.

— Что вы хотите этим сказать? — прошептал он в конце концов.

— Я хочу сказать, что я здесь, чтобы выслушать вас. Выслушать и осмотреть ваши раны, если вы мне позволите. Я надеюсь, что вы позволите мне, сэр, — добавил я, более не пытаясь подражать манере Холмса; в моём голосе звучало эхо тех чувств, которые я больше не в силах был сдерживать. – Я очень на это надеюсь.

Шарм моего любовника оказывал буквально гипнотическое воздействие на людей. Я же был неважным актёром, и не сомневаюсь в том, что сыграл я плохо. Во время наших испытаний я всегда мечтал обладать хотя бы частью спокойствия Холмса, и завидовал его абсолютной уверенности в том, что, в конце концов, он всё сделает правильно. Не важно, как сильно я пытался произвести подобное впечатление на Скотт-Эклса, без сомнения, результат был лишь бледной тенью того облегчения, которое приходило к человеку после простого разговора с Холмсом. Но Скотт-Эклс видел душевное страдание, отразившееся на моём лице. Поэтому он схватил меня за руку и сжал её так, словно только она одна и осталась единственной его опорой во всём мире.



Когда вечером я вернулся домой, Холмс лежал на диване, держа в руке какую-то книгу, а у его локтя стоял стакан со спиртным.

Он поднял взгляд, когда я открыл дверь.

— Где вы были? – с любопытством спросил он.

А затем резко сел, когда я вошёл в комнату, и он увидел выражение моего лица.

— Этот дьявол в обличье инспектора не…

— Нет, нет, — сказал я устало. – Я не видел Бейнса, если вы об этом.

— Хорошо, — произнёс он. – Тогда моя преступная карьера пока ограничится проникновением в чужие дома, а убийство я отложу на потом.

Я ничего не ответил, повесил пальто на спинку кресла и повел плечом: оно принялось изводить меня сильнее, чем обычно, и боль, казалось, отдавалась в каждой мышце моего тела.

— Мой дорогой, идите сюда, садитесь на диван и, будьте умницей, расскажите мне, что же так испортило вам настроение.

— Ну, вот и он, — вздохнул я. Когда я сел рядом с ним и прислонил голову к его плечу, он протянул мне свой стакан, и я моментально осушил его.

— О чём вы?

— О вашем тоне. Который вы пускаете в ход, когда ваши клиенты напуганы, женщины в истерике, а я не в настроении. Я попытался было позаимствовать у вас эти интонации нынче утром, но у меня не особо хорошо получилось. Знаете, иногда я очень завидую этой вашей способности. Она была бы крайне полезна доктору.

— Ну, мы должны быть благодарны друг другу за те качества, которыми каждый из нас обладает, — философски произнёс он и обнял меня за плечи, а я положил голову ему на грудь, начиная потихоньку приходить в себя.

— И с кем же вы сегодня общались?

— Со Скотт-Эклсом, — хрипло произнёс я. На несколько секунд воцарилась тишина, лишь слышно было, как потрескивал огонь в камине.

— Понимаю, — сказал он наконец. – Мой бедный доктор.

— Вы меня не одобряете, — произнёс я. Мне хотелось, чтобы мои слова прозвучали холодно, но вместо этого я услышал, что мой голос почти дрожал. – Вы сказали, что мы ничего не можем для него сделать, и я подумал, возможно, я мог бы… Но ведь для вас это дело уже закрыто. Мне следовало догадаться, что вы меня не одобрите.

— Конечно же, я вас одобряю, — сказал он уязвлённо.

— Простите, — тихо произнёс я. – Это было нечестно с моей стороны. Я не злюсь на вас. Но я всё равно очень-очень зол, Холмс.

Он прижал мою голову к своему плечу.

— И как ваш пациент?

— Не очень хорошо,— выдохнул я. Это было всё, что я мог произнести.

— Да уж, — мягко ответил Холмс. Я вновь слышал его чарующий голос, и мне казалось, что он обволакивает меня. – Я не удивлён. По-другому и быть не могло. Он позволил вам осмотреть себя?

—Да. И травмы у него… просто дикие, – горько усмехнулся я.

— Мне всегда казалось, что от дикого до ужасного – один шаг.

— Вы были правы. Я сделал для него всё, что мог. И оставил ему свои рекомендации.

— Это второй бесценный поступок, совершённый вами сегодня, — промурлыкал он мне в ухо.

— Не так уж и высока его ценность. Я ведь почти ничем не смог ему помочь, — запротестовал я, чувствуя непереносимую злость на весь окружающий мир. – Дорогой Холмс, этот человек не может даже обратиться к врачу или в полицию. И нет возможности предъявить обвинение его обидчику! — я заставил себя замолчать, но не знал, как успокоить бешено колотящееся сердце. – Господи, да если это второй бесценный поступок, который я совершил, каков же, черт побери, первый?

— Вы дали Скотт-Эклсу понять, что он не одинок.

Я глубоко вздохнул, ещё сильнее прижимаясь к плечу Холмса и вдыхая запах табака и лёгкий аромат мыла.

— Вам известно, — мягко спросил мой друг, — как много это для него значит?

— В какой-то мере — да, — вздохнул я. – Но оценить этого до конца я не могу.

— Потрясающе, — сказал он.

— Что — потрясающе?

— То, что иногда мне кажется, что я не мог бы восхищаться вами больше, чем сейчас. А потом вы берёте — и совершаете нечто подобное.

— Вы мной восхищаетесь? — спросил я недоверчиво. Сам я всегда восхищался Шерлоком Холмсом, но для меня стало почти шоком, что это чувство может быть взаимным. Я никогда не сомневался в том, что он любит меня, но восхищение – это уже нечто совершенно другое.

— Да, я восхищаюсь вами. Я всегда вами восхищался. — Глядя на него, я понял, что его забавляет моё изумление. – Вы разве ещё не осознали этого?

— Нет. Ведь у меня никогда не было нужды писать небылицы, в которых я был бы героем. Или где вы бы сопровождали меня, пока я шёл по следу преступника, — сказал я. – Но, могу вас заверить, это более, чем взаимное чувство.

— В таком случае, рассказать вам, чем я занимался в клубе? – спросил он.

— Ну, разумеется.

— Как я уже говорил вам раньше, в частном клубе на Олд Лорел я встретил несколько человек, которые поделились со мной своими подозрениями в том, что Бейнс – очень зловещая фигура. То, что он никогда не проводил там время с одним и тем же человеком дважды, никого не удивляло, но я не сомневаюсь, что страх и отчаяние его жертв были более заметны, чем Бейнсу бы хотелось. В любом случае, один парень рассказал мне, что однажды жертвой инспектора стал молодой человек, чья одежда и чьи манеры говорили о том, что он принадлежал к более высокому классу, чем те люди, с которыми Бейнс обычно имел дело. Конечно, для аристократа держать подобные пороки в тайне – ещё важнее, чем для таких, как мы с вами.

— Мне не кажется, что вы обладаете пороками, — заметил я, а затем взял его руку и поцеловал кончики пальцев. – Но продолжайте же.

— Да, назовём это привычками. Предпочтениями. Я прошу прощения. Ну, если говорить по существу, я выяснил личность бедного парня. Это оказалось крайне легко после того, как мой информатор предоставил мне ещё несколько фактов, и я немного покопался в архивах. На самом деле, я мог бы выйти на него через Бейнса, если бы захотел, так как особняк, в котором он живёт, входит в список самых роскошных домов той области, где мы расследовали случай в Сиреневой Сторожке. Он родом из очень известного семейства; его родню повергли в ужас новости о том, что, на него напала банда уличных головорезов, и ему с трудом удалось сохранить свою жизнь. По крайней мере, так им сказали.

— Вы, конечно же, не стали развеивать их заблуждения?

— Разумеется, нет. Но Бейнс совершил непростительную ошибку, мой дорогой друг. Он участвовал в расследовании дела о нападении на этого бедного парня. И буквально провалил его. Тем не менее, лорд Хэррингби только что был проинформирован, что к расследованию дела, касавшегося нападения на его сына, подошли очень непрофессионально и безответственно, и доказать это крайне просто, поскольку это чистая правда. Поэтому я чрезмерно счастлив объявить, что Бейнс, по всей вероятности, скоро станет бывшим инспектором. Это вопрос нескольких дней. Тогда он не сможет пользоваться властью, которую даёт ему работа в Скотланд Ярде.

— Потрясающе! — закричал я. Услышав эти радостные новости, я вскочил на ноги и так и стоял, разглядывая худощавую фигуру Холмса и его совершенные черты.

— Сделать это было довольно просто, учитывая один…

— Конечно же, это было непросто. Вы потрясающий. Я с трудом могу поверить, что вы столь быстро провернули нечто подобное.

Ничто не радует моего друга сильнее искренней похвалы. Когда его клиент начинает нахваливать его чудесные способности, он, не задумываясь, улыбается и кивает головой, выражая благодарность, хотя глаза его остаются холодны и безучастны. Когда знакомый из полиции восхищается им, его щёки заливает лёгкий румянец и, честное слово, он выглядит так, словно ему только что вручили награду в четыре тысячи фунтов. Что же касается того, как он выглядит, когда его хвалю я, я не променял бы его искреннюю радость ни на что на свете.

— Мне это ничего не стоило. Всего лишь небольшая хитрость.

— Это было восхитительно! – ликовал я. – С трудом могу в это поверить. Вы ничего не знали о других злодеяниях этого человека, помимо того, что случилось со Скотт-Эклсом, и всего лишь за два дня нашли очень действенный способ разрушить его карьеру.

— Он догадается обо всём, уж слишком здесь явное совпадение, — сказал Холмс, криво усмехаясь.

— Вы знаете, мой дорогой друг, с вами очень опасно связываться.

Он рассмеялся.

— Да, есть люди, запугивать которых намного безопаснее, это правда. Но очень печально, что я первый, кто смог дать ему отпор. Своих предыдущих жертв он выбирал гораздо аккуратнее. Но, клянусь вам, я буду преследовать этого подонка, пока не поставлю его на место. Больше он уже никому не причинит вреда.

— У меня вопрос.

— Задавайте же.

— Этот ваш информатор... Это он повинен в том, в каком виде были ваши волосы вчера вечером?

— Да, именно он. Но вы же видите, какую пользу удалось извлечь из предоставленной им информации, — заметил он в свою защиту.

— Цель оправдывает средства? — спросил я у него. – Ваши представления о морали совершенно не меняются.

— Нет, — довольно сказал он. – Они становятся всё хуже.

— О, простите меня, — воскликнул я. – Сегодня утром меня заботило столько разных вещей, что я забыл спросить у вас, как вы спали. Не мог не обратить внимания: когда я уходил, вы были ещё в кровати.

— Жаль, что вам вообще приходится заострять внимание на таких вещах, — задумчиво ответил он, – но спал я очень хорошо.

— Никаких кошмаров? – с надеждой спросил я.

— Ни одного. Но я ещё раз подчеркну: на всё нужно время. Лекарство, кажется, действует. Возможно, симптомы будут периодически проявляться, но, по крайней мере, я уже не буду испытывать ужаса, ложась спать.

Я вздохнул с облегчением и провёл рукой по его голени.

— Они никогда не вернутся, Холмс. Слава Богу. Вы изгнали их. Как и Бейнса.

— Вы невообразимый идиот, — раздражённо заключил он.

— Вы сделали это, — повторил я, улыбаясь. – И сделали это сами.

— Для человека с медицинским образованием вы иногда рассуждаете безумнее Мартовского зайца, — объявил он.

Но это был тот единственный раз в моей жизни, когда я знал что-то лучше Холмса. Нет ничего страшнее сомнений в себе самом, а когда к этим сомнениям присоединяются кошмарные галлюцинации, это может просто уничтожить человеческий разум. Я доверился ему. Я доверился ему, он увидел это и вновь стал самим собой.

Моего друга ещё иногда посещали ночные кошмары после того, как он выдворил бывшего инспектора Бейнса из нашей квартиры, но ни один из них не заставил его усомниться в себе; теперь он уже не задавался мучительным вопросом, может ли защитить наш маленький мирок. Потому что защищать его – это роль, которая уже стала столь неотъемлемой его частью, что без неё его собственный мир сокращался до размера диких ночных кошмаров.

— О, — небрежно заметил он. – Я хотел рассказать вам, как провёл день. Я переставил кое-что из мебели.

— Правда? – лениво ответил я, но затем любопытство одержало надо мной верх. – И что именно?

— Ммм. Книжный шкаф.

— Почему его?

— Я поменял его местами со столом.

— Серьёзно? Теперь стол не видно в окно?

— Нет, — ответил он, делая вид, что больше всего на свете его интересует его тонкая книжица. Я дал ему возможность прочесть пару страниц, перед тем, как вновь заговорил:

— У меня есть верёвка в ящике наверху.

— На вашем месте я принёс бы её, — спокойно сказал он. – И вновь наполнил бы стакан, который вы осушили, когда вернулись.

Я не тот человек, который будет исполнять распоряжения другого, не прикинув, какую пользу из этого можно извлечь, и уж тем более я не простофиля, который будет слепо делать всё, что только ему не предложат. И, тем не менее, есть один человек, чьи представления о морали не выдерживают никакой критики, но я всегда с готовностью выполняю все его просьбы и приказы. Так что я довольно быстро сделал то, о чём он попросил. И, боюсь, я всегда буду так поступать; и, несмотря на то, насколько с ним непросто, я всегда буду рядом. Я не тешу себя надеждой, что мой друг никогда не допустит какой-нибудь непоправимой ошибки; не мечтаю, что мы никогда не столкнёмся со слишком опасным противником. Однажды мы уедем в деревню и «присоединимся к большинству», как иронично говорит мой друг. Но до того момента я всегда буду рядом с ним. Это моя величайшая радость и привилегия.

@темы: фанфик, слэш, перевод, Шерлок Холмс, Кэти Форсайт

21:02 

Человек сомнительной морали часть 1

Искала я тут перевод фанфика Кэти Форсайт "Человек сомнительной морали". Ведь был же на одном из фестов. У меня он был в напечатанном виде я как человек из другого века стараюсь, то, что нравится иметь на бумаге.
Так вот, я все перевернула - и на архиве искала, и в сообществе 221б и даже на "Сказках" - не нашла . Ссылки ведут в никуда.
Но, как сказал Атос, "вот и говорите потом, что упорство не добродетель" . Нашла у себя на нечищенной почте, похвалила - прямо по теории Холмса-Ливанова - если б я убиралась, как надо, ничего бы такого не нашла))
И пользуясь случаем хочу выложить тут у себя свою находку. Выкладываю просто, чтоб было.

Фанфик большой и целиком не помещается в один пост, поэтому я произвольно поделила его пополам

Человек сомнительной морали

Перевод Koudai и Sige_vic

Тем дождливым мартовским утром я проснулся с лёгкой головной болью; полночи я провёл в компании Шерлока Холмса, красного вина, бренди и бесчисленного количества сигар и вот сейчас с удивлением обнаружил, что нахожусь в кровати один. Это было очень загадочно. Мой компаньон часто принимал ранних посетителей, взволнованных, примчавшихся на первом же поезде, стремящихся найти решение своих сложных проблем, — но чей-то приезд точно разбудил бы меня. К тому же, я проснулся потому, что в окно светило солнце: на часах на прикроватном столике было около семи — в такое время Шерлок Холмс бодрствует крайне редко.

Когда и через пять минут он не объявился, я неохотно набросил на себя халат и ещё кое-что из одежды и отправился на его поиски в погружённую во мрак гостиную.

Он дремал, сидя на диване; тёмные ресницы ярко выделялись на фоне бледной кожи, тонкая рука сжимала край халата, а на другой покоилась голова с непослушными чёрными волосами. Я тихо приблизился к нему, озадаченный тем, где его обнаружил. Он пошевелился, когда я наклонился, чтобы погладить его по волосам.

— Вам здесь удобно? – мягко спросил я.

— Нет, — пробормотал он. Его глаза открылись, а затем вновь закрылись, когда он зевнул. — То есть, мне удобно... в разумной мере.

— Что, скажите на милость, вы делаете?

— А как вам кажется?

Я сел рядом с ним и провёл рукой по его изящной шее. Он изогнулся, точно кот, ищущий луч солнечного света, и в следующее мгновение положил голову мне на колени.

— Мне кажется, что вы отдыхаете.

Ответом мне было молчание.

— Почему вы не затопили камин? У вас руки ледяные.

Шерлок Холмс — человек привычки в гораздо меньшей мере, чем многие другие люди. В конце концов, есть много обличий Шерлока Холмса, и у каждого свои причуды. Он может быть и сыщиком, и мечтателем, и любовником, и гением, в нём есть что-то от мерзавца, что-то от бездельника, что-то от ломовой лошади, и, несомненно, существует еще множество вариантов, которые я просто не перечислил. Тем не менее, я определённо очень хорошо знаю их всех, и ни один из них не склонен к тому, чтобы променять комфорт тёплой кровати на дрёму перед незажжённым камином.

— Мой дорогой друг, с вами всё хорошо?

Я полагал, что он вновь уснул, но вскоре понял, что он просто размышлял над вопросом.

— Я не совсем в этом уверен.

— Холмс, – произнёс я нервно и нетерпеливо одновременно. — В чём дело?

— Всё в порядке, Уотсон. Сказать, будто что-то не в порядке — значит признать существование проблемы, как если бы возникло какое-то изменение в привычном порядке вещей, а я вот не уверен, что были такие изменения.

Я развернул его так, чтобы его лицо было обращено к потолку, и я мог его видеть. Вопреки мои ожиданиям, он не стал сопротивляться.

— Мой дорогой друг, когда вы прибегаете к таким абстрактным размышлениям, я начинаю беспокоиться.

— Не было никаких абстрактных размышлений, — ответил он раздражённо. — Ничего не случилось или, по крайней мере, случившееся было столь незначительно, что говорить об этом — значит тратить больше усилий, чем оно того заслуживает.

— Тем не менее, я настаиваю, чтобы вы сделали такое усилие, — упорствовал я.

Моя рубашка была наполовину расстегнута, так что мой друг, с чьих глаз начала сползать поволока дремоты, медленно поднял руку и принялся расстёгивать те пуговицы, которые я всё-таки озаботился застегнуть.

— Знаете ли вы, Уотсон, что есть ряд причин, по которым вы абсолютно неотразимы ранним утром?

— Мне это известно, но вынужден признать, что не знаю, о каких именно причинах вы говорите, — ответил я, когда его тонка бледная рука заскользила по моему животу. У этого человека, — чтоб его! — были потрясающие руки, и он знал об этом. — Вы можете рассказать мне о них после того, как скажете, что здесь делаете.

— Я здесь, потому что в ином случае разбудил бы вас, — я глубоко вздохнул, когда он провёл своими чувственными пальцами по моей груди.

— Не могу сказать, что был бы очень против, если бы вы разбудили меня подобным образом.

Он сонно улыбнулся. Не в силах противостоять его сладострастному виду, я просунул руку в расстёгнутый воротник его рубашки и отметил, наверное, в тысячный раз, что у него восхитительная кожа: не считая шрама, полученного во время нашего предыдущего приключения, и предплечья, испещрённого многочисленными следами уколов, она безупречна, словно фарфор.

— Вы пытаетесь отвлечь меня, — вздохнул я.

— И это работает, — он пожал плечами, проведя тонким ногтем по моему соску.

— Нет, не работает, — я наклонился и страстно поцеловал его, чувствуя, как с готовностью приоткрываются его губы. — Скажите мне.

— Ну, хорошо, — произнёс он, его губы были в дюйме от моих. — Во-первых, мой дорогой друг, ваши волосы выглядят так, словно вы только что пробоксировали три раунда. Восхитительно — просто не то слово. И из-за этого мне очень хочется привязать вас к столу лицом вниз. Во-вторых, для доктора вы одеваетесь в очень похотливой манере, но, без сомнения, об этом вы и так в курсе. Я не знаю, чего вы от меня ждете, когда расхаживаете тут в рубашке, застёгнутой на три пуговицы. И в-третьих, — добавил он, приникая щекой к моей ладони, — мне очень приятно, когда вы так рады видеть меня.

— Вы это заметили? — я невольно рассмеялся. — Ну, вы мастер наблюдения. Холмс, если всё в порядке, просто потратьте десять секунд, чтобы убедить меня, и мы больше никогда к этому не вернёмся.

— Очевидность ваших чувств, на самом деле, для меня высшая награда, — проигнорировав мою последнюю реплику, он продолжил с любопытством исследователя. — Но, мой дорогой друг, вы в такой ситуации не можете чувствовать себя комфортно.

— Нет, не могу. А теперь скажите мне, что вас беспокоит.

— У меня есть идея получше, — промурлыкал он, расстёгивая мои наспех надетые брюки.

— Мне бы хотелось узнать о ней побольше, если это действительно такая уж хорошая идея, — сказал я, и голос мой невольно прозвучал хрипло, несмотря на все мои усилия. — Но у меня есть некоторые сомнения, — надо сказать, я был бессилен против попыток моего друга освободить меня от всё более раздражающей тесноты брюк.

— Могу гарантировать, что это так.

— Вы собираетесь, скажем, привязать меня к столу лицом вниз?

— Нет. Мне и сейчас достаточно комфортно, а стол далеко и его видно в окно. Возможно, позже, при условии, что мы его передвинем. О господи, — сказал он весело, когда ему удалось к своему удовольствию избавить меня от одежды. Его пальцы заскользили по моему телу. — Вы ведь соскучились по мне? А прошёл всего лишь час, как я пришёл сюда. Кажется, вы очень страстно заботитесь обо мне.

— Не стану с вами спорить, — сказал я и застонал, когда его губы продолжили то, что начали руки. Несмотря на всю его безграничную самоуверенность, страстная забота — это на самом деле преуменьшение, если уж говорить о моих чувствах, так что в этот момент я мог лишь схватить его за волосы и до крови закусить губу, чтобы не закричать в окружении наших слишком тонких стен. Поскольку моя левая рука была занята, правой я безотчётно срывал одежду с моего друга, так что по прошествии пяти минут мы оба часто и тяжело дышали в экстазе взаимного удовлетворения.

Я глядел в потолок, пока ко мне возвращалось зрение, затем нагнулся и посмотрел на своего компаньона: его веки всё ещё слегка подрагивали. Мои пальцы оставались в его волосах, и я мягко погладил его по голове, со вздохом опуская голову. Слушая, как просыпается улица за окном, я задрожал, когда вновь взглянул на холодный камин. Я помог Холмсу подняться и отправился в ванную комнату, откуда вернулся с одеждой, чтобы он мог одеться и привести себя в порядок.

— Я полагаю, бессмысленно спрашивать, не хотите ли вы вернуться в кровать, — заметил я. — Утро уже в самом разгаре.

Он вернулся на свой край дивана и привел в порядок халат, а я устроился рядом с ним, улёгшись на его руку. Холмс вновь развернулся так, что его голова оказалась на моей груди, и сам он прижался ко мне.

— Вот в такие моменты вы сознаётесь во всех своих страшнейших грехах, — произнес я, проводя рукой вверх и вниз по его спине.

— Однажды я сжульничал на экзамене по греческому.

— Не может быть! — воскликнул я.

— Да, так и было. Но только один раз. В тот же день было соревнование по фехтованию, и я слегка ополоумел от страха.

— А затем вы, естественно, испугались, что это раскроется.

— Конечно же нет, — фыркнул он. — Всё было блестяще реализовано. Но это оказалось так просто, что я поклялся никогда больше не избирать столь глупый путь получения высоких оценок.

— Вы, — сказал я, с трудом сдерживая смех, — человек с очень спорным представлением о морали.

— Может и так. Но я же выиграл соревнования по фехтованию.

— Я так и предполагал, что выиграли. Продолжайте свою исповедь.

— Я несколько раз умышленно проникал в чужие дома.

— Да, я видел, как вы это делали. Продолжайте.

— Меня ужасно привлекают мужчины. Точнее, один конкретный мужчина. Мои побуждения, касающиеся этого бедняги, куда отвратительнее, чем он может себе представить.

— Вот в эту часть вашей исповеди мне хотелось бы углубиться, но позже, — проворчал я. – Пожалуйста, скажите мне. Что случилось?

Он разочарованно вздохнул.

— Мой сон… был нарушен.

— Нарушен? Что вы имеете ввиду? О чём вы?

— Мне снятся довольно необычные кошмары. Вот уже шесть дней.

Я не мог этого вынести. Я схватил его за плечо и уткнулся губами ему в макушку.

— Вот почему вы мне не сказали, — мой голос прозвучал сухо, как я и ожидал. — Вы уверены, что шесть дней?

— Абсолютно уверен.

— Холмс, я… мне так жаль. Как, чёрт побери, я мог не заметить этого?

— Ну, в этот раз вы бы и заметили, если бы прошлой ночью или даже, скорее, нынешним утром выпили бы на один стакан меньше бренди. А в прочих случаях… Один раз меня не было дома; могу вспомнить два случая, когда вы отправлялись в собственную комнату, потому что думали, что подхватили простуду и очень благоразумно не хотели тревожить меня. Ещё в двух случаях мне удалось ввести вас в заблуждение, поспешно ретировавшись.

— Шесть раз? — воскликнул я. Моё сердце билось все чаще в унисон с возрастающей тревогой. — И вы мне не сказали?

— Вот, — произнес он с все возрастающим раздражением. – Вот почему, Уотсон, я вам не сказал.

— Они… — отважился я спросить. — Они такие же, как и прежде?

— Да, похоже на то, — он погрузился в размышления. — Это чувство бесконечного горя. Так сказать… Как если бы меня выпустили из ада, чтобы я мог поведать о настоящем ужасе.

— Мне трудно вас понять, так как никогда ничего такого не испытывал, — сказал я. — Ничего в таком роде.

— Да, я знаю, что не испытывали. Я исключительно чутко сплю, как вам известно, — его лицо выражало спокойствие, но меж его бровей залегла едва различимая складка. — В любом случае, я действительно больше не вижу необходимости обсуждать остаточные симптомы отравления «Корнем Дьявольской ноги». (1)

— Мы должны обсудить это, потому что всё может быть очень серьёзно, — настаивал я.

— Сомневаюсь, что всё так плохо, как кажется. Возможно, со временем это будет происходить все реже. Во всяком случае, я сам во всём виноват, так что парочка страшных снов — вряд ли такое уж непереносимое наказание за мои ошибки.

— Непереносимы эти сны или нет, вам от них точно не легче.

— Разговор окончен.

— Но, Холмс, вы обязаны сказать мне…

— Да, да, да, — резко произнёс он. — Это такие осложнения. Они не похожи на обычные кошмары.

— Что вы имеете ввиду?

— Во-первых, во время кошмаров я не могу пошевелиться, а во-вторых, я не думаю, что они когда-нибудь прекратятся.

В тот самый момент, когда всё, о чём я мечтал — это выжать каждую частичку правды из человека, которого любил больше всего на свете, чтобы понять, сходит он с ума или нет, на лестнице послышались шаги. Холмс быстро и легко поднялся на ноги и оказался в плетёном кресле раньше, чем я успел принять более удобное положение.

Раздался тихий стук, и вошла миссис Хадсон; брови её при виде нас обоих приподнялись в удивлении.

— О, вы уже не спите. Вас хочет видеть один джентльмен, мистер Холмс.

Мой друг неторопливо достал трубку. Его глубокое раздражение, вызванное моими вопросами, проявилось в том, как резко он обратился к несчастной миссис Хадсон:

— Что ему нужно?

— Он говорит, что с ним произошёл один дикий случай, и желает, чтобы вы ему всё разъяснили.

— Дикий, — произнёс мой друг с интересом литератора. — Восхитительное слово. Как бы вы его определили, миссис Хадсон?

— Странный — причудливый.

— Оно заключает в себе кое-что еще, — сказал он. — Скрытый намек на нечто страшное, даже трагическое.

Спокойное, сдержанное выражение на лице миссис Хадсон сменило лёгкое изумление; она положила руку на дверной косяк.

— Для вас, мистер Холмс, это без сомнения так.

— Что именно означает ваше замечание, моя дорогая леди?

— Ничего, мистер Холмс. Я понимаю вашу точку зрения, но не могу, сказать, что она охватывает определение слова с точки зрения других. Так вы примете посетителя?

Он раздражённо передернул плечами и склонил голову, выражая утверждение.

— Как вы можете спрашивать, готов ли я столкнуться с новой проблемой? В последнее время мой мозг, подобно перегретому мотору, разлетается на куски. Конечно же, пригласите его.

— Мне приготовить?..

— Миссис Хадсон, человек, который приезжает в половину восьмого утра, не жаждет чая, и вам это прекрасно известно. Теперь, ради всего святого, исчезните.

Миссис Хадсон ушла, но лишь после того, как кинула в мою сторону сочувственный взгляд. Наша домовладелица, несомненно, очень любила своего известного, если не сказать печально известного жильца, но она определённо полагала, что намеренно или ненамеренно давая мне такие вот знаки, облегчает нам жизнь в одной квартире с Шерлоком Холмсом. Если уж говорить обо мне, с ним мы делили ещё и одну кровать. На это я могу лишь заметить, что проживание с моим другом, несомненно, было бы настоящим мытарством, если бы он не любил меня всем сердцем, а я не любил его с той же силой в ответ.

— И не мечтайте: наш разговор еще не окончен, — напомнил я ему.

— О, я и не мечтаю. Я знаю это, — медленно произнёс он. — А теперь, будьте другом, достаньте свой блокнот и молитесь о том, что в эту дверь войдёт некто интересный, раз уж его шаги уже слышны с другой стороны. Входите!

На первый взгляд наш гость мог показаться настоящим консерватором, приверженцем очень традиционных взглядов, о чём говорили его аккуратно подстриженные седые бакенбарды и костюм классического покроя; от него исходила аура спокойной британской самоуверенности. Таков был эффект, которого он хотел достичь, но это не заключалось в самой его природе. Затем внимание на себя обращали дорогие гетры и элегантно изготовленные очки в сияющей золотом оправе. Он был чем-то крайне взволнован, так как ещё даже не побрился, и, возможно, именно эта деталь немедленно вызвала у меня противоречивое ощущение.

А потом гость устремил взор на моего друга.

Холмс — человек, которому безразличие подходит, как идеально сидящая перчатка. Хотя бывали случаи, в те особенно редкие мгновения после плотских утех, вроде тех, которым мы только что предавались, когда лёгкий румянец смягчал его аристократические черты, его восхитительные глаза искрились подобно ртути, а его угольно-черные волосы, приглаженные назад, придавали лбу такую нотку интеллигентной и слегка насмешливой томности, что женщины буквально падали без чувств у его ног. Мужчины, имеющие определённые склонности, без чувств не падали, но смотрели на него, словно голодные волки — именно так, как в данный момент смотрел Скотт-Эклс.

— Со мной произошел очень странный и неприятный случай, мистер Холмс, — сразу объявил он, не удостоив меня и взглядом.

— Садитесь, мистер Скотт-Эклс, прошу, — предложил мой друг. Его высокий тенор еще звучал слегка хрипло после сна. — Действительно, каждый, посмотрев на вашу одежду и на весь ваш туалет, не смог бы упустить из виду, что вас что-то очень встревожило.

Наш гость осмотрел себя и затем несколько пристыжённо поправил гетры, аккуратнее натянув их на вычурные ботинки.

— Вы правы, мистер Холмс. Мне очень жаль. Но я расскажу вам по порядку всю эту нелепую историю, и, прослушав меня, вы, я уверен, согласитесь, что у меня есть достаточное оправдание.

— Могу вас заверить, мистер Эклс, вы уже оправданы. Просто сядьте и поведайте нам о себе, о том, как вы дошли до нынешнего состояния.

Скотт-Эклс протёр лоб украшенным вышивкой носовым платком и поступил так, как и просил Холмс, наградив его взглядом, полным благодарности. Глядя на часы, висящие на стене, я праздно размышлял, сколько времени пройдёт, прежде чем он осознает, что в комнате есть ещё один человек. Это не так сильно задевало моё эго, как можно было бы подумать: я был вполне доволен собой, и я уж скорее гордился тем, как восхищались моим другом, чем завидовал этому.

— Холостяк. Я так и думал. Продолжайте же, — вежливо произнёс Холмс.

— Ну, — сказал наш клиент с лёгкой улыбкой, — так случилось, что несколько недель назад в доме у нашего общего друга, проживающего в Кенсингтоне, я познакомился с молодым человеком по имени Гарсия. Родом он был, как я понимаю, испанец и был как-то связан с посольством. Он в совершенстве владел английским языком, обладал приятными манерами и был очень хорош собой - я в жизни своей не видел более красивого мужчины.

— Вы обрели общество очаровательного друга, — задумчиво заметил Холмс, быстро взглянув в мою сторону. — Я и сам… но продолжайте, мистер Эклс.

Казалось, мистеру Эклсу чрезвычайно нравилась эта часть истории, но мы явно ещё не добрались ни до каких событий, которые представили бы его в привлекательном свете перед лицом Холмса. А сам Холмс периодически посматривал в мою сторону, словно говоря: «я совершенно бессилен, это всё исключительно его дело, а не мое».

— Видите ли, мистер Холмс, между нами в каком-то смысле завязалась дружба, между этим молодым человеком и мной.

— Неизбежное сближение интеллигентного, любящего жизнь молодого человека и человека искушённого — без сомнения, я много раз с таким встречался.

Я начинал испытывать трудности от того, что мне всё тяжелее было сдерживать рвущийся наружу смех.

— Совершенно верно! — воскликнул Эклс. — Он как будто с самого начала проникся ко мне симпатией и на второй же день нашего знакомства навестил меня в Ли. Раз навестил, другой…

— Как это обычно и случается, — тихо заметил я.

Моё замечание было встречено лёгким удивлением во взгляде Эклса и кашлем Холмса, который, казалось, чем-то подавился.

— Да, думаю, это так… — вот и всё, что смог ответить наш гость.

— Прошу прощения, — сказал Холмс. — Это доктор Уотсон, как вы без сомнения уже догадались. Мой друг и партнёр. Теперь расскажите же, что привело вас ко мне.

И только на лице Эклса отразилось уныние, вызванное тем, как представил меня Холмс, как вновь раздался стук в дверь.

Когда мой друг разрешил гостям войти, появился наш старый знакомец — инспектор Грегсон из Скотланд Ярда, за которым следовал мужчина крупного телосложения, чей вес казался бы просто ужасающим, если бы не его необычайно яркие и лукавые глаза. Это глаза выделялись на пухлом, румяном лице, и их взгляд мгновенно охватил всю комнату перед тем, как остановиться сначала на Эклсе, затем на мне и, в конце концов, на Холмсе. Грегсон быстро представил нас друг другу, очень желая перейти к цели своего визита.

— Мистер Бейнс и я хотели бы, мистер Эклс, получить от вас показания о событиях, которые привели этой ночью к смерти Господина Алоисио Гарсии, проживавшего в Сиреневой Сторожке под Эшером.

— Он умер? — с трудом воскликнул Эклс, вся краска сбежала с его изумлённого лица. — Вы говорите, он умер?

— Да, сэр, он умер.

— Но от чего? Несчастный случай?

— Убийство, — тихо сказал Бейнс. — Самое несомненное убийство. Пожалуйста, успокойтесь, мистер Эклс. Всё будет в порядке. Мы не хотим сказать, что подозрение падает на вас, — продолжил он, — тем не менее, в кармане убитого найдено ваше письмо, и мы таким образом узнали, что вчера вы собирались приехать к нему в гости и у него заночевать.

— Я… я вовсе не собирался… Да, я собирался заночевать в его доме, но письмо не имеет никакого отношения к…

Бейнс задумчиво посмотрел на Эклса.

— Насколько хорошо вы были знакомы с Гарсией, мистер Эклс?

— Мы почти не были знакомы, — ответил он.

— И всё же вы поехали загород с явным намерением провести ночь в Сиреневой Сторожке.

При виде ужаса, охватившего нашего клиента из-за того, что он каким-то образом оказался втянут в расследование убийства и того, что все его ответы только усугубляли ситуацию, Холмс поднял руку.

— Будьте добры, погодите немного, — попросил он. — Всё, что вам нужно — взять показания, не так ли? Мистер Эклс просто продолжит свой рассказ, а мы четверо сможем задать ему любые вопросы, какие понадобятся, чтобы прояснить обстоятельства этого дела. А теперь, мистер Эклс, мы вас слушаем.

Это была таинственная история, можете мне поверить: приглашение, кошмарный обед, ночное пробуждение и исчезновение всех обитателей дома. Очень похоже на эпизод из сказки. Когда Эклс закончил рассказ, и инспектор задал ему два-три вопроса, я по-прежнему не понимал, как можно распутать это дело.

— Что мы можем узнать из записки, которую скомкали и бросили в огонь? — спросил Грегсон.

Сельский детектив достал из кармана смятый клочок бумаги.

Холмс улыбнулся, он всегда был готов найти общий язык с инспектором, который продемонстрировал чуточку способности к наблюдению.

— Вы, должно быть, самым тщательным образом обыскали весь дом.

Пронзительный взгляд Бейнса, чьи глаза слегка скрывали его обрюзгшие щёки, устремился на моего друга.

— Он промахнулся, мистер Холмс, закинул записку слишком далеко, и она попала на каминную решётку. «Цвета — наши исконные: зеленый и белый. Зеленый — открыто, белый — закрыто. Парадная лестница, второй этаж, первый коридор, седьмая направо, зеленое сукно. Да хранит вас Бог. Д.»

— Но что это может значить? — спросил Эклс, тревога и волнение которого уже явно достигли своей крайней степени.

— Мой дорогой друг, это как раз каждый из нас и намерен выяснить, — решительно произнёс Холмс. — Не падайте духом, я полностью к вашим услугам. Надеюсь, вы не будете возражать против моего сотрудничества с вами, мистер Бейнс?

Круглое лицо инспектора просветлело, когда он медленно протянул моему другу руку.

— Какие у меня могут быть возражения? – спросил он. – Почту за честь, сэр. Я буду наблюдать за вашей работой с огромным интересом.

— Как и я, инспектор, — ответил Холмс. — Как и я. До сих пор вы, я вижу, действовали быстро и толково.

Наши посетители покинули нас, и в окно я видел, как они прошли по улице.

Выражение лица Холмса было очень серьезным, но, тем не менее, глаза его сияли.

— Ну, Уотсон, что вы скажете о нашем новом клиенте?

— Насчёт шутки с мистером Скотт-Эклсом не скажу вам ровным счётом ничего, — ответил я. — Но могу сделать несколько выводов о самом этот человеке.

— В самом деле? И что же это за выводы?

— Ну, во-первых, он колебался и никак не мог решить: пригласить вас отобедать в его клубе или к себе домой — отужинать и раскурить по сигаре.

— Зачем ему делать нечто подобное? — спросил мой друг.

— Затем, что он мужеложец, если мне доводилось таковых видеть хоть раз в жизни, — улыбаясь ему в ответ, сказал я.

Он откинул голову и засмеялся. Я видел, как сокращаются и расслабляются мышцы его бледной шеи.

— Вы хотите сказать, что было что-то необычное в этой странной и внезапной дружбе, вспыхнувшей между молодым испанцем и Скотт-Эклсом?

— Возможно, не со стороны испанца, но точно со стороны Скотта-Эклса.

— Нет, нет, — произнес он задумчиво. — С обеих сторон.

— Вы думаете, у молодого испанца тоже были определённые склонности?

— Я этого не говорил. Хотя что мог предложить ему Эклс? В нём не так уж много обаяния, и это не то обаяние, которое привлекло бы сообразительного испанца.

— Вам доводилось иметь дело со многими испанцами? — изумлённо спросил я у него. — Или к этому выводу вы пришли во время своих обширных исследований, касающихся всего, что связано с человеческой натурой? Знавал я одного парня, который решительно не мог устоять перед мужчинами с очень жеманными и женскими манерами, но то, что я не в силах этого понять, ещё не означает, что я не допускаю, что, в принципе, и так может быть.

Я сел на подоконник. Холмс вновь зажёг трубку и подошёл ко мне.

— Я знаком с несколькими испанцами. И, я уверен, причина «неестественной» заинтересованности Гарсии в Эклсе заключалась в том, что это именно тот человек, в котором испанец видел воплощённую британскую добропорядочность.

Произнеся это, он сел на другой край подоконника и вытянул ноги, отчего стал напоминать турецкого султана, полулежащего в своём роскошном шатре.

— Нам с вами, конечно, виднее, но иностранцу все тонкие намёки будут совершенно непонятны.

— Они не были особенно тонкими, — вздохнул я.

— Вот здесь вы ошибаетесь, — он улыбнулся мне. Края его халата вновь распахнулись. Рубашка его была расстёгнута, отчего он выглядел крайне соблазнительно.

— Вы обратили внимание только потому, что он заинтересовался мной.

— Я мог сделать такие заключения, исходя из того, как человек одевается, держится и какие у него манеры.

— Возможно, я ошибаюсь, — миролюбиво ответил Холмс. Он зевнул, прикрывая рот рукой.

— Вы устали, — мягко произнёс я, в глубине души вновь приходя в ярость от того, что всю прошлую неделю не замечал дурные симптомы его недуга. Под глазами Холмса залегли болезненные тёмные круги, а его прекрасная кожа казалась тонкой, словно пергамент.

Он пожал плечами.

— Вы можете сегодня отправиться в Эшер?

— Разумеется.

— У вас нет пациентов?

— Только тот, что сидит напротив меня, — произнёс я, таким образом возвращаясь к разговору, прерванному появлением нового клиента. После этого замечания Холмс приподнял брови, соскочил с подоконника и направился к своему столу.

— Вы не могли бы захватить шарф, который я оставил в вашей комнате на прошлой неделе? Мне нужно отправить несколько телеграмм.

— Конечно. Но Холмс…

— Уотсон, со мной всё в порядке, — сказал он. — Соберите свои вещи. — И он вернулся к своим телеграммам.

— Что вы будете делать, если сегодня ночью это повторится? — спросил я у его спины.

— Проснусь, я полагаю.

— Холмс, — настойчиво произнёс я.

— Вы и вправду не надеетесь, что я буду просто спать?

Я положил руку ему на плечо.

— Вы не одиноки. Не ведите себя так, как будто это неправда, — произнёс я. Иногда у меня появлялись причины ему об этом напоминать.

— Конечно же, я не одинок, — фыркнул он. — Я не единожды наблюдал присутствие одного крайне настойчивого доктора в своей спальне. От него никак не отделаешься, какими бы нелепыми ни были его навязчивые идеи. На самом деле, если бы он не обладал одним крайне ценным качеством, я вел бы себя намного резче по отношению к нему. А теперь, будьте добры, соберите свои вещи.

Я решил просто выполнить его просьбу и направился к лестнице. В конце концов, есть такие сражения, за победу в которых стоит бороться, другие же лучше отложить до лучших времен, пока не забрезжит надежда получить большие тактические преимущества.

— И не мечтайте, что я сдамся, — обратился я к нему, — так как в одном вы правы. Я могу быть крайне настойчивым в проявлении своих чувств. И не будет преувеличением сказать, что у меня есть абсурдные навязчивые идеи.

Когда я оглянулся, чтобы посмотреть, хмурится ли он всё так же сердито, он был занят заполнением телеграмм и делал вид, что крайне раздражён.

— Бедный малый не в себе, — произнёс Холмс, взглянув на меня, и его глаза мгновенно устремились назад к документам. Я ушёл, как ни в чём не бывало, сопровождаемый несвязными замечаниями о «несносности» и «месте как раз для таких людей», затихающими за моей спиной.

Погода по нашему прибытию в Суррей не подняла мне настроения: ветер безутешно вздыхал, бросая в лицо серебряные капли дождя; мы заселились в гостиницу «Бык». Без сомнения, вы простите меня за то, что я не буду повторять все детали дикого случая, произошедшего в Сиреневой Сторожке, ведь они и так уже стали доступны широкой публике.

Следы того, как великан продирался через кусты, произвели на меня сильное впечатление, а обугленные кости, найденные в камине, заставили почувствовать, как по спине пробежал лёгкий морозец.

— Очень интересно. Чрезвычайно интересно! - объявил Холмс, осматривая кухню, по которой словно прошёлся ураган.

— Да, это уникальный случай, — согласился Бейнс, закладывая большие пальцы в карманы брюк. — И я очень рад этому — нас тут, в провинции, губит застой. Я воспринимаю этот случай, как редкую возможность. Прямо-таки радужную возможность. Я человек, который не упускает свой шанс, когда получает его, и я уверен, вы согласитесь, что это единственный способ вести дела.

Эту краткую речь он произносил спокойно и весело, пока мой друг напоследок окидывал кухню взглядом.

— Ваши силы, позвольте заметить, превышают возможности, которыми вы располагаете, — подтвердил Холмс. — Значит, у вас есть своя теория?

— Да, и я проверю её сам, мистер Холмс. Почту это за честь, хотелось бы мне, чтобы потом я мог говорить, что решил задачу без вашей помощи.

Бейнс подмигнул моему другу и вежливо указал на выход.

Холмс в ответ добродушно рассмеялся, но я обнаружил, что сам чувствую легкое раздражение.

Покинув дом, погрузившийся в мертвую тишину, через ворота мы вышли в холодную морось и свернули к дорожке, ведущей назад в город. Я запахнул полы плаща и застегнул его, мечтая о стаканчике спиртного и тихом вечере перед камином. Эту воображаемую картину я дополнил книгой в одной моей руке и ладонью Шерлока Холмса, покоящейся в другой. Вот об этом я сейчас мечтал больше, чем о чём бы то ни было.

— Между прочим, мистер Холмс, — внезапно произнес Бейнс, — мне интересно, чего ради Скотт-Эклс приехал сюда тем вечером. Я уверен, что бедный малый никакого отношения не имеет к этому делу, однако, мне любопытны его мотивы. Что-то во всём этом есть крайне подозрительное.

— Я понимаю, что вы имеете в виду, — ответил Холмс, разглядывая влажный гравий под ногами. — Но, как вы сами сказали, очевидно, что он совершенно безобиден. Осмелюсь предположить, что Гарсия, будучи более сообразительным малым, заманил Эклса в Сиреневую Сторожку. Эклс ведь верный сын церкви, консерватор — насколько часто такие джентльмены оказываются вовлечены в истории, подобные той, что мы сейчас расследуем?

— Хорошо сказано, мистер Холмс, — кивнул Бейнс. — Крайне хорошо сказано. Мы не так много знаем о Гарсии. А что вы скажете об Эклсе, доктор Уотсон?

Я посмотрел на него, пораженный тем, что он заинтересовался моим мнением. Я ведь крайне редко участвовал в разговорах Шерлока Холмса с офицерами полиции.

— Эклс? У него очень консервативные взгляды.

— Мне кажется, у вас хорошо развита интуиция, доктор Уотсон, — произнёс Бейнс. — Иными словами, Гарсия хотел не просто поговорить с ним.

— Нет, — промямлил я, — сеть, сплетенная Гарсией, была намного шире и опаснее, чем Эклс мог бы предположить.

— Вот именно, — Бейнс улыбнулся. — Эклс столкнулся с тем, чего не ожидал, когда прибыл в Сиреневую Сторожку.

— Инспектор Бейнс, вы уже в опасной близости от того, чтобы начать обсуждать детали дела с нами, — заметил Холмс с ноткой лёгкого веселья.

— О, вовсе нет! — Бейнс рассмеялся. — Нет, сэр, этого можете не опасаться. Ни в коей мере. Я благодарен вам обоим за вашу помощь, джентльмены. Надеюсь, гостиничный номер придётся вам по душе. А теперь… Не забывайте, у каждого из нас свой собственный путь. Поучаствовать в охоте вместе с вами — это удовольствие, которое я отложу до следующего раза. До встречи, и, не колеблясь, обращайтесь ко мне, если возникнет необходимость, — так он распрощался с нами и устремился к примыкающей дорожке.

— Очень своеобразный человек, — заметил я, обматывая толстый шерстяной шарф вокруг шеи.

— Я знаю не так много людей, у которых есть талант к расследованию преступлений, — сдержанно ответил мой компаньон. — Вы замёрзли?

— Не сомневался, что вы заметите, — сказал я раздражённо.

— Когда мы придём в гостиницу, мне придётся кое над чем поразмыслить.

— Вы известны своими блестящими возможностями в областях, где нужно пораскинуть мозгами.

— Вы насмехаетесь надо мной?

— Простите мне мой тон, — пробормотал я, практически стуча зубами от холода.


Открыв глаза этой ночью, я оказался под усыпанным бесчисленными звездами небом Индии. Я смотрел на них, стоя на засыпанной песком улице, и чувствовал трепет, но не от того, сколь многочисленны были созвездия, а понимая, как скрывали их туманы Лондона: я насчитал несколько известных мне, но их я не видел уже многие годы. Затем я ощутил на лице дуновение ветра, в котором чувствовался слабый аромат кардамона и ягнёнка, жарящегося на вертеле под открытым небом; я вдруг понял, что не знал этого места, но должен был отправиться к своим товарищам.

Звук тяжёлых армейских сапог, гремящих по мостовой, заставил меня вздрогнуть, и я развернулся в удивлении. Передо мной были солдаты Гази, с которыми мне доводилось встречаться очень давно и при совершенно других обстоятельствах. Они тащили с собой пленника. Тот факт, что они оказались в Индии, а не в родных землях, только усилил ощущение того, что что-то не так. Я выпрямился и приказал им остановиться.

Они выполнили мой приказ и встали, смотря на меня глазами, обесцвеченными солнцем пустыни. Один из них ударил под рёбра узника, которого они явно тащили издалека. Его ноги и голени превратились в кровавое месиво, дышал он отрывисто и с большим трудом. Мне не доводилось раньше видеть его в арабских одеждах, и его лицо никогда не было столь тёмным от солнца, но в то же мгновение я узнал Холмса.

— Мы нашли его, сэр, — часто и тяжело дыша, сказал повстанец, стоявший ко мне ближе всех. — Как вы приказали. Мы сделали всё возможное, но он ничего не говорит. Каковы ваши дальнейшие приказания?

— Оттащите его в ближайшую канаву и похороните, — услышал я собственный голос. — Пусть сам немного прокапает. А вы не беспокойтесь. Не знает, значит, не знает. Нет смысла терять время.

— Уотсон?

Тяжело дыша, я схватил руку Холмса, и он обнял меня за плечи и помог мне приподняться.

— Со мной всё в порядке. Просто дайте мне минутку.

— Уотсон, посмотрите на меня, — приказал Холмс. — Что произошло?

— Я… — оглядываясь вокруг себя, я медленно и глубоко вздохнул.

Мне уже доводилось видеть кошмары о службе, хотя в последнее время они почти мне не снились. И я видел кошмары о том, как нечто ужасное случалось с Холмсом. Они были редки, но тоже хорошо мне знакомы. Моё сердце бешено колотилось, и лоб блестел от пота, но я не испытывал того леденящего душу ужаса, следы которого Холмс так боялся увидеть на моём лице.

Я ощущал лишь чувство вины за то, что во сне совершил нечто ужасное; в реальной жизни я с радостью расстался бы с рукой, лишь бы предотвратить нечто подобное.

— Просто плохой сон, — сказал я. — Спасибо, что разбудили.

К моему искреннему удивлению, хватка на моём плече только усилилась.

— Вы говорите мне правду?

— Естественно, — произнёс я. Я всё ещё был сбит с толку и не опомнился ото сна.

— Уотсон, если вы мне лжёте, я ведь всё равно об этом узнаю, — произнёс он, почему-то начиная сердиться.

— Я думал, что как раз мои действия вам всегда абсолютно ясны, — бросил я в ответ. — Пустите меня. Почему вы…

— Нет, простите, — сказал он мягко. — Я не хотел задеть вас.

Он отпустил мои плечи и устроился на кровати рядом со мной, так что у меня не осталось выбора, кроме как положить голову ему на грудь. Я чувствовал крайнее раздражение целых пять секунд, а затем с благодарностью обвил его руками. Я не мог вспомнить, когда в прошлый раз видел такие яркие сны о войне, но молился о том, чтобы этот раз был последним.

— Вы были на войне, не так ли?

— Как вы узнали? Я разве что-то сказал?

— Это не важно. Так и было.

Мы молчали, наверное, минут пять, пока я восстанавливал дыхание. Холмс устало закрыл глаза и запустил свои длинные пальцы в мои волосы.

— Гази взяли в кого-то в плен. Вас?

— Холмс, если бы я не знал вас достаточно хорошо, я бы сам привязал вас к столбу и сжёг за колдовство, — вздохнул я.

— Вам и раньше это снилось? — спросил он очень тихо спустя некоторое время, когда я уже думал, что он уснул. — Вы были в Афганистане, когда…

— Нет, — ответил я после некоторых раздумий. — Мне снилось нечто другое. Но я не могу вспомнить никаких конкретных событий или лиц. Это всё словно туман ужаса… бессодержательный. Просто ощущения.

— Хм…

— А как насчёт вас? — спросил я. — Вы можете вспомнить, что вам снилось? Что вы видели?

— Да, — сказал он. Голос его звучал устало, очень грустно и едва слышно. — Я определённо могу всё припомнить.

— Погодите-ка, — сказал я, медленно осознавая горькую правду. — Почему вы сидели в кресле в другом конце комнаты?

— Этому нет никаких конкретных причин.

— Холмс, — я вздохнул, садясь в кровати. — Не играйте со мной.

— Я размышлял над делом.

— Вы нашли ответы на большую часть вопросов, когда мы были в Сиреневой Сторожке, — прорычал я, приходя в безотчётную ярость. Встав с кровати, я навис над ним. — Вы уже идёте по следу. Это ведь снова случилось, вы скрыли это от меня и решили, что уж лучше провести три или четыре часа в кресле, чем меня побеспокоить?

— Я… — он провёл рукой по своему бледному лицу и внезапно сел, грациозно скрестив ноги. — Я начинаю привыкать к ним. Вернитесь в кровать, прошу вас.

— Я собираюсь связаться с доктором Стрендэйлом, — решительно заявил я. Я уже практически начал искать одежду, чтобы отправиться в телеграфный офис, но вовремя напомнил себе, что мы далеко от Лондона, и здесь это займёт очень много времени. — Он сможет помочь. Он знаком с действием лекарственных препаратов лучше, чем кто-либо.

— О, это превосходное решение, — ответил Холмс, с нескрываемым презрением откидывая свою темноволосую голову, и принялся шарить по прикроватному столику в поисках сигарет. — И такое простое. Почему я сам до этого не додумался, если считаюсь таким умным? Просто напишите письмо, Уотсон, адресованное «доктору Леону Стрендэйлу, в самые дебри Африки». Его корабль отплыл много дней назад, но заверьте курьера, что он не должен падать духом из-за того, что человека, которого он разыскивает, никогда не удастся найти, поскольку тот находится в джунглях.

Я сердито смотрел на него, сжав руки в кулаки.

— Потрудитесь объяснить мне, Холмс, почему я заслуживаю осмеяния за попытку облегчить ваши страдания?

— Потому что ваша зацикленность на всём этом просто смешна. Это очевидная трата времени.

— Я вправе тратить своё собственное время, как мне вздумается, не сомневаюсь, вы с этим согласитесь. Разве вы бы не сходили с ума от переживаний, если бы со мной происходило нечто подобное?

— Конечно, сходил бы, — согласился он. — На самом деле, мне кажется, я бы так обезумел, что и сам стал бы невозможным занудой.

— Тогда почему вы думаете, что я буду сидеть, сложа руки, когда дело касается вас?

— Потому, что сами вы не заслуживаете таких страданий, — ответил он. — А что касается меня, потеря разума — это в каком-то смысле справедливое наказание.

— О какой справедливости может быть речь? — закричал я. — Ваш разум — это произведение искусства, один из ярчайших умов из всех, что когда-либо существовали, и вам это известно. Что это за извращённое понятие о справедливости?

— Это та справедливость, что наказывает за ошибки, находящиеся за гранью здравого смысла.

— Но ведь не было от этого никакого вреда! Почему же вы…

Я замолк, поражённый внезапным пониманием, почему он был столь невыносим. Ответ ведь был прямо у меня перед носом. Мастер во всём, он всё ещё был в ужасе, что чуть не погубил меня. Мало того, ещё и я сам вытащил нас из лап опасности. А вот если бы мы всё-таки погибли или сошли с ума, кончина наша была бы просто кошмарной. Почему я не осознал этого раньше, было выше моего понимания; Холмс может вести себя как подонок, но, когда я веду себя как идиот, то подхожу к этому очень ответственно.

Мой компаньон, видя, что сказать мне нечего и полагая, что я опять собираюсь начать свои докучливые расспросы, стукнул ладонью по постели и затушил окурок сигареты о деревянный столик.

— Я не могу обсуждать всё это с вами, — прорычал он; его лицо находилось в дюйме от моего. — И я не буду. В этом вопросе кто угодно был бы предпочтительнее.

— Да, теперь я это понимаю, — ответил я и задохнулся, когда его рот спустился вниз по моей шее, и он поцеловал меня с такой силой, что я оказался прижат к стене. Его губы были прохладными и мягкими, а язык — яростным и обжигающим.

— Посмотрите на меня, — потребовал я, как только снова смог дышать. — Холмс, я должен кое-что предельно прояснить для вас.

— Не сомневаюсь, что это может подождать.

Он разрывал рубашку на моей груди, а его губы в это время покрывали моё тело страстными поцелуями. Я не сомневался, что на следующее утро на лопатке у меня останется яркая красная метка. Он целовал мою грудь, шею и плечи, словно желая поглотить меня. Уже несколько меток, отметил я, пока мои руки слепо шарили по его телу, а колени подгибались так, что я радовался тому, что мне было на что опереться. Я заставил себя открыть глаза.

— Что я сказал вам сразу после того, как это случилось?

Он ничего не ответил, прижимаясь ко мне в районе поясницы. А затем его рука скользнула ниже.

Задыхаясь, я повторил вопрос:

— Что я сказал?

— Вы проблеяли какую-то несусветную чепуху о том, что помогать мне — это истинное удовольствие для вас. Это меня очень напугало. Я подозревал, что вы просто не в себе, — в конце концов выдохнул он.

— Ну, по крайней мере, вы меня слушали, — я издал приглушённый стон, когда его губы оказались на мочке моего уха. — Клянусь вам, я ни в чём вас не виню.

— Каждый раз, когда это происходит со мной, каждый раз, когда я вновь вижу тот тошнотворный мир в своих кошмарах — это служит мне напоминанием о том, чем я рисковал ради расследования, — произнес он в ярости. — И это очень мучительно. Ради всего святого, оставьте эти разговоры и возвращайтесь в постель.

— Холмс, я виноват не меньше вашего, — настаивал я. — Если бы у меня было больше здравого смысла, чем у вас, я бы не дал нам обоим совершить столь безумный шаг.

Упершись руками в стену, он прижал меня к ней, словно бабочку, приколотую к картонке, его глаза стальными булавками впивались в меня. Бывало, что, оставаясь очень нежным, он предельно ясно давал мне понять, насколько он сильнее меня, и какая-то животная часть моего либидо в этот момент преклонялась перед ним. Я оставался спокоен. И, когда он заговорил, его голос прозвучал яростным шипением.

— Случись с вами нечто подобное… Если бы кто-то с вами такое сотворил, если бы кто-то отнял вас у меня, и вам бы пришлось пройти через пытки, которые пережила мисс Бренда Трегеннис, если бы кто-то погубил вас, буквально доведя до безумия — ни секунды не сомневаюсь, я бы действовал точно также, как и наш Охотник на Тигров. Вот о чём я размышлял, Уотсон. Вот к каким выводам я пришёл. А теперь задайтесь вопросом, что бы случилось, если бы ваша ужасная смерть была моей…

— Прекратите! — воскликнул я.

— Это бы убило меня! — выкрикнул он. — Буквально – убило! Чтоб вас, сколько ещё мы должны обсуждать это?

— Я люблю вас, — прошептал я. — Я люблю вас. И мы остались живы. Живы, Холмс. Вы должны забыть обо всём остальном. Мы остались живы. Вам действительно так неприятно то, что на этот раз уже у меня появилась возможность спасти вас? — спросил я, пытаясь успокоить его. — Пообещайте мне, что забудете об этом. Это всё больше не будет иметь значения, — я поцеловал его в темноволосую макушку, с моих губ сорвался вздох удовольствия, когда он наклонил мою голову и впился в меня ртом.

И вдруг он остановился, легко схватив меня за горло своими изящными и сильными пальцами. Его большой палец оказался на выемке моей шеи, где он мог почувствовать каждый удар моего пульса. Он мог раздавить мою гортань лёгким движением запястья, но он слишком хорошо знал границы своей собственной силы, и его движения сказали мне лишь о том, что я должен следовать за ним.

— Пойдёмте в постель.

— Я ещё не закончил разговор с вами.

— Я прошу вас — прекратите.

— Вы не можете использовать постель, как средство заставить меня замолчать, — отчаянно запротестовал я.

— Нет, нет, нет, — он покачал головой. Я чувствовал, как бьется пульс на запястье его руки, всё ещё сжимавшей моё горло. — Ничего такого я не делал.

— Да вы только это и делаете!

— Я ещё раз повторяю, что это не так.

— Я не дурак, хоть вы так и думаете, — огрызнулся я с обидой, задетый тем, что он пытался отрицать очевидное.

Его рука с яростью ударила стену за моей спиной, но я и не пошевелился; его голос звучал очень спокойно.

— Вы, может, и не дурак, но вы всё равно не правы.

— Но я и не ваш подхалим, которого вы можете заставить замолчать, когда только пожелаете, — прошептал я.

— Джон Уотсон, пожалуйста, — пробормотал он, закрывая свои серые глаза. — Позвольте мне просто любить вас. Позвольте мне почувствовать, что вы все ещё со мной.

У меня больше не было сил возражать. У меня просто не хватило бы дыхания, чтобы что-то сказать. В тот момент я был даже не в силах сообщить ему, что знаю, как он любит меня или что мне известно, как важно для него уберечь меня от беды. Я не мог произнести этого, потому что просто не было таких слов, которые могли бы это передать. Дрожа, я поцеловал его и затем поступил так, как всегда поступаю.

Я сделал именно то, о чём он просил меня.

Той ночью, когда я открывал глаза, думая, что погибаю, когда он стонал, прижимаясь к моей покрытой потом груди, когда я вонзал ногти в его худую спину, словно мы вместе с ним падали в бесконечность… Я всё-таки понял его.

— Пожалуйста, — задыхался он. — Я больше никогда. Никогда…

А позже он молился неизвестным мне богам. Часто произносил моё имя и был не в силах сделать вдох. Молил об освобождении, и, мне кажется, я бы спустился в преисподнюю, лишь бы добыть ему то, чего он так страстно желал. Но я не мог этого сделать и долго в ночи шептал ему клятвы любви.

А он говорил не со мной.


Последующие утра превратились в какой-то похожий на танец ритуал: когда один из нас отступал, другой перехватывал инициативу, словно мы были партнёрами в вальсе. Я спрашивал у Холмса, как ему спалось, и получал язвительный или уклончивый ответ. А когда мне, наконец, удавалось удержать язык за зубами, и его голова покоилась на моём плече, я и без расспросов знал, что он видел сон более яркий, чем реальность.

Круги под его прекрасными глазами стали ещё темнее, и мне было больно от осознания, что единственное, чем я мог ему помочь — это уехать и попытаться понять, не будет ли ему лучше в моё отсутствие. Но он бы воспринял это как бегство.

Однажды утром меня разбудило странное чувство — раскрыв глаза, я обнаружил, что он смотрит в пространство перед собой, словно мира вокруг него не существовало. Я до ужаса боялся вырывать его из этого состояния и ничего не мог поделать, лишь наблюдал за ним, пока его красивые черты не исказил лёгкий спазм, означающий конец его ночной пытки. Он содрогнулся в изнеможении и взял меня за руку.

— Вы уже здесь, со мной, — прошептал я ему. — Вы принадлежите мне. Со мной и оставайтесь.

— Я очень стараюсь, — произнёс он прежде, чем провалился в полу-сон.


Прошла неделя или чуть больше, и расследование было завершено.

За это время был арестован не тот человек, и мы нашли гувернантку, которую держали в заключении; интригующие разоблачения, касающиеся Тигра из Сан-Педро, и наши собственные личные переживания абсолютно вымотали меня к тому времени, когда наше пребывание в Эшере подошло к концу. Все действия Бейнса казались мне очень загадочными, но он проделал не меньшую работу, чем Холмс, к моменту, когда мисс Вернет, гувернантка, сбежала от своих тюремщиков.

— Вы владеете всеми сведениями, которые мне нужны, — объявил Бейнс, встретившись с нами. Его маленькие глазки сияли. Когда мы изложили ему все известные нам факты, он пожал руку Холмса, повернулся и пожал мою не менее любезно, отдал распоряжения касательно мисс Вернет и покинул нашу гостиничную комнату.

— Есть в инспекторе Бейнсе что-то, чего я не могу до конца понять, — сказал мой друг на следующий день, кидая мне через всю комнату расческу, когда мы упаковывали вещи.

— Меня он не особо заботит, но, по крайней мере, он уважает вас, — заметил я, стараясь быть предельно честным.

— Вам больше не нужно думать о нём, — ответил мой друг. — Мы отправляемся домой.

Он курил трубку, стоя в рубашке и домашнем халате, и лицо его выражало не больше эмоций, чем каменное изваяние, черты которого не пощадили время и ветер.

Здесь окончание:
morsten.diary.ru/p214658329.htm

@темы: фанфик, слэш, перевод, Шерлок Холмс, Кэти Форсайт

21:45 

Весь день не выходят из головы эти строки Цветаевой и каким-то образом напоминают мне о "Священных уликах"

Из черной глубины рояля
Пылают гроздья алых роз.
— «Я рыцарь Розы и Грааля,
Со мной Христос,

Но шел за мной по всем дорогам
Тот, кто присутствует и здесь.
Я между Дьяволом и Богом
Разорван весь.

@темы: Стихи

22:08 

Кое-какие раритеты из моего Барринг Гоулда

Решила поделиться . Качество рисунков-фотографий, правда, оставляет желать лучшего. На некоторых все совсем темно .

Но книга 1975 года, короче что есть то есть





Вот такой, возможно, в чем-то прототип Уотсона - секретарь Конан Дойла майор Альфред Вуд




Обложка датского издания, в которое вошли "Морской договор" и "Конец Чарльза Огастеса Милвертона" 1961 года




Уильям Джиллетт. Рисунок Стила 1929 год




Портрет Джона Уотсона 1887 г.
Рисунок Гарри Экмана из "Общества нищих-любителей", шерлокианского общества Детройта




Восьмилетний Джеймс Мориарти




Профессор Джеймс Мориарти

Все эти фотки идут во вступлении еще до всех рассказов и комментов. Кое-что из этого вступления я уже здесь выкладывала. Написано все шерлокианским языком - то есть Дойль - литературный агент Уотсона)

@темы: Шерлок Холмс, Холмсомания

22:26 

Понедельник - день тяжелый

Вот знала же, что нельзя жаловаться на жизнь - тебе тут же покажут, что все может быть еще хуже...

У нас конкретно повеяло сокращением. Не первый раз, конечно, но у нас всегда все в строгой тайне, и хотя все что-то обсуждают, но точно ничего не известно. " Об этом вся Москва болтает - и все под страхом смертной казни" Вот и у нас так.
Помрачнела даже моя непробиваемая начальница. Это о многом говорит.
Провели сегодня тест - вдруг у них дураки работают , а они этого не знают. Тест - зашибись. Вопросы для Майкрофта Холмса . На сколько увеличится прибыльность научной отрасли в США и Европе, если за десять лет там что-то возросло на 32,47% И что это было? Они , что в Министерство иностранных дел пришли? И даже по Англии (я прямо порадовалась бы, но тест на время) почему там ничего не улучшается в области образования? Вот на такую хрень надо отвечать на время! И еще вопросов 50 очень глупых - что мне важнее зарплата или то, что моя компания заботится об охране природы?
Прямо порадовали сегодня...
Занятно, что главбух в субботу(!) написал всем на почту, что лучше бы тест пройти в выходные. И кто его услышал, если он в выходные же об этом написал всем на рабочую почту? :nope:
В общем, не радостно. Будем посмотреть, что дальше :-/

@темы: Про меня

18:34 

Житие мое

Как-то вот захотелось написать просто для информации и себе на память опять же.
Мне как киноману вспоминается фраза второстепенной героини из "Фуэте": Вся наша жизнь это сплошное фуэте - вертишься-вертишься, потом постепенно начинаешь сходить..."
У меня часто бывает такое ощущение, причем прямо с утра. Которое довольно раннее - будильник на телефоне звонит в 5.30. И еще, если вдруг я в сердцах, так хлопну по нему, что он вырубится - есть еще "контрольный выстрел в голову" - будильник на столе, который звонит минут через десять.
Могла бы вставать и немного позже, но я жутко несобранная, могу проходя по комнате вдруг открыть какую-нибудь книгу и пошло-поехало , ну и носиться по квартире не люблю, хотя из-за вышеперечисленной причины все равно вылетаю, как ошпаренная. Утром я еще пытаюсь что-то скачать, пока мой несчастный интернет бесплатный с 1-00 до 7-00. Он у меня беспроводной и не дешевый по причинам , от меня не зависящим.
Во время завтрака наскоро проглядываю интернет, иногда сохраняя наспех кое-какие фики)) И могу увлечься, из-за чего ношусь, как угорелая, ибо не могу просто одеться и выскочить за дверь, а навожу порядок, как партизан, покидающий явочную квартиру.
Теперь - дорога. Вот не зря мне всегда снятся автобусы...
Работа моя находится у черта на куличиках и по большому счету, можно туда приехать, просидеть не напрягаясь весь день и приехать обратно и то выдохнешься, а ведь вроде как надо работать)) В лучшем случае добираюсь в один конец час сорок минут. Но не все так просто.
До работы непосредственно можно доехать лишь на одном московском автобусе от Крылатского, у которого есть расписание, но он может по нему и не поехать)). И расписание явно не учитывает то, что людям надо попасть на работу к 9-00. А у нас с этим строго.
Все , в общем-то не так плохо - есть два корпоративных автобуса - один от Кунцевской, другой - от Полежаевской. Оба в 8-30. От Кунцевской было классно, пока там не закрыли метро. На Полежаевской, чтоб жизнь медом не казалась, ближайший выход тоже закрыли. Поэтому, если идешь впритык, то будешь бежать сто метровку - автобус ждать не будет. К тому же надо сказать, что набиваются наши автобусы по самое не хочу, и всегда лучше попасть в них, как можно раньше - ехать, стоя в давке, весьма не комфортно, а с нашей манерой езды и подавно. Прямо "Служебный роман" напоминает.
Ну, вот далее работа, про которую особо говорить не хочу. Она более, чем прозаическая. Повезло, что в силу ее специфики у меня отдельная комната. Кроме меня так сидят у нас только руководители. Остальные в общем зале. Ну, вот точно, как в "Служебном романе" Но там, по-моему, было поуютнее))
Как я говорила, работа у меня, как у Холмса - то густо, то пусто. Либо я бегаю по лестницам, подписываю документы, а потом с этими документами езжу по Москве, правда в машине. Либо сижу неприкаянная, вернее, так было раньше, пока я тайком не принесла на работу ноут.
Интернет, как оказалось под жестким контролем. Одного товарища уволили за то, что он зашел на неправильный сайт)) Я в силу своей беспечности то пугаюсь и никуда не захожу, то машу на все рукой и отрываюсь. Но многие сайты заблокированы или их блокируют, когда замечают, что ты часто там сидишь. Но недавно случилось чудо - Fanfiction, который мне давным-давно заблокировали, почему-то открыли и я могу осторожненько туда заходить.
Но поскольку все мы там "под колпаком" и сканируются все компы, мне совсем не хочется, чтобы наши сотрудники изучали мое творчество. И то сказать, "Апрельское путешествие"Кэти Форсайт" я переводила на работе...:facepalm: Может как-то проглядели - увидели, что Холмс и не стали читать дальше...
Так что теперь я с ноутом, что очень удобно и не дает впасть в хандру. Хотя моя главная начальница может ко мне войти в любую минуту - так что я тот еще подпольщик.
Работаю до 18-00. И тут уже надо все с той же скоростью бежать к автобусу и брать его боем - сесть хотят все, ибо ехать минут пятнадцать плюс пробки. Вообще, наша дорога отдельная песня. Бывает, что из этого автобуса мы вываливаемся уже совершенно никакие, а надо еще пилить через всю Москву. В метро я последнее время засыпаю в любой позе, так же, как и в машине, в которой меня возят во время рабочего дня. Зато вроде хоть не засыпаю за ужином, а то тоже бывает, наверное, все-таки отдохнула за праздники))
Дома я в лучшем случае после восьми, с магазином - еще позже. И если я намерена немного попереводить, то делаю это до ужина - убиваю двух зайцев - не схожу с ума, что не могу попасть , когда хочу на кухню, ну и предаюсь творчеству) Поэтому ужин поздний, но после него я уже не смогла бы ничего сделать. Бывает, правда, что я совсем уже засыпаю на ходу, но вижу, что появился новый коммент или запись в чьем-то дневнике , и просыпаюсь))
Ну и потом спать, еще полистав какие-нибудь страницы в планшете... Весьма уже не рано.
Ну вот житие мое... Как-то еще оптимистично получилось

@темы: Про меня

12:08 

Детство Шерлока Холмса Глава 27

Неловкость и раздоры

Мастер Шерлок не хотел иметь ничего общего со своей мачехой; он не испытывал к ней ни антипатии, ни чувства приятия и не хотел нравиться или не нравиться ей. Я уверен, что он не доверял ей, ибо как-то раз он сказал мне, чтоб я приглядывал за серебром. Нельзя винить мальчика за то, что он не давал ей возможности совершить подобный проступок, ибо мне она представлялась змеей, таившейся под всеми этими модными туалетами. Мистер Холмс не заставлял сына называть ее «мама», так же, как не принуждал его проводить время в ее обществе. У мистера Холмса не было желания быть в обществе мастера Шерлока, и он ни с кем не хотел делить внимание своей жены. Его желание, чтобы мальчик сидел с ними за столом , было, я полагаю, демонстрацией власти над своим гениальным сыном с целью произвести впечатление на молодую жену.
Единственная настоящая польза, которую принесла этому дому миссис Холмс, было тут же проявленное ею внимание к цветам в оранжерее, которые до сих пор продолжал выращивать Дженкинс, но должного внимания никто в доме им не уделял. Через месяц после приезда миссис Холмс каждая комната в доме вновь была украшена цветами. В связи с этим мастер Шерлок как-то за ужином воздал ей должное.
- Мадам, должен сказать, что мне очень приятно, что вы проявили интерес к цветам и оранжерее. Ваши прекрасные букеты оригинальны и в то же время элегантны, и они прекрасно оживили этот мрачный дом.
Надо отдать ему должное, когда хотел, мастер Шерлок мог быть очень красноречивым.
Этот неожиданный комплимент совершенно ошеломил миссис Холмс. Несколько раз она нервно поправляла свою прическу.
- О, спасибо, Шерлок! Как хорошо ты это сказал. Ты слышал, Дэвид?
Мистер Холмс престал есть, вытер салфеткой, и наклонившись, поцеловал жену в лоб.
- Цветы прекрасны, Глория. Не нужно быть гением, чтобы заметить это.
Мастер Шерлок ничего не сказал, но было заметно, что у него вдруг пропал аппетит.
Первая ссора мистера и миссис Холмс произошла через неделю. Уже поздно вечером я был в спальне мастера Шерлока, наблюдая, как они с мистером Хэтуэем играют в шахматы, и тут мы услышали ужасный крик с нижнего этажа. Мы втроем подошли к лестнице, перегнулись через перила и поняли, что мистер и миссис Холмс ужасно ссорятся.
- Гм, это случилось на сорок два часа позже, чем я предполагал, - пробормотал мальчик.
Они что-то гневно кричали; так это продолжалось почти целый час, временами раздавался какой-то грохот, подчеркивая, с какой силой разгорелся этот спор. Потом он закончился, и миссис Холмс, выскочив из кабинета своего мужа, дрожа, прислонилась к стене и зарыдала.
- Мерзавец! - крикнула она в открытую дверь кабинета.
Тут мастер Шерлок побежал в гостиную и немедленно вернулся в свою комнату, держа в руке цветок. Нетвердой походкой миссис Холмс двинулась к лестнице и начала подниматься, держась за перила. Мистер Хэтуэй, я и мастер Шерлок наблюдали за этой сценой сквозь неприкрытую дверь спальни. Я, и в самом деле, подавал слугам ужасный пример.
Неожиданно мальчик вышел в коридор. Лицо миссис Холмс было залито слезами, когда она приближалась к площадке второго этажа, бормоча :- Мерзавец... Затем сквозь слезы она увидела мальчика.
- На что ты уставился? - воскликнула она нетвердым голосом, ибо явно была пьяна, и стала вытирать слезы тыльной стороной ладони.
- На убитую горем женщину, - сказал он. - Мне нечем вас утешить, кроме этого. - Он достал гвоздику, которую прятал за спиной и протянул ей.
Шатаясь, она подошла к нему и остановилась.
- Почему ты даешь мне этот цветок?
Мастер Шерлок пожал плечами.
- Потому что шахматы вам не помогут.
- Что?
Он хотел, было, заговорить, но вместо этого вновь протянул ей цветок. Миссис Холмс взяла его, понюхала, а затем, шатаясь, пошла к хозяйской спальне; она плакала и что-то бормотала всю дорогу, крепко прижимая к груди гвоздику.
Мальчик вернулся в свою спальню и сел на стул, чтобы продолжить партию в шахматы.
- М.Ш.? - произнес мистер Хэтуэй.
- Скрывать эмоции - это одно, Хэтуэй; не иметь их вообще - совсем другое. Я могу совладать со своей натурой, но не могу отринуть ее полностью. - Он задумчиво смотрел на доску.- Через пять ходов вам мат.
- Если я проиграю, вы подарите мне гвоздику? - усмехнувшись, спросил мистер Хэтуэй.

Они стали ссориться постоянно. После этих препирательств миссис Холмс брела либо в спальню, либо шла к дивану в утренней комнате. Она оставалась там, зачастую в полном одиночестве, по нескольку часов, пока к ней не присоединялся мистер Холмс, который либо продолжал браниться, либо нежно просил у нее извинения за свои слова и поступки. После той первой ссоры она запирала дверь спальни, но он открывал ее при помощи главного ключа. После этого она поняла, что запираться бесполезно, и при наличии главного ключа она никак не сможет уединиться.
В результате, когда на душе у нее было тягостно, она начала удаляться в утреннюю комнату; ей нравился веселый вид этой комнаты и она по нескольку часов лежала там на диване и курила, приходя в себя. Только не подумайте, что миссис Холмс постоянно была жертвой безумного гнева мистера Холмса. Она была разжигателем этих ссор так же часто, как и он. И позвольте заметить, какими же нелепыми были эти ссоры! Предметом их всегда служило что-то незначительное, которое казалось им важным лишь вследствие количества выпитого ими вина. Они начинали спорить о том, много ли они путешествуют или недостаточно; много тратят денег или нет; разумеется, предметом была и ревность - со стороны мистера Холмса в отношении бывших любовников миссис Холмс, со стороны его супруги - в отношении покойной миссис Холмс; не слишком ли много соли было в кушаньях во время вчерашнего ужина; какое вино лучше подходит к пирогу с почками; к лицу эта прическа или нет; кто больше поправился; а в Карперби нечего делать и т.д. и т.п. Подобные перепалки начинались, когда винные пары распаляли их и без того неуравновешенный характер; иные споры начинались и без помощи спиртного и отвратительнее всего было, что их обоюдный гнев возрастал до небывалых размеров и могло произойти что-то ужасное. Однако, от крайностей они все же воздерживались.
Порой их столкновения происходили и утром, когда мастер Шерлок занимался в своем кабинете с мистером Уортоном или миссис Уиллоби. Это чрезвычайно смущало и мальчика и его учителей, поэтому было заключено молчаливое соглашение, что уроки будут заканчиваться рано. Подобные дни тяжело проходили для мастера Шерлока, и вполне закономерно было обнаружить его сидящим у окна с какой-нибудь книгой по философии на коленях, которую он так и не открыл, но надо сказать, что подобные его настроения продолжались не более суток.
Как-то в сентябре, когда мастер Шерлок ушел на прогулку с Дэйзи и мистером Хэтуэем, совершенно трезвые мистер и миссис Холмс сильно повздорили в библиотеке. Миссис Холмс с красным от гнева лицом убежала в утреннюю комнату и полчаса ходила по ней взад и вперед, срывавшиеся с ее уст бранные слова были так грубы, что я отправил Элизу в кухню, дабы избавить ее девичьи уши от подобного сквернословия. А мистер Холмс в это время сидел в гостиной и курил, читая газету.
Когда мастер Шерлок с мистером Хэтуэем вошли в дом, миссис Холмс все еще была заметно расстроена, хотя поток ее ругательств, слава богу, иссяк. Снимая пальто, мальчик увидел, что она импульсивно двигаясь по комнате, ударила ногой по витой ножке пианино, и видимо, испытывая боль , села на стул. Мастер Шерлок сделал знак мистеру Хэтуэю идти наверх, а сам вошел в утреннюю комнату и встал, сцепив руки за спиной.
- Пинать ножки пианино, мадам, не самая лучшая идея.
- Иди к черту, - огрызнулась она.
- Не могу ли я как-то иначе оказать вам любезность?
Тогда она подняла взгляд на мальчика, который взял за привычку подходить к ней после этих стычек, если мог сделать это не привлекая внимания отца, и либо просто слушал , что она говорит, либо дарил ей какой-то подарок, а иногда цветок, делая это сдержанно, но искренне. Очевидно, мальчику трудно было избегать ее, когда она была так расстроена, и ей было приятно его внимание. Идти на подобный контакт с отцом мастер Шерлок и не пытался, тот тотчас бы отверг все его предложения дружбы.
- Может быть, принести немного льда для вашей ноги? – спросил он.
- Я могу воспользоваться и холодной водой из графина.
Они смотрели друг на друга, не говоря ни слова, пока мальчик не нарушил молчание.
- Может быть, вы посмотрите, как я провожу химический эксперимент? Я все еще не смог изобрести ваш эликсир вечной молодости. Однако, сделал много других химических реакций.
- А может, ты почитаешь мне пьесу? - спросила она; кажется, ее нога внезапно перестала болеть, она перестала потирать ее и села прямо, закинув ногу на ногу. Она постоянно обращалась к мастеру Шерлоку с этой просьбой.
Мальчик нахмурился.
- Простите, но вы знаете, что я не могу этого сделать.
Миссис Холмс откинулась на спинку кресла и положила руки на подлокотники.
- Тогда, если хочешь мне помочь, то принеси мне воды. - Она улыбнулась. - Пожалуйста.
Мальчик подошел к графину, который стоял на серванте, и налил ей стакан воды.
Миссис Холмс взглянула на стакан.
- Ну, давай, - и она быстро осушила его. Затем она указала на место на диване напротив себя и сказала:
- Присядь.
Мальчик так и сделал.
- Значит, ты никогда не пинал ногой пианино? – спросила она.
- Нет, мадам. Хотя однажды я съехал с лестницы на подносе с весьма плачевными последствиями.
Они помолчали.
- Но я сделал это не в гневе, а просто из каприза.
- А что делает гений, когда рассердится?
Мастер Шерлок неловко заерзал на месте.
- У меня нет склонности к таким эмоциям, - наконец, признался он.
- А, да. Ты скорее склонен к депрессии, верно?
Мастер Шерлок встал.
- Это бессмысленный разговор. Очевидно, что ваша нога уже не так вас беспокоит, и ваше мрачное настроение после ссоры с моим отцом уже развеялось. С вашего позволения я вернусь наверх, к своим химикалиям.
- Шерлок, - быстро ответила она, - не принимай все слишком серьезно. Я не хотела тебя обидеть. Благодарю тебя за воду и за беспокойство. Это действительно очень мило с твоей стороны.
Выходя из комнаты, мальчик ничего не сказал, ничего он не сказал и, проводя эксперименты, с которыми занимался всю ночь, не отрываясь, чтобы хоть немного поспать. Мистер Хэтуэй увидел его на следующее утро – мальчик ходил взад и вперед по кабинету, нетерпеливо ожидая , когда произойдет реакция в мензурке, наполненной синей жидкостью. Мистер Хэтуэй едва смог уговорить его подготовиться к занятиям с мистером Уортоном, и был вынужден поклясться, что будет наблюдать за экспериментом, пока мастер Шерлок будет заниматься.
Как только мистер Уортон ушел, мастер Шерлок вновь вернулся к своему эксперименту, и нам чуть ли не силой пришлось тащить его вниз, чтобы он мог присоединиться за ланчем к своему отцу и миссис Холмс. Потом он вновь ушел в свой кабинет, где провел остаток дня и ночь, отказываясь выйти подышать свежим воздухом, а за ужином сидел рассеянный, не обращая внимания на стоявшую перед ним еду. На следующее утро мистер Хэтуэй увидел, что мальчик спит, сидя на стуле в кабинете, опустив голову и руки на стол.
Такая неистовая активность продолжалась у него еще несколько дней, пока как-то днем мы не услышали очередную ссору, вспыхнувшую между четой Холмс. Мальчик, сидя в гостиной, читал «Трактат о вырождении» Мореля – я знал, что его беспокоили мысли о наследственных тенденциях к психической неуравновешенности, - когда крики стали слышны во всем доме. Я полировал в гостиной мебель и увидел, что мастер Шерлок не может сосредоточиться на книге. Когда голоса стали еще громче, он закрыл книгу и положил ее на стол. Затем откинулся в привычной позе на спинку и прикрыл глаза.
- Брюстер, по этому дому рыщет дьявол или же это происки куда более могущественного вдохновителя – несчастного человеческого сердца? – с грустью спросил он меня.
- Я не верю в дьявола, сэр, - ответил я.
- Правда? Я тоже, Брюстер, я тоже. А в Бога?
- О, в Бога я, конечно, верю, сэр.
Казалось, что мальчик заснул, лишь по легкому движению его худенькой груди можно было понять, что он жив. Теперь мне было любопытно.
- А вы – нет, сэр?
Его лицо оставалось совершенно неподвижным, двигались лишь губы.
- Да, да, верю. Но все еще сомневаюсь.
- ИДИ К ….ЧЕРТУ! - услышали мы крик миссис Холмс, и она стала подниматься вверх по лестнице.
При этих словах я покраснел до корней волос и не меньший дискомфорт испытывал и мастер Шерлок. Он встал и подошел к двери в гостиную , наблюдая за мачехой. Оказавшись на верхней площадке, она огляделась, и тут ее взгляд упал на мальчика.
- Твой отец – проклятый ублюдок! – крикнула она, шагнув к мастеру Шерлоку.
Ее довольно уверенная походка говорила о том, что она лишь чуть захмелела. Не думаю, что когда-нибудь мне приходилось видеть столь разъяренную женщину, я даже не представлял, что такое возможно. Ведь она же принадлежала к изящному, слабому полу! Миссис Бёрчелл вышла из хозяйской спальни, а из кабинета выглянул мистер Хэтуэй.
- Мадам, - сказал мальчик, - ваши слова совершенно неприемлемы для разговора на виду у всех. Если вы желаете обсуждать ваше отношение к моему отцу, давайте найдем для этого подходящее место, где нас никто не услышит.
- Почему я должна искать уединения? Все знают, что он мерзавец. И ты более, чем кто-то другой, имеешь основания объявить об этом во всеуслышание.
Мальчик стиснул зубы, но потом расслабился. Не могу выразить, как я был восхищен его выдержкой.
- Мадам, прошу вас ,присядьте и скажите мне, о чем был ваш спор, - он сделал ей знак присесть на диван в гостиной.
Я ушел в кухню. Мистер Холмс был все еще в своем кабинете, и я сказал слугам, которых всегда беспокоили подобные ссоры, что они могут продолжать выполнять свои обязанности. Я принес в гостиную чай для этих двоих и разлил его по чашкам.
- Это все, Брюстер, спасибо, - сказал мальчик, отпуская меня.
Они просидели там час, а потом миссис Холмс приняла ванну. Мастер Шерлок вернулся в свою спальню, где вновь погрузился в чтение и читал всю ночь, чтобы закончить книгу.
На следующий день мистер Хэтуэй спросил мальчика, что он обсуждал с миссис Холмс.
- Я ничего не обсуждал, Хэтуэй. Миссис Холмс почти без умолку говорила сама.
- О чем, М.Ш.?
-О том, какой тяжелый человек мой отец. О том, какой тяжелой, может быть и она. О бедности и грехах в ее прошлом. А больше всего о том, как она одновременно и любит и ненавидит моего отца.
- Интересно.
- Она несчастна. Я понял, что сильная меланхолия – это не самое худшее, что может случиться с человеком. Мне бы очень не хотелось когда-нибудь испытывать ненависть и любовь, связанные вместе, как две руки.
- Это же не всегда так, М.Ш. Вы же видели истинную любовь , такую, как та, что связывала ваших родителей, - сказал мистер Хэтуэй. Я много рассказывал ему об удивительной жизни в Хиллкрофт Хаусе до смерти первой миссис Холмс. – Нельзя отрицать красоту такой любви.
Мастер Шерлок потянулся за скрипкой и стал перебирать струны.
- И я видел, какое полнейшее опустошение причинила такая любовь. Можно ли столь беспечно рисковать всем ради нескольких лет страстной привязанности?
- По воле судеб она может продолжаться и всю жизнь, - сказал мистер Хэтуэй. – И я отвечу, да, можно.
- Однако, вы никогда не были женаты.
- Мне не довелось встретить женщину, которую бы я полюбил.
- Возможно, как раз в этом ваше счастье, - пробормотал мастер Шерлок. И прежде, чем мистер Хэтуэй успел возразить, он сменил тему разговора. – А сейчас с вашего позволения мне бы хотелось заняться Бетховеном. Через час придет миссис Уиллоби, а я совсем забросил свои занятия.
И в первый раз я задумался, действительно ли хорошее влияние оказывает на него мастер Майкрофт.

@темы: перевод, Шерлок Холмс, Детство Шерлока Холмса

21:50 

И еще раз с Днем рожденья!

Скажу честно мучилась сомнениями, но села переводить этот фанфик и пошло такое вдохновение, что поняла, что не смогу оторваться. Считаю, что вполне уместно поделиться им именно в день рождения Шерлока Холмса, будем считать это подарком.

Автор фанфика behindtintedglass



Маэстро


Мой друг Шерлок Холмс – не человек.
Такое замечание может показаться шокирующе жестоким. Но это, напротив, самый лучший комплимент, который я могу сказать самому великому из всех известных мне людей. Само собой разумеется, что это не просто какое-то обособленное научное наблюдение, а оживленное оттенком чувства. Но сделано оно не в шутку, я совершенно серьезен. Ну и какой же может быть вывод при отсутствии соответствующего доказательства? Я побывал на трех континентах и в силу особенностей мой профессии , будучи военным и медиком , имел дело с людьми различных культур в самых лучших и худших их проявлениях. Я был связан с людьми различными видами отношений: приятельскими отношениями, страстными романтическими чувствами, страстным соперничеством. И, однако, даже теперь, когда в круг известных мне людей входят члены преступных организаций и работники полицейского ведомства, и мне случается вступать в контакт с самыми экстраординарными личностями – от членов королевской семьи до бездомных, от простофиль до садистов – никого из них нельзя даже пытаться сравнивать с необыкновенной личностью первого в мире детектива-консультанта.
Меня бы совсем не удивило, если бы даже на продолжении столетий, он так бы и остался единственным представителем этой придуманной им самим профессии. Возможно, он единственный в мире человек, счастливо повенчанный с наукой и искусством. Многие великие мужчины и женщины могут сказать, что являются экспертами в той или другой из этих сфер, но едва ли в обеих, ибо требования, предъявляемые логикой науки прямо противоположны артистическим причудам творчества.
Это касается других, но не Холмса. Он кажется исключением из общего правила, без усилий демонстрируя гармоничную связь интеллекта и артистизма. Он с одинаковым мастерством играет на скрипке и делает логические выводы, одинаково сосредоточенный как на своих музыкальных композициях , так и на химических экспериментах, в равной мере с головой погружаясь в свои скрипичные концерты и в свои криминальные расследования.
Хитросплетения его ума все так же бесконечно очаровывают меня. Я и не надеюсь когда-нибудь постичь его сложное многообразие, но я вижу его отблеск во взгляде Холмса, ибо его глаза, как стекло – холодные, ясные , и пронизывающие. Метафора о глазах, как зеркале души, никогда бы не была столь уместной, как в отношении моего друга, ибо они демонстрируют мельчайший отблеск гениальной умственной работы. Никогда я не наблюдал в его глазах такой живости, как в те минуты , когда он распутывает какую-нибудь тайну; и когда он каким-то чутьем предугадывает ответы на вопросы, на которые казалось бы совершенно невозможно ответить, глаза его поистине сияют.
И, однако, в виду того, что я могу видеть это маленькое окошко в его ум , внутренняя полупрозрачность его глаз изнутри с трудом компенсируется их внешней просвечивающей насквозь силой, столь поразительной, что ею решительно не может обладать человек. Одним взглядом он узнает о вас столько, словно из долгого разговора с вами, и потом фактически знакомит вас с самими собой.
Это не всегда вызывает благосклонность окружающих, ибо, таким образом, он невольно вытаскивает на свет самые тщательно хранимые тайны. Он не просто видит вас, он видит сквозь вас, и у него не возникает сомнений в том, что он должен объявить это вслух.
Однако, я верю, что его откровенная и безжалостная честность не бестактна и не имеет своей целью манипулировать людьми, и правда, которую он открывает не является предметом шантажа или намерением обидеть. Я думаю, что он просто не в силах удержать это в себе. Когда в его глазах загорается этот знакомый мне маниакальный свет, то это явный знак, что его мозг работает со скоростью, в сотни раз превышающей его собственную и он не может его удержать . Зачастую, он лишь начинает понимать смысл своих выводов, когда слова уже сорвались с его губ, и они говорят о скрываемой до сих пор слабости того, кто перед ним.
И не то, что бы он был совершенно безразличен и равнодушен по отношению к людям. И публику, знающую, что в своих манускриптах я описываю его, как бесчувственную машину, удивит, что таково наше соглашение . Он просил меня об этом. И со И я готов подчинить его скромной просьбе все скудные возможности своего пера .
И как могу я поступить иначе, когда вижу, как печален он каждый раз, когда я с грустью (и часто украдкой) являюсь единственной аудиторией на его скрипичных концертах? Как могу я выставить на обозрение публики эту уязвимость? Если его глаза – маленькое окно в его исключительный ум, то его руки – отражение глубины его души. Ибо он не играет на скрипке – он становится с ней одним целым.
Музыка, что плывет из его искусных, легких пальцев, всего лишь намек на тот водоворот эмоций, что он сдерживает, не давая им прорваться наружу, однако, даже тогда я ошеломлен их силой. Мои конечности дрожат в такт его вибрирующим нотам, его смычок затрагивает струны моего сердца, мое тело начинает качаться в одном ритме с ним в тактах крещендо и аллегро, и вся моя душа тянется к нему, когда он затихает в тональности анданте.
Потеряв способность дышать, когда он играет глиссандо, словно это какая-то рана в его груди, и он прилагает все силы души, чтобы сдержать рыдания, пока , наконец, не издает последнюю ноту, как прерванный стон отчаяния, я могу лишь беспомощно смотреть, как рассыпаясь на части , он разбивается вдребезги.
Я завидую этой скрипке.
Не по самой очевидной из причин – в том, как чувственно скользит по ее струнам смычок, как его щека ласкает ее полированную поверхность, как его искусные пальцы нажимают, тянут и скользят – хотя я солгал бы, если бы сказал, что это не производит на меня никакого эффекта. Производит и очень сильный. Настолько сильный, что, когда Холмс исполняет свои не предназначенные для широкой публики концерты, я благодарен за уединение нашей квартиры на Бейкер-стрит. Если бы Холмс играл так прилюдно, я не сомневаюсь, что какой-нибудь полицейский, взглянув на меня, немедленно угадал бы соответствующие намерения за моим горящим взглядом и тут же застегнул на моих запястьях наручники за несомненную любовь и нежность, которые читались на моем лице столь же ясно, как и в моих рассказах. И все эти чувства, конечно, к нему; из-за него. И зная его острую наблюдательность, я иногда поражаюсь, как он не видит, что я почти боготворю его.
Однако, у меня нет желания оказаться разлученным со своим дорогим другом. Я не могу допустить, чтобы кто-то оторвал меня от него, даже если это будет кто-то вроде Лестрейда. Особенно , в этом случае. Не думаю, что смогу вынести предательский и обвиняющий взгляд на лице инспектора, если самый мудрый из всех известных мне людей, будет погублен лишь из-за того, что я не смог совладать со своим проклятым сердцем.
Особенно теперь… теперь, когда он снова погружен в свою музыку.
Вот… вот почему я завидую этой скрипке.
Мой друг гордо и величаво предстает перед лицом публики. Он вызывает восхищение, но он недоступен – божество, на которое можно взирать и призывать. И если он сочтет вас стоящим его внимания, то на вас, видимо, снизошло благословение небес. Его ум не от мира сего, и я считаю , что мне не вероятно повезло, что я удостоился чести ежедневно находиться в его обществе, не говоря уже о его дружбе.
Но здесь… Когда он играет на своей любимой скрипке с обожанием любовника, он полностью обнажен.
Исчезло божество холодной логики. Сошел внешний лоск, чтобы открыть нечто гораздо более прекрасное. Гораздо более божественное.
Здесь, в стенах нашего общего дома… Шерлок Холмс позволяет себе быть человеком.
Я не верю, что мой друг настолько лишен эмоций, насколько он убедил в этом публику и себя. Возможно, наука – это его страсть, но артистичность у него в крови. Обычный человек не может играть менуэты и сонаты так, чтобы они звучали, словно песни души и частички этой вселенной. Человек, столь поглощенный своей игрой, идущей от самого сердца, не может быть лишен чувств.
Такая сосредоточенная совершенная увлеченность может исходить лишь из поистине великого сердца.
И мне было интересно… Господи, как бы мне хотелось знать, когда он вот так закрывает глаза и слегка раскачивается в такт своей собственной музыки и погружается в крещендо и арпеджио, витающие вокруг него…
Мне интересно, что питает его страсть, его благоговение, на чем он сосредоточен, чем увлечен.
И когда он позволяет скрипке унести его, быть с ним единым целым, взмывать с ним ввысь к недостижимым высотам…
Вот. Вот, почему я завидую этой скрипке.

@темы: Шерлок Холм, перевод, фанфик

15:23 

С днем рожденья, мистер Холмс!





И еще немного юмора



Надеюсь, к вечеру выложить небольшой подарок в честь дня рожденья

@темы: Шерлок Холмс

17:24 

Знаю, что я тут не одна и что меня читают другие люди, и наверное, не очень хорошо выносить сор из избы, но напишу, наверное, и себе для памяти, ибо таких моментов, как сегодня было уже более, чем достаточно.

После праздников никакими особо делами не занималась, слышала брань матери с кухни, видимо по этому поводу, но уж больно не хотелось. Не хотелось и вообще туда выходить.
Вчера она на час вышла в магазин - и это никому не передать, что я чувствую, оставшись одна. Когда могу ходить по своим комнатам и кухне (свою дверь она заклеивает скотчем) не на цыпочках, нормальным шагом, не закрывая за собой тут же все двери. Такое у меня бывает теперь лишь несколько раз в году, в отпуске и новогодние праздники. В другое время она при мне из дома не выходит. Но я собственно не об этом.
Все дни с 1-го числа мучилась слегка чувством вины, что веду совершенно разгульный образ жизни. Кино, ноут с интернетом переводом, ложусь в 4 часа, встаю соответственно поздно.
Ну и сегодня вот сподобилась - вымыла плиту и пол на кухне. Облегченно вздохнула и села за перевод, а через пятнадцать минут услышала жуткую ругань из коридора. После чего мать ворвалась ко мне с криком, что если еще раз я открою на кухне дверь, мне в голову полетит что-нибудь тяжелое.
Сейчас уже трудно представить, что мы с ней порой наговориться не могли, перезванивались по многу раз на дню и т.д. и т.п. Я не знаю, что это: возраст, болезнь или как мне сказала одна тетка, она просто издевается.
И у меня так всю дорогу - тишина, мы не разговариваем и я начинаю себя ругать, что надо же делать то и это. Делаю вылазку и получаю по полной программе, после чего мне даже легче становится, что я вроде сделала, что могла. Я пыталась все это побороть, когда это начиналось. Теперь просто живу, насколько это возможно.
Прошу прощения за этот крик души. Вроде как выговорилась

@темы: Про меня

13:21 

Сцена из "Подрядчика", которая не дает мне покоя.





Ну, вот здесь, когда мать МакФерлена говорит о том, как сын нашел ее порезанную (или что там с ней) фотографию и стал допытываться, Холмс явно погрузился в собственные мысли. Мне так кажется. По моему, это не размышления по данному делу, а именно воспоминания и мысли о чем-то своем. От которых его вопросом оторвал Уотсон, в то же время, наведя уже на другие мысли, после чего он продолжил разговор с миссис Мак Ферлен.

Пыталась догадаться, что могло в ее словах вызвать эту задумчивость, аж два раза подряд проглядывала, но я зависаю, заглядываюсь на задумчивого Холмса и мысль ускользает))

@темы: Шерлок Холмс, Гранада

17:15 

РЕЛИГИЯ И ДЕДУКЦИЯ – ТОЧНАЯ НАУКА?

Выкладываю следующий абзац "Священных улик" Заранее прошу прощения, если какие-то цитаты вдруг прозвучат не так. Здесь их не мало: и из Канона, и из Библии, и из множества других ранее мне неизвестных авторов и источников. Куда только Холмс уже не заводил : приходилось интересовать и скрипачами прошлого, и химическими веществами и химиками. Теперь вот дошла до Библии, пришлось кое-что полистать. И какое-то очень возвышенное настроение от этого куска



РЕЛИГИЯ И ДЕДУКЦИЯ – ТОЧНАЯ НАУКА?

Возможно, прошло уже немало лет с тех пор как вы читали рассказы о Шерлоке Холмсе. Однако, весьма вероятно, что в один прекрасный день все мы присоединяемся к Холмсу в его поисках ускользающей под множеством личин истины: в виде похищенных драгоценностей, собаки-призрака в тумане девонширских болот, пропавшей королевской короны, тайне личности человека, пишущего кровью на стене.
Мы шли вместе с Холмсом, когда он двигался по туманным улицам Лондона нашего воображения. Мы думаем, что точно знаем, кто он, эта вездесущая и мифическая фигура: худощавый, эксцентричный, с пронзительным взором серых глаз, в которых горит огонь азарта погони. Каким-то образом он всем нам известен, этот главный искатель скрытой правды. И все же в Холмсе так много того, чего мы прежде никогда не замечали – он почти секретная личность.
Он не просто ищейка, как можно заметить в столь редком эпизоде в «Морском договоре», когда Холмс томно берет розу и вдыхает ее аромат, прислонившись к подоконнику. «Нигде так не нужна дедукция, как в религии. Логик может поднять ее до уровня точной науки.» Религия! И это говорит человек, всегда выступающий в роли циника, этот вечный скептик.
Это поразительное высказывание, столь нетипичное для Холмса, являвшего собой образец холодного детектива с аналитическим умом, переходит в следующее его размышление: «Мне кажется, что своей верой в Божественное провидение мы обязаны цветам. Все остальное - наши способности, наши желания, наша пища - необходимо нам в первую очередь для существования. Но роза дана нам сверх всего. Запах и цвет розы украшают жизнь, а не являются условием ее существования. Только Божественное провидение может быть источником прекрасного. Вот почему я и говорю: пока есть цветы, человек может надеяться.»
Да, Холмс, безусловно, не обыкновенный мудрец-теолог, но истина иногда приходит к нам в дольно причудливой форме. Даже в весьма непритязательном облике детективных рассказов, презираемых критиками, и их просто не принимают во внимание , считая лишь занятными головоломками.
В этой книге мы постараемся узнать, что имеет в виду Холмс, когда говорит, что «нигде так не нужна дедукция, как в религии.» Игра началась, как сказал Мастер, и ее цель божественна.
Холмс – некто больший, чем литературный сыщик – он один из величайших образов, который был когда-либо создан. Он более, чем величайший литературный образ – он в буквальном смысле легенда.
Честертон, который в лице смиренного отца Брауна создал одного из нескольких детективов, которых предположительно можно поставить в один ряд с Холмсом, восхищенно писал:
«Герой мистера Конан Дойля, вероятно, первый со времен героев Диккенса литературный персонаж, который действительно вошел в нашу жизнь и речь и стал существом равным Джону Буллю и Санте Клаусу.» Честертон даже дошел до того, что настаивал на необходимости возведения в Лондоне памятника Шерлоку Холмсу, ибо есть же памятник Питеру Пэну, единственной литературной легенде ХХ века, которого можно приравнять к Холмсу.
Но в современном Лондоне Холмса нет – он живет в королевстве вне времени и пространства, в туманном Лондоне нашего воображения, освещенном грезами и светом газовых фонарей. И такая экстравагантная любовь к Холмсу развивалась отнюдь не постепенно. Как только «Стрэнд Мэгэзин» начал публиковать в 1891 году короткие рассказы о «единственном в мире частном детективе-консультанте» , это тут же вызвало у читателей подлинный взрыв интереса к Холмсу. Эта одержимость продолжалась свыше сорока лет, причиняя Конан Дойлю невыразимые страдания, потому что он вполне справедливо считал, что эти детективные рассказы затмевают другую его более серьезную работу.
Собственно говоря, Дойл намеревался написать только шесть рассказов о персонаже, которого сначала нарек Шеррингфордом, но будучи компетентным, но не очень процветающим медиком, поддался уговорам и написал еще шесть. Когда в 1892 году эти рассказы были опубликованы вместе под названием «Приключения Шерлока Холмса» Дойл надеялся завершить этим эту серию, но его мать, его издатель и бесчисленные читатели требовали продолжения. В ответ на его заявление, что «я намерен окончательно и бесповоротно избавиться от Холмса. Он отвлекает меня от более важных вещей» , мать написала ему с резкостью настоящего редактора: «Ты этого не сделаешь! Ты не можешь! Ты не должен!»
Думая, что ни один человек в здравом уме на это не согласится, Дойл запросил тысячу фунтов за продолжение историй о Холмсе, и его предложение было немедленно принято. Так , в 1892 году в рождественском выпуске «Стрэнд Мэгэзн» стали появляться новые рассказы о Холмсе; и тем не менее, решив окончательно избавиться от Холмса, последний из этих рассказов Дойл назвал «Последнее дело». Для этого завершения Дойл придумывает великолепный финальный сюжет: некоего противника, который равен Холмсу интеллектом, чего нельзя сказать о его моральных качествах. Это будет король преступников, профессор Джеймс Мориарти, который в буквальном смысле дойдет с сыщиком до края Забвения. Холмс и Мориарти падают в Рейхенбахский водопад с высоты двести футов и исчезают среди его бурлящих пенистых вод и смертоносных скал. В этом рассказе доктор Уотсон с печалью описывает конец «самого благородного и самого мудрого из всех известных мне людей».
Говорят, что молодые люди носили траур, когда Дойл сбросил их любимого героя в Рейхенбахский водопад, и вся Англия горевала о его предполагаемой кончине. Конечно, Дойл , который отнюдь не был глупцом, никогда не говорил о том, что было найдено тело Холмса, и так как, несмотря на все вое раздражение на Холмса, он сознавал, что тот практически финансировал его, позволяя писать и другие книги, воскрешение Холмса всегда ожидало своего часа.
Через восемь лет Холмс, наконец, появился с выходом «Пустого дома». ( «Собака Баскервилей», вышедшая в 1902 году, во время этого длительного интервала, под восторженные отзывы и возгласы одобрения критиков, была хитро представлена, как дело из прошлого.) После этого никто уже не воспринимал всерьез протесты Дойла, и рассказы продолжали выходить и так продолжалось до 1927 года, когда после публикации «Архива Шерлока Холмса» Дойл, наконец, через более, чем тридцать лет, освободился от разностороннего героя своего собственного сочинения.
Холмс остался в этом мире, даже когда его создатель умер, подобно всем смертным, в 1930 году. И как не удивительно эта сага продолжается и до сего дня. И никто в действительности не считает, что люди почти сто лет читают и перечитывают эти рассказы, просто ради того, чтобы узнать разгадку той или иной тайны.
Поразительно, но мы вновь и вновь оживляем в своей памяти эти сцены из жизни викторианской Англии, давно унесенной не просто временем, но и катаклизмами двух мировых войн, чтобы вновь пережить теплые и порой комичные минуты дружбы между многострадальным Уотсоном и его странным другом, временами испытывающим его терпение, и самое важное – почувствовать странное обаяние самого Холмса.
И все же, почему мы так увлечены таким человеком, как Холмс?
Потому что в этом изыскателе есть качества, придающие ему бесконечное очарование.
Он учит нас видеть , поистине наблюдать за тем, что происходит в этом мире. В десятках диалогов с его «студентом», Уотсоном, снова и снова Холмс пытается пробудить в своем друге умение и готовность видеть вещи такими, какие они есть, а не такими, какими он желал бы их видеть, какими считал их или представлял в своем воображении. Как сказал Витгенштейн, в стиле весьма похожем на Холмса: «Не думайте! Смотрите!»
Это труднее, чем может показаться вначале и для этого требуется терпение и хороший учитель. Как выразил это много лет назад учитель-буддист: « Глупцы не признают того, что они видят, ценя лишь то, что думают сами. Мудрецы не признают того, что думают, ценя лишь то, что видят.» Много будет случаев, когда расследование пойдет в нужную сторону лишь благодаря способности Холмса просто взглянуть на место преступления и увидеть его без заранее созданных теорий и предубеждения; увидеть то, что есть в действительности. Сохранение ясности своего восприятия – ключ к проницательности, верному пониманию.
Более того, его преданность истине делает Холмса не просто человеком, вызывающим восхищение; это некоторым образом возвышает его до уровня какого-то необыкновенного монаха, готового отдать жизнь за других. Дойл создал героя, который, несмотря на очевидные недостатки, тем не менее, обладает почти сверхчеловеческой способностью насквозь видеть тех, с кем встречается.
В «Пестрой ленте»Элен Стонер, женщина, пришедшая к Холмсу за помощью, говорит: «Я слышала, мистер Холмс, что вы способны распознать всякие порочные наклонности человеческого сердца». Он способен на это , и такова его страстная преданность правде, что мы верим в то, что он неподкупен. Эта страсть более, чем восхитительна, она почти святая. Когда накануне своей схватки с профессором Мориарти Холмс говорит: « Я принимал участие в тысяче с лишним дел и убежден, что никогда не злоупотреблял своим влиянием, помогая неправой стороне», мы чувствуем, что он говорит правду, а не просто для красного словца.
Да, Холмс обладает огромным душевным и нравственным величием, но можно ли его назвать религиозным деятелем? Почему мы вообще должны рассматривать его в области духовной?
Для тех, кто скажет, что детективные рассказы ничего не могут поведать нам о духовности, я предлагаю вернуться к первым страницам Книги Бытия, где История начинается с убийства – тут же, как только начинается и земная жизнь – за пределами Эдема. Каин и Авель – первые дети в истории человечества, а уже, как говорит Бог «грех притаился у дверей». Когда Господь отверг зерно, приносимое ему в жертву Каином ,и принял мясо, что пожертвовал Авель, Каин снедаемый ревностью и гневом, зовет Авеля в поле и там убивает его.
После этого первого убийства Бог спрашивает: « Где Авель, брат твой?» И Каин отвечает самой известной в мире отговоркой: «Не знаю; разве я сторож брату моему?»
Будет не слишком притянуто за уши, если мы скажем, что Бог показан как первый детектив. Он определенно обвиняет, взывая к Каину: « Что ты сделал?»
И по какой же причине Бог определил убийцу? По самой главной из улик – свидетельству пролитой крови: «Голос крови брата твоего вопиет ко Мне от земли».
Не с этим ли сталкивается каждый детектив, оказавшись лицом к лицу с ужасной реальностью убийства? Всегда есть надежда, что найденное свидетельство, в самом деле, объявит во всеуслышание, кто виновен. Смерть всегда оставляет следы и как это и происходит в Книге Бытия и за ее пределами. Детектив, который ищет доказательство, которое прокричит: «Виновен!», просто выполняет роль Бога, который сделал то же самое на самой заре истории в первой из библейских книг.
В своей книге «Таинство и Тайна – духовный криминальный роман», в которой подробно описаны все литературные религиозные деятели, которые также были детективами, Уильям Дэвид Спенсер делает удивительное заявление: «В определенном смысле, очень реальном, история Иисуса – это нераскрытое убийство.» Он видит классическую структуру: Иисус в качестве жертвы, люди в качестве убийцы, Бог как судья. «Поиски теологами правды о Христе начинаются как поиски детективом тайны убийства…. Если христиане задают вопрос, может ли детективная история быть христианской, они не до конца знают свою собственную веру».
Недавно я с удивлением нашел в серьезном руководстве к великим духовным произведениям целую главу, посвященную детективным романам! Издатель, Эжен Питерсон, размышляет, почему священников так привлекают детективные рассказы, в которых, в отличие от нашей реальности, в конце всегда раскрывается тайна. Возможно потому, что священники « проводят немало времени среди грешников самого разного толка. Некоторые из них вполне готовы признать свои грехи; но часто грехи умалчиваются. Из-за того, что жизнь их проходит порой среди самых неожиданных проявлений этих грехов, мужчины и женщины , носящие духовный сан, прекрасно подготовлены к тому, чтобы находить их, подобно детективам». Но тут есть и нечто большее, нежели просто развлечение. Эта связь между раскрытием преступления и верой имеет длинную историю.
В 1930-е некоторые из критиков (включая создательницу лорда Питера Уимси, Дороти Сэйерс) указывали, что две книги из Апокрифов «Ваал и Дракон» и «Сусанна» показывают молодого человека по имени Даниил в образе детектива древнего мира. В первой Даниил разоблачает махинации священнослужителей Ваала, а в другой опрашивает старцев, которые наводят напраслину на целомудренную Сусанну. Несмотря на их простоту, эти повествования, несомненно, предшественники современных детективных рассказов .
Когда юную деву Сусанну ложно обвинили, Даниил восклицает: «так ли вы неразумны, сыны Израиля, что, не исследовав и не узнав истины, осудили дочь Израиля? Отделите их друг от друга подальше, и я допрошу их.» Затем он искусно использует дедукцию и перекрестные вопросы и разоблачает ложные свидетельства и подкуп.
В эти минуты, кажется, что за действиями Даниила стоит сам Бог, дабы защитить униженных и тех, с кем обошлись несправедливо. Эти библейские апокрифические книги, возможно, не очень хорошо известны, но они являются свидетельством того, что дедукция явно была в иудейской и христианской традиции.

@темы: Шерлок Холмс, Священные улики

18:03 

Детство Шерлока Холмса Глава 26

Новый поворот событий

Мистер Холмс прислал из Хаддерсфилда записку, в которой сообщал, что он вернется домой с вечерним поездом, и требовал, чтобы я позаботился о том, чтобы в доме был безукоризненный порядок, и чтобы все слуги собрались в нижнем холле, чтобы приветствовать его, когда он вернется домой. На какую-то минуту от меня укрылась необычность этого требования - так я был сердит на него, ибо, по моему мнению, Хиллкрофт Хаус всегда был в безукоризненном состоянии, за исключением разве что кабинетов мистера Холмса и мастера Шерлока. Потом меня осенило, что внешний вид дома так беспокоит мистера Холмса оттого, что он вернется из Хадддерсфилда не один, и что важно, чтобы поместье произвело хорошее впечатление на эту особу.
Я размышлял, кто бы это мог быть. Мистер Холмс поехал в Хаддерсфилд по делам, и я надеялся, что он не позволял себе лишнего, общаясь со своими деловыми партнерами, а затем задержался там еще на неделю, после чего уже пришла эта записка. Мистер Холмс никогда не говорил ни о ком, с кем ему приходилось иметь дело во время его поездок, и никогда не рассказывал, с кем состоял в довольно продолжительной переписке. Я нервничал, томимый дурным предчувствием, так же, как все остальные слуги и мастер Шерлок, хотя его чувства выдавала лишь скрипка.
Этот день наступил очень быстро. В этот ужасно дождливый весенний день, в три часа, слуги, мистер Хэтуэй и мастер Шерлок собрались у входа в ожидании приезда мистера Холмса и его таинственного гостя. Мистер Уилкокс уехал на станцию встречать его. Я боялся, что это может быть один или даже несколько из его собутыльников, и в дом может вторгнуться целая компания нетрезвых, раздраженных неуправляемых людей, играющих в карты и творящих лишь хаос и разрушение. Драпировки были опущены для лучшей защиты от весеннего холода, поэтому, когда мы услышали, что экипаж подъехал, мы не могли увидеть, кто в нем был. Когда я услышал на пороге шаги мистера Холмса, я распахнул перед ним дверь.
Мистер Холмс вошел в дом об руку с дамой, которая была моложе его лет на двадцать. Это была брюнетка среднего роста, с обветренным, хотя и довольно миловидным лицом, у нее была неплохая фигура, хотя и слегка пухленькая. На ней была явно новая и очень дорогая одежда, отороченная тонким кружевом; ее перчатки, сумочка и туфли были отменного качества и отвечали последним требованиям моды. Полагаю, что увидев ее , я замер на месте с открытым ртом.
Они вошли в дом. Все ее движения выражали высокомерие и уверенность, которые некоторым образом вывели меня из состояния равновесия. Она начала кидать мне предметы своей верхней одежды в настолько бесцеремонной манере, что я мог бы назвать ее кичливой, учитывая то, что нам ее пока еще не представили. Я держал в руках ее вещи, а мистер Холмс наблюдал за нами, наслаждаясь тем, в каком напряжении по его милости все мы находились.
- Сэр, - сказал я. - Рад, что вы вернулись.
- Брюстер, я должен вас познакомить.
Он взял эту женщину за руку и припал к ней губами, а потом, повернувшись к слугам и сыну, сказал:
- Я хотел бы всем представить Глорию Холмс, мою жену.
Наступила такая тишина, словно все звуки начисто исчезли с этой планеты. Кто была эта женщина? Откуда она взялась? Как они познакомились? Из какой она семьи? Тысячи вопросов промелькнули у меня в голове. Я хотел обернуться и взглянуть на мальчика, но мой взгляд не мог оторваться от этой женщины, легкомысленно целующей мистера Холмса в щеку.
Все забормотали какие-то неловкие, неуклюжие поздравления. Некоторое время все мы стояли в холле, но потом слуги стали расходиться и тогда все внимание новоприбывших сосредоточилось на мастере Шерлоке, который пока не присоединился к общему хору поздравлений.
Мистер Холмс подозвал сына.
- Поздоровайся со своей мачехой. Прояви вежливость.
Мастер Шерлок приблизился к этой супружеской чете с совершенно бесстрастным выражением лица и поклонился им.
- Прими мои поздравления, отец, и вы, миссис Холмс. Должен признать, что меня удивили такие... неожиданные новости. Простите, что я не поздравил вас раньше; просто я был крайне удивлен этим сообщением отца. Желаю вам обоим всего возможного счастья.
За последние два года мальчик сильно изменился.
Мистер Холмс нахмурился, но миссис Холмс радостно защебетала.
- О, Дэвид, он точно такой, как ты и говорил. Он такой прелестный. - Она выпрямилась и обратилась к мальчику, подражая его натянутой позе и тону голоса.
- Большое тебе спасибо за твою приветственную речь, юный гений Шерлок. Я очень ценю то, что ты желаешь нам счастья.- Тут она прекратила подражать мальчику и захихикала. - Думаю, мы прекрасно тут заживем, не правда ли, Дэвид?
- Да, мы заживем тут просто чудесно; правда , Шерлок?
- Все мы возлагаем на это надежды, отец.
- Тогда пусть они сбудутся, - ответил мистер Холмс, прищурившись. Через секунду он повернулся к жене, и лицо его повеселело. - Ну, что , моя дорогая, провести тебя по дому?
- О, это было бы прекрасно.
И он пошел с ней вперед, направляясь к утренней комнате.
- Брюстер, позаботься о нашем багаже - отнеси чемоданы в главную спальню. Слуги, возвращайтесь к работе. Шерлок, ты пойдешь с нами.
Вот таким образом эта молодая жена и мачеха приехала в Хиллкрофт Хаус. Можете себе представить, каким шоком это было для нас - женитьба в те времена, да и сейчас тоже является порой довольно сложным делом, подразумевающим заключения некоторых финансовых и семейных соглашений. Просто привести в дом жену, очевидно не обладающую ни семейными связями, ни состоянием - и судя по всему имевшую довольно низкое происхождение, - было совершенно не слыхано. И при всем ее прекрасном костюме, была в миссис Холмса какая-то грубость и бесцеремонность, которая ясно говорила об отсутствии хороших манер и должного воспитания. Этот брак был подлинным скандалом, который вызвал осуждение у общества, к которому принадлежал мистер Холмс. Я пребывал в полном смятении, и это после всех необычных поступков мистера Холмса за последние несколько лет. И, должно быть это ей он писал те письма и с ней проводил время в течении своих продолжительных поездок. Если бы у его жены где-то была бы семья, мистер Холмс , наверняка, сказал бы об этом, представляя ее нам.
Я был совершенно ошеломлен, и мне было бесконечно жаль мастера Шерлока; однако, поразмыслив, я подумал, что, может быть, молодая жена сможет внести некоторую стабильность в жизнь нашего дома и, в частности, мистера Холмса. На мой взгляд , ей было около тридцати пяти лет, а мистеру Холмсу уже исполнилось пятьдесят четыре. Была ли она прежде замужем? И если была, то за кем? Если же нет, то почему так долго тянула с замужеством? Я не смел даже думать о том, как они могли познакомиться. Я отчаянно пытался отогнать прочь все недозволенные мысли об этих тайных свиданиях. Мою тревогу относительно этой женщины разделяли и другие слуги , а также мистер Хэтуэй. Мне было очень любопытно, к каким выводам пришел мастер Шерлок, наблюдая за ней, но с этим придется подождать , нам не стоит вести подобные разговоры, пока мы не будем уверены, что нас никто не услышит.
Должен сказать, что умение мальчика скрывать свои эмоции и та холодная, сдержанная манера, в которой он теперь держался, право же, были достойны похвалы. Если на это событие нужно было смотреть, как на проверку всего того, над чем мальчик так усердно работал, чтобы воплотить в свою жизнь, то он прошел ее, получив самый высший балл, и его брат гордился бы им, так же, как и все мы.
Он ходил по дому с отцом и мачехой, молчаливый, но уже не испуганный, сдержанный, но не робкий. Он не задавал вопросов, не изъявлял никаких желаний. Когда миссис Холмс останавливалась, чтобы внимательнее осмотреть картину или предмет меблировки или же ощупывала драпировку, непрестанно болтая все это время, мастер Шерлок стоял рядом, сцепив руки за спиной. В гостиной она всплеснула руками, а потом поцеловала мистера Холмса.
- О,Дэвид, это все так прекрасно. Шерлок, как ты скажешь по-французски «Какой прекрасный дом»?- спросила она мальчика.
- Que Ue belle maison.
- А на латыни?
- Quam pulcha domus est.
- А по-немецки?
- Wie schones Haus.
- А на итальянском?
- Я не знаю итальянского, мадам, - сказал он.
- Правда? Это такой прекрасный язык. Луиджи и его брат, Джулиано... Ты ведь помнишь их, Дэвид? В том ресторане в Лондоне? Они говорили на таком прекрасном итальянском. Ты собираешься изучить этот язык, Шерлок?
- У меня нет таких планов, мадам. Я довольно занят уже и теми предметами, что изучаю сейчас, - ответил он.
- Жаль. Ну, а что в тех комнатах?
Она быстро зашагала по коридору, оставив отца и сына наедине друг с другом.
- Я могу прочесть твои мысли, молодой человек, твое неодобрение. Сама сущность той холодной маски, что ты надел на себя, показывает мне эмоции, которые ты стараешься скрыть, -проницательно изрек мистер Холмс. - Что ж, да, у меня тоже есть чувства! У тебя есть твои занятия; у меня теперь есть она. У гениального сына есть его книги, а у его отца-пьяницы - его блудница; вот что ты думаешь, да?
- Конечно же, нет, отец, - сказал мастер Шерлок, оторвав, наконец, взгляд от пола.
- Черт возьми, я имею право быть счастливым!
- Отец, я, право же, ничего так не желаю, как только, чтобы ты был счастлив, - сказал мальчик , мягко взглянув на отца, и голос его прозвучал очень искренне. - Надеюсь, ты принял верное решение.
Прежде, чем мистер Холмс успел что-то сердито буркнуть в ответ, в комнату вбежала миссис Холмс.
- О, Дэвид, какая большая лаборатория! Пусть Шерлок покажет мне какой-нибудь опыт. Пусть он найдет для меня рецепт вечной молодости. Я буду пить это снадобье каждый вечер, и мне будут завидовать все стареющие женщины вокруг.
Мистер Холмс улыбнулся.
- И стареющие мужчины, моя дорогая.
- О, нет, ты будешь принимать его вместе со мной, и мы вместе будем жить вечно.
Мистер Холмс взял ее за руку.
- Пойдем, позволь мне показать тебе остальной дом.
Ужин в тот вечер лишь только внешне походил на тот первый ужин несколько лет назад с миссис Фэрберн, искренней милой женщиной. Миссис Холмс была разговорчива, но ее разговорчивость была наигранной, ей не хватало чуткости, скромности и заботливости миссис Фэрберн. За ужином присутствовал мистер Хэтуэй, хотя я был уверен, что он предпочел бы отказаться от этой чести. У миссис Холмс был во время еды такой вид, словно ей не до чего не было дела, в то время , как мастер Шерлок едва ли проглотил хотя бы кусочек.
- Господи, Шерлок, - сказала миссис Холмс. - Ты должен что-нибудь поесть. Разве тебе не нравится рагу?
- Обычно, нравится, мадам. Однако, сегодня вечером у меня нет аппетита - я уверен, что это скоро пройдет.
- Тебе совсем не нужно называть меня «мадам», - сказала она.
- Простите? - в первый раз со времени ее приезда на его лице отразилась тень беспокойства.
- Я сказала, что тебе не нужно называть меня «мадам». Это так официально , а я так не люблю весь этот этикет и когда ко мне так обращаются, конечно, если это не слуги. Я хочу, чтобы ты называл меня «Глория» или «мама».
Принимая во внимание, что мальчик стал называть того, кто уже два года заботился о нем «Хэтуэем» лишь четыре месяца назад, то это вопиющее требование миссис Холмс определенно шокировало его. Он побледнел, и казалось, что барьеры, которые он воздвиг для сокрытия своих эмоций, обрушились, подобно лавине.
- Я не могу, - исступленно прошептал он. - Я просто не могу этого сделать.
Он посмотрел на отца, ища у него поддержки. Но тщетно.
- Шерлок, делай так, как просит тебя твоя мачеха, Не дерзи.
- Я не могу! - мальчик встал и вышел из-за стола.
- Шерлок! - голос его отца рубанул воздух, точно косой. Мальчик тут же замер на месте.
- Вернись. Я не разрешал тебе выйти из-за стола.
Мальчик медленно повернулся к отцу. Его губы были крепко сжаты, и сквозь них вырывалось с трудом сдерживаемое частое дыхание.
Мистер Холмс продолжал:
- А теперь скажи моей жене, как ты будешь к ней обращаться.
Мальчик едва заметно вздрогнул.
- С вашего позволения, мадам, я буду обращаться к вам «мадам».
Миссис Холмс выпила целый бокал вина, стоявший перед ней на столе.
Мистер Холмс встал и открыл, было, рот, явно очень разгневанный.
- Послушай, ты…
- О, Дэвид, оставь это, - сказала миссис Холмс. - Это не важно. Пусть зовет меня, как хочет. Это вино, вот, что сейчас важно. Брюстер, можете налить мне еще?
Я наполнил бокал миссис Холмс, которая тем временем потянула за рукав своего мужа, усаживая его обратно на стул. Мастер Шерлок стоял у дверей.
- Убирайся прочь, - сказал его отец, и мальчик исчез.
Позже мистер Хэтуэй нашел его сидящим на своем стуле у окна, прислонив голову к оконному стеклу и прикрыв глаза, на коленях у него лежала какая-то книга на немецком языке, а к ногам прижималась Дэйзи.
- Может, сыграем партию в шахматы, М. Ш.? – спросил его мистер Хэтуэй.
Мальчик не ответил. Мистер Хэтуэй сел напротив него. Через несколько минут мастер Шерлок заговорил мрачным и бесстрастным тоном.
- Что это за аура непостижимой и безжалостной судьбы неотвратимо следует за человеческой жизнью, Хэтуэй? К какой же цели бредем мы сквозь мерзость и подлость наших жизней, сбивая по дороге распускающиеся цветы, едва различая солнечный свет, сияющий у нас над головами? Кто может избежать хаоса человеческого существования? Священник, паства которого ищет утешения в словах его проповеди, и который знает, что не в силах дать его? Или же какой-нибудь мошенник, который ищет материального комфорта, пытаясь хитростью завладеть его благами и , в конце концов, заканчивающий свои дни в тюрьме? Бездомная девочка на улице, которая кричит, что ее мятые яблоки сладкие? Делец, который любит деньги больше, чем своего бога? Сострадательный врач, печально наблюдающий, как ежедневно чахнут и умирают больные и раненые? Обыватель, который упорным трудом зарабатывает свой хлеб и блаженно мечтает о божьей милости? Падшие женщины, продающие свои души, чтобы не умереть с голоду? Во имя чего мы живем на земле?
Мистер Хэтуэй ничего не ответил. После длительной паузы мастер Шерлок вновь заговорил:
- Она из квартала бедняков, что на южном конце Хаддерсфилда, Хэтуэй. Я бывал там и узнал ее акцент. Когда-то она была добропорядочной швеей и получила образование, но позже стала заниматься уж не столь уважаемым ремеслом. У нее та же склонность к вину, что и у моего отца и похожий темперамент. Думаю, она некоторое время была его любовницей и, наконец, убедила его жениться на ней.
-Вы должны написать об этом брату, М.Ш., - счел своим долгом сказать мистер Хэтуэй.
- Да, должен ,- ответил мальчик. Но продолжал все так же сидеть с закрытыми глазами.
- Он, по крайней мере, будет доволен сделанными вами наблюдениями.
При этих словах мальчик открыл один глаз и мистер Хэтуэй усмехнулся; и мальчик снова закрыл его.
- Они элементарны, - сказал он, тяжело вздохнув, и принял более расслабленную позу.
- М.Ш., не позволяйте такой мелочи разрушить те огромные достижения, которых вы добились за минувший год.
- Если импульсивная женитьба моего отца на распущенной женщине, которая желает, чтобы я называл ее матерью, это, по- вашему, мелочь, Хэтуэй, скажите, пожалуйста, что тогда важно?
- Визит королевы; развязывание войны между Францией, Германией и Великобританией; Иисус, сходящий с небес на землю; землетрясение, поглотившее весь Китай; эпидемия чумы, подобно божьей каре, вновь обрушившаяся на Европу; ваша игра на скрипке в течение всего следующего месяца, да мало ли что еще…
Мальчик поднял голову и негромко рассмеялся, затем повернулся к мистеру Хэтуэю.
- Намек понял, - сказал он, лениво потянувшись за шахматной доской. – Я буду играть белыми.
Следующие недели все были охвачены вихрем наступивших перемен. На следующий день мастер Шерлок написал своему брату в Кембриджский университет, и затем показал мне ответ мастера Майкрофта. Его старший брат, в совершенстве владея искусством лаконичного стиля, написал в ответ:
«Очень интересно. Продолжай использовать свой интеллект и держать меня в кусе событий.»
«Продолжай использовать свой интеллект» можно было перевести как «Не падай духом».
Мистер Холмс велел мастеру Шерлоку каждый день обедать и ужинать с ним и с миссис Холмс; во всем остальном мастер Шерлок был волен вести прежний образ жизни. Мистер и миссис Холмс прогуливались, ездили в экипаже – миссис Холмс и помыслить не могла о том, чтобы сесть на лошадь – и да, как бы не было это печально, вместе предавались их общему пороку – они пили. Теперь они делали это вдвоем так же, как некогда мистер Холмс в одиночку, за тем единственным исключением, что происходило это не в кабинете мистера Холмса, а в любой комнате, и с каждым разом они делали это все более беспрепятственно. В основном их опьянение было, конечно, заметно, но не оказывало негативного влияния на их поведение, но порой они вдруг начинали танцевать или целоваться и обниматься так, как совсем не пристало благородному джентльмену и его «леди». В таких случаях мы, слуги, старались не заходить в комнаты, где они находились, пока нас не звали.
Они немало времени проводили в поездках, и миссис Холмс покупала себе много самых дорогих нарядов, однако , по моему скромному мнению, все, что она приобретала для убранства дома, было безвкусным и аляповатым.
Мастер Шерлок избегал их общества, как только мог ,за исключением их совместных трапез, хотя раз в неделю после ужина он играл им на скрипке и делал это превосходно. Когда он заканчивал, миссис Холмс нарочито громко аплодировала, а он стоял и стойко это терпел. Его беспристрастность по отношению к мачехе, расстраивала ее, так как , по-моему, она любила крутить мужчинами, завлекая их в свои сети, и хотя мастеру Шерлоку было только двенадцать, она прекрасно понимала, что он развит не по годам.
Как-то я протирал рамы картин в библиотеке , а миссис Холмс подошла к мастеру Шерлоку, читавшему пьесы Шекспира и стала просить его почитать ей.
- Я бы предпочел не делать этого, - сказал он.
- Но почему? – спросила она, надув губки.
- Это связано с воспоминаниями о прошлом, которых я хотел бы избежать, - сказал мальчик, вставая.
- Тогда покажи мне какой-нибудь эксперимент.
- Простите мне мою прямоту, мадам, но я желал бы побыть один и почитать. Я уверен, что отец где-то в доме и он гораздо лучший собеседник, нежели я.
- О, ну разве он не чудо? – обратилась она ко мне, когда мастер Шерлок вышел из библиотеки.
- Он и в самом деле, замечательный, мадам, - ответил я.
- А вы любопытны, да? Везде шныряете и во все суете нос, а? – бросила она мне, с подозрением прищурившись.
- Мадам сейчас что-то угодно? – спросил я, спускаясь с маленькой табуретки, на которую залез, чтобы протереть верх рамы. – Если нет, то я пойду взгляну, как там идет уборка в бальном зале.
- Я буду следить за вами, Брюстер, - сказала она, погрозив мне пальцем. – Вы – хитрец.
Я стоял, ожидая, когда она позволит мне уйти.
- Подите прочь, - сказала она, наконец. И я не преминул воспользоваться ее соизволением.

@темы: перевод, Шерлок Холмс, Детство Шерлока Холмса

15:07 



Вновь решила вернуться к Ирен Адлер, изложив здесь еще один пост с тумблера

Во многих экраннизациях вошло в привычку изображать романтические отношения между Шерлоком Холмсом и Ирен Адлер, хотя таких отношений просто-напросто не было. И многие, кто знаком с этими персонажами лишь через кино и телефильмы не знают, каковы были на самом деле их отношения.

Между Шерлоком Холмсом и ИрэнАдлер не было романтического интереса.

Вся романтика между этими персонажами надумана поп-культурой и не имеет отношения к тому, что написано Конан Дойлем.
Ирен Адлер была оперной певицей, которая была замужем за Годфри Нортоном и любила его.

Брюнет, красавец, прекрасно одевается, бывает у нее ежедневно, а порой и по два раза в день. Его зовут мистер Годфри Нортон из Темпла

Что касается Ирен Адлер то, часто приводят цитату, что она"самое прелестное существо из всех, носящих дамскую шляпку на этой планете".
Но это было еще до того, как ее увидел Холмс и он цитировал одного из своих собеседников, высказавшего свое собственное мнение об этой леди.

– А что вы узнали об Ирэн Адлер? – спросил я.
– О, она вскружила головы всем мужчинам в этой части города. Она самое прелестное существо из всех, носящих дамскую шляпку на этой планете. Так говорят в один голос все серпантайнские конюхи. Она живет тихо, выступает иногда на концертах, ежедневно в пять часов дня выезжает кататься и ровно в семь возвращается к обеду.

У Шерлока Холмса не было романтических чувств к Ирен Адлер. Он стал свидетелем ее бракосочетания.Был вполне доволен и все это даже показалось ему забавным. И придя домой он посмеялся и рассказал обо всем докторуУотсону.
И допполнительно хочется добавить еще, хотя об этом уже говорилось.
Сэр Артур Конан Дойл сначала сам заявлял, что он не желает, чтобы у Холмса были романтические отношения с женщиной
"Жилетт прочитал сценарий Дойла и попросил у него разрешения кое-что исправить. Автор согласился, поставив лишь одно условие, чтобы там не было романтического интереса"

И только после под нажимом Дойль уже произнес ту известную фразу, что мол, можете делать с ним все, что хотите.
Во время написания рассказов о Холмсе, гомосексуализм был запрещен законом. Говоря об отношениях двух мужчин, никогда нельзя было бы употребить термин "романтический интерес" Самый близкий термин, который можно было бы использовать это "друг"

@темы: Шерлок Холмс, Канон, Ирэн Адлер

14:17 

Есть среди авторов англоязычных пастишей о Холмсе некто Хью Эштон. Шерлокианцы, оставляющие о нем отзывы на Амазоне, хором твердят, что его тексты не отличить по стилю от Канона. То же самое, кстати говорили и про пастиши Джун Томпсон. Я, по –моему, какие-то читала и на меня они не произвели впечатления. Но почитав эти рецензии и проглядев содержание книг и примерную тематику этих пастишей , я заинтересовалась. Пишет он, как это часто делают и другие авторы о делах, упомянутых уже где-то в Каноне.
Приобрела одну книжку на Озоне. Насколько я понимаю, она не лучшая из написанных Эштоном, так и в рецензиях написано, но меня сейчас очень интересует молодой Холмс. Книга собственно называется «Без моего Босуэлла» и входят в нее описания тех дел, о которых Холмс говорит Уотсону в «Обряде дома Месгрэйвов».



Народ объясняет,что это не лучшие рассказы Эштона именно тем, что Холмс там действует без Уотсона. Хотя рассказы пишет Уотсон как бы со слов Холмса и там в общем даже присутствует местами их диалог. Всего пять рассказов: дело об убийстве Тарлтона, случай с виноторговцем Вамберри, загадка алюминиевого костыля, Дело кривоногого Риколетти и его ужасной жены и еще одно дело, вскользь упомянутое Холмсом в «Знаке четырех».
Не могу сказать, что мне не нравится, хотя я скорее проглядываю, чем читаю. Чтобы читать мне все-таки надо сесть со словарем за стол и не спеша все это изучать. Я бы сказала, что у автора неплохие задатки уже потому, что сквозь повествование проглядывает молодой Холмс, лишь частично хладнокровный, которого и ужасают зверства преступников, и преследует чувство вины и который даже в некоторой степени обращает внимание на красивых женщин и сам порой привлекает женское внимание.
Если честно, я бы немного дополнила эти рассказы, и кое-что изменила. Два последних захотелось перевести. Первый – неплох, но там есть момент, который при переводе я бы точно изменила, даже вызвав осуждение. Потому что иначе это будет не совсем тот Холмс, которого мы знаем и любим. И рассказ может вызвать этим неприятие, а он довольно неплох. Второй же рассказ мне показался не очень хорошим возможно потому, что на эту тему есть рассказ у Линдси Фэй, который ждет своего часа и в котором еще и участвует Шерман. Но еще мне у Эштона не очень понравилась идея, что Ле Виллар – друг детства Холмса.
В общем, пока не могу сказать, что автор мне не понравился, хотя у Холмса тут была фраза, что он набирался опыта у таких профессионалов, как Лестрейд и Хопкинс. Удивило, Хопкинс же вроде был моложе , наоборот, считал себя учеником Холмса, и мне кажется, что все дела с его участием были уже после возвращения Холмса. Хотя может, это у меня сложилось такое впечатление.
Мысль перевести два или даже три вышеупомянутых рассказа с некоторыми дополнениями пока еще обдумываю.

@темы: книжки, Шерлок Холмс

11:27 

Моя новогодняя фотосессия

Решила запостить вот эти фотки не бог весть какого качества - чем богаты, тем и рады. Обещала показать старые новогодние игрушки.
Вообще, меня последнее время тянет на воспоминания , этот пост будет такой же. Новый год в нашей семье всегда был особым праздником и я никак не избавлюсь от привычки собирать целую скатерть самобранку. Потому что всегда это было именно так, ну в лучшие времена...

И заранее прошу прощения за не лучшее состояние комнаты, если вдруг это будет заметно. Всего не расскажешь...

Так вот насчет игрушек. я сказала бы так, они были трех поколений. Самые старые, насколько я понимаю времен детства мамы , а это сороковые годы. Хранились в старом деревянном чемодане, переложенные ватой, которой некогда украшали и елку. Смотрю сейчас на эту вату в этом чемодане и думаю, сколько интересно всему этому лет



Чемодан этот некогда хранился в стенном шкафу в туалете и вытащить его оттуда всегда было очень непростой задачей. Теперь же все это, увы, у меня в комнате, что отнюдь не улучшает ее вида. Но не будем о грустном.У этих самых старых игрушек несколько кустарный или даже самодельный вид, так что я не исключаю, что это игрушки именно военного времени.


Вот такая штуковина, не знаю, как ее назвать - спираль или сосулька... Когда ставили большую живую елку, помню, мне она часто казалась какой-то гранью между ее сторонами , она как бы висела на углу елки, если можно так сказать.

Белочка




По поводу этой белочки хочу сказать, что это скорее очертания белочки, мордочки там почти нет, хотя есть подобие таких усов, словно это кот)) На стеклянной шишке какое-то сооружение из папье-маше на нем эта полувоздушная белочка и скреплено тонкой проволокой и честно говоря, все уже еле живое, но таким оно пребывает уже много лет

Утенок из той же серии


Рядом с утенком там дирижабль - несомненно это веяние времени. И я с детства знала, что такое дирижабль именно благодаря этой игрушке


Самолет того же времени - еще один летательный аппарат



Из той же серии макушка с трогательными следами смолы




Чуть более поздние игрушки, хранившиеся там же: шишка, гриб и два колокольчика, которые купили когда-то мы с мамой в магазине "Товары для женщин". Какие же у нас раньше были здоровые елки, что на них держались такие махины!




Тут ковер, правда, гораздо лучше гриба получился))



Хочу еще сказать, что были еще три больших коробки с немецкими игрушками, очень классными. Там кроме очень красивых шаров были и фигурки : птицы, грибы, ягоды, домики, Санта Клаус, трубка (почти как у Холмса), торшер и т.д. Но увы все это заперто и продемонстрировать не могу. Хотя елка, как это видно по фоткам уже в таком состоянии, что туда все равно особо много игрушек и не повесишь. Она уже довольно ощипанная, но такая добротная с толстыми ветвями и иголками, что аналог еще надо поискать.
Все остальное уже мое приобретение












Эта часовня с колоколенкой, на самом деле, свечка. Сжигать ее рука так и не поднялась))

Еще несколько деталей Вот такие красные рождественские свечи на телеке





И вот этот мой любимый полу-ангел, полу-эльф.








Ну и в заключение



У меня тут какой-то сбой, наверное сейчас опубликую и потом подправлю

@темы: про меня

01:13 

Всех с Новым годом! Желаю исполнения всех желаний, вдохновения и отличного настроения!




Решила дописать здесь, что последнее время всегда 31-е проходит тяжело либо физически, либо - душевно. Сегодня - не исключение, но к ночи все более -менее рассеялось.
Как всегда старалась поднять себе настроение ретро-записями. Посмотрела программу "Время" от 31.12.1987. Ничего не могу с собой поделать, когда слышу "Добрый вечер, товарищи!" - на душе становится очень тепло.
Как не странно в этот раз как-то я даже выслушала поздравление Путина - наверное, это возраст.

Потом смотрела советские киноконцерты. Поразительно в каком качестве мы все раньше смотрели. Но вот только вновь мелькнула мысль, что наша Холмс (он был в одном из киноконцертов) неотореставрированный, темный и какой-то полу -черно-белый мне гораздо ближе. Смотрела эти отрывки почти со старым волнением

22:43 

Рождественская ностальгия


В связи с новогодне-рождественскими настроениями, которые ,слава богу, появились, а то я как-то сидела на корпоративе и по ощущениям не понимала, зачем стоит елка – совсем не чувствовался Новый год – так вот ехала я сегодня в нашем несчастном корпоративном автобусе и нахлынули на меня ностальгические воспоминания рождественского характера. Нахлынули так живо, что я ни разу даже не спала и даже глаз не прикрывала, что редкость, учитывая то, как мы едем. И очень захотелось поделиться.
Когда я была маленькая, лет так от пяти до восьми, отец несколько раз приносил вроде как с работы какие-то странные типа модельные журналы. Наверное, их можно назвать журналами мод. Журналы эти,вернее, я хорошо только один помню, отдавались в мое полное владение и подразумевалось, что я могу делать с ним все, что угодно. Так вот журнал был совсем не ветхий, но точно не наш, импортный. И в нем были не фотографии, а картинки, то есть он весь состоял из изображений женщин в разных платьях. Я сейчас прокручивала в голове те картинки, что более или менее помню, и подумала, что мода эта вполне тянет годы на 50-е. Но если бы там не было нескольких девиц в строгих костюмах с узкими юбками ниже колен, то я бы сказала, что это мода начала века. Длинные платья в пол, голые плечи, огромные шляпы с большими полями. Из этого раритета мне разрешили вырезать себе бумажных кукол )) Вообще, очень загадочный журнал, но вспомнила я о нем лишь заодно с другим, гораздо более эффектным. Безумно жаль, что не могу предъявить ни одной фотки. Но ничего не поделаешь.

Когда я, наверное, была классе во втором в доме появился толстенный журнал. Помню, что у нас были гости, возможно, его принес кто-то из них. Но скорее всего это был отец, потому что , я побежала тогда к нему с каким-то вопросом по поводу этой диковины. Так вот он тогда сказал мне, что это каталог. Мне это слово ничего не говорило, и я его постоянно забывала. Обложка была вся в красных тонах, там была елка и на нее смотрела девочка в красном платье, стоящая спиной. Короче, это бы американский каталог 1964 года, если не ошибаюсь. И не просто каталог, а рождественский. И это был целый пласт чужой жизни и культуры.
Очень похоже вот на это, но припоминается что-то другое



Я бы сказала, что он был очень такой семейный, ну, наверное, это естественно, раз Рождество. Но это я сейчас говорю, что Рождество, а тогда просекла только, что новогодний. Начинался он с женской и детской моды. Женщины и многие девочки стояли в красивых платьях самых разных расцветок и на многих были белые перчатки, даже на маленьких девочках.
Там были прекрасные постановочные фотки и часто в руках, то у одной, то у другой модели были маленькие коробочки , обернутые в яркую упаковку и перевязанные лентой, причем завязанный бант был чуть ли не больше самой коробочки. Мужская мода была совсем не примечательна, по крайней мере, для меня тогда. Мужики были все с улыбками кинозвезд, с идеальными стрижками и вели, судя по всему дружеские беседы.
Там, конечно была и потрясная посуда, огромные телевизоры, кровати с красивым постельным бельем, но самым увлекательным там было… Рождество. На нескольких страницах были флажки и ленты с надписью «Merry Christmas!» и я гадала, что за Мэри такая). Сплошные красные тона, Санта Клаус самых разных видов вперемежку с ангелами, богородицей и Христом. Сценки из Библии, которые были одновременно и светильником и музыкальной шкатулкой,( вообще музыкальных игрушек там было очень много). И белые ёлки, и зеленые, и серебристые. Гирлянды в виде ангелов и цветков пуансетии . Снеговики, поющие рождественские песни.
Была одна страница с детскими карнавальными костюмами – девочка и два мальчика, одетые в костюмы эпохи «Унесенных ветром»,

мальчик в костюме Супермена ( по костюму я позже и догадалась, кто это был), ну и ковбои, ковбойская тема там была очень популярна, так же, как и Микки Маус. Игрушки, книжки, изображения на посуде и одежде.
Игрушки, кстати, тоже отдельная тема. Тогда меня это, наверное, волновало больше всего. Барби, но очень роскошные, в меховых пальто, лыжных костюмах, с машинами, кроватями с пологом и белым гардеробом. Многие куклы, я так понимаю, изображали персонажей, которые были хорошо известны тем детям, но мне они ничего не говорили. Я знала только Микки Мауса и Белоснежку с гномами.
Помню две фотки маленьких девочек, одна из которых сидела в пеньюаре у детского туалетного столика, а другая стояла в вечернем платье, тут же прилагались такие как бы напалечники с длинными ногтями – чтобы играть во взрослых.
Кроватка одного карапуза была увешана разными музыкальными игрушками, которые видно, не только играли музыку, но и двигались.
Я очень любила этот талмуд, обожала рассматривать. В свое время потащила его на свою первую работу – показать девчонкам и кто-то сделал ему ноги. Вспоминала его сегодня всю дорогу, решила записать, чтобы это здесь было

P.S. Нашла пока только одну фотку - счастлива, как будто родных увидела))



Добавила к посту еще фоток и теперь уже могу точно сказать, что это рождественский каталог Sears 1962 года











,Ну вот здесь вроде чуть покрупнее


Вот эта женщина с бусами всегда напоминала мне Барбару Брыльску





img src="static.diary.ru/userdir/2/9/0/2/2902872/8543228..."><<

@темы: про меня

14:29 

С наступающим Рождеством, мистер Холмс

Наконец, доделала "Гуся". Не думала, что это займет столько времени. Хочу сказать, что этот фанфик был напечатан в рождественском сборнике Маркума, о котором я уже говорила. После фанфика будет ссылка на песню, прозвучавшую о ходу повествования. Пока сама не ознакомилась с ее содержанием, никак не могла понять о чем речь))

P.S. Добавила ссылки на песни с текстом

Итак:



Гусь

В самые ранние годы моей дружбы с мистером Холмсом, когда его гениальные способности еще не были известны широкой публике, а я был целиком зависим от своего пенсиона по ранению, были отнюдь не редкими случаи, когда либо он, либо я оказывались на мели. С Холмсом это случалось, когда не было никаких дел, что естественно сказывалось на его доходе, что же касается меня, то, несмотря на все мои благие намерения, деньги так и норовили проскользнуть у меня сквозь пальцы, причем именно тогда, когда я особенно в них нуждался, ибо положение мое было довольно неустроенным. Однако наши периоды безденежья по счастью не совпадали друг с другом и, между нами говоря, нам удавалось ежемесячно расплачиваться с миссис Хадсон, причем если кто-то не мог выплатить полностью своей доли, то другой возмещал эту разницу, надеясь, что в следующий раз его компаньон ответит ему тем же, если это позволит наличие пенсиона по ранению или же гонорар от очередного клиента.
Поскольку я еще не окончательно поправился, чтобы вернуться к своим прежним обязанностям врача (в мирной жизни или же где-нибудь на полях сражений), то вскоре я стал сопровождать Холмса в его расследованиях, делая по ходу дела необходимые записи и тем самым давая возможность своему компаньону не отвлекаться на такие прозаические вещи. Когда же у него не было никаких дел, мне также нечем было занять себя; и поскольку в это время он либо ставил свои весьма неароматические химические опыты, либо угрюмо молчал, то мне часто приходилось то посещать бар «Критерион», то вновь отдавать должное своим вредным привычкам, которые стоили мне немало денег и которые я не раз зарекался бросить. Поэтому совершенно естественно, что праздность Холмса подразумевала собой то, что я останусь с пустыми карманами, и вот 21 декабря, на второй год нашего проживания на Бейкер-стрит, выстрел, наконец, грянул. У Холмса не было ни одного клиента с ночи Гая Фокса, я же в губительной попытке пополнить свои финансы до наступления праздников позволил случайному знакомому заманить себя в игорный дом, справедливо пользующийся дурной славой. Там я проиграл свои скромные сбережения, часы, запонки, и месячную плату за квартиру. А день расплаты ( в полном смысле этого слова) наступал в день Рождества!
Устало бредя домой под ледяным дождем, я размышлял над сложившейся ситуацией. Я знал, что Холмс сейчас был не при деньгах. Иначе он ни за что бы ни допустил, чтобы его кисет с табаком стал столь бедственно тощим. Я не мог позволить себе взывать к лучшим чувствам миссис Хадсон в связи со счетом за уголь, который надо будет оплатить со дня на день. Я выпил слишком много, и голова моя болела столь же сильно, сколь и уязвленная гордость. У меня мелькнула мимолетная мысль о возможности побега, но я был не настолько низок, да и к тому же, наверняка, Холмс и его нерегулярные части с Бейкер-стрит найдут меня везде, где бы я ни спрятался. В то же время у меня еще были кое-какие вещи, которые я мог бы заложить до Нового года, после которого получу пенсион, и, соблюдая строжайший режим экономии, смогу выкупить их.
Смирившийся с потерей, хотя и временной, моего зимнего пальто и книг, я повернул за угол и оказался на Бейкер-стрит. Возле нашей двери я увидел Холмса, облаченного в халат; он держал в руке большой зонт и усаживал в кэб миссис Хадсон, несмотря на то, что было уже далеко за полночь.
- А вот и Уотсон! – произнес он, когда я подошел. – Видите, миссис Хадсон, вы можете быть совершенно спокойны.
- Доктор! – расстроено воскликнула миссис Хадсон. – Вы же промокли до нитки. И дрожите. Почему вы не взяли кэб?
- Я… мне… хотелось пройтись, - пробормотал я, запинаясь, не зная как оправдать свое состояние. К счастью, наша добрая хозяйка не стала настаивать на более понятном объяснении.
- Мистер Холмс, немедленно отведите его наверх и подбросьте в камин свежих поленьев , - приказала она моему компаньону столь же властным тоном, как какая-нибудь герцогиня. – Вода в чайнике, наверное, еще теплая, пусть Полли… о, боже… Полли же пошла навестить свою мать.
- А вы должны навестить свою племянницу, - прервал ее Холмс, снова слегка подталкивая ее в сторону кэба. Он сделал мне выразительный знак головой, дабы я помог усадить ее внутрь, а сам тем временем заверил миссис Хадсон, что мы оба вполне способны позаботиться о себе до возвращения служанки завтра утром, и напомнил, что если она задержится, то ее первый внучатый племянник появится в Кройдоне еще до ее приезда.
Я уловил, наконец, о чем идет речь и больше этот внезапный ночной отъезд уже не вызывал у меня недоумения. У племянницы миссис Хадсон должен был родиться ребенок, его появления на свет ждали примерно к Двенадцатой ночи, и наша хозяйка собиралась покинуть к этому дню Бейкер-стрит, препоручив нас заботам своей кузины, миссис Тернер. Однако, вскоре стало ясно, что младенец появится на свет чуть раньше, и это полностью нарушило все планы миссис Хадсон. Тем не менее, несмотря на все основания для беспокойства, что должны были внушать преждевременные роды, я не мог не почувствовать облегчения. Оказавшись в Кройдоне, миссис Хадсон, наверняка, останется там на все рождественские праздники, и мне не придется объяснять отсутствие некоторых своих вещей в шкафу и на книжных полках.
- Нет ничего более радостного, чем ребенок, явившийся на свет на Рождество, - сказал я, укутывая пледом колени нашей леди. – Вы и нанесете визит, и даже сможете угостить свою племянницу своей стряпней.
- О, господи, стряпня! – если бы моя рука не лежала сейчас на ее рукаве, миссис Хадсон, наверняка, снова выскочила бы из экипажа.- Я совершенно забыла о еде!
- Эти несколько дней Полли вполне с этим справится, - уверенно сказал Холмс. – Даже если она и не будет подавать нам такие яства, которые готовите вы, поверьте мне, их все равно даже сравнивать нельзя с той бурдой, что мне приходилось отведывать на Монтегю-стрит.
- Последнее время она стала готовить гораздо лучше, - согласилась миссис Хадсон, будто бы невольно заражаясь уверенностью Холмса. – И, кроме того, она всегда может свериться с кулинарной книгой миссис Битон.
- Ну, вот видите? Все пройдет замечательно. А теперь я должен увести в дом доктора Уотсона, а то у него уже зуб на зуб не попадает.- Холмс слегка отступил в сторону двери, увлекая меня за собой. – Передайте наши лучшие пожелания вашей семье! – обратился он к миссис Хадсон и тут же бросил кэбмену:- Поезжайте!
Тот щелкнул кнутом. Лошадь, обрадованная возможности двигаться, а не стоять под порывами непрекращающегося ветра, резко рванула с места. Миссис Хадсон смогла лишь помахать нам на прощание и вскоре исчезла за пеленой ночного дождя.
- Пойдемте внутрь, - сказал Холмс, потащив меня за руку, как будто я собирался сопротивляться. – Я хочу снять, наконец, эти промокшие шлепанцы. Вы поужинали где-нибудь во время своих блужданий?
- Да.
Это был маленький бутерброд с сыром, которым я закусил вино, все еще гудящее у меня в голове, да и было это уже несколько часов назад, но Холмс не стал вдаваться в подробности. Заперев входную дверь, он остановился только, чтобы зажечь свечу от газового рожка, все еще горящего в передней, и затем повел меня в темную кухню. Я ковылял за ним следом, гадая, почему меня трясет все сильней, хотя я уже дома, и изо всех сил сжимал челюсти, чтобы не было слышно, какую дробь выбивают мои зубы.
- Даже сейчас, когда очаг совсем остыл, в кухне теплей, чем в любой другой комнате, - сказал Холмс, зажигая свет. – И поскольку сейчас здесь нет ни одной женщины, вы можете принять ванну прямо здесь возле кухонной плиты. Это намного проще, чем тащить ванну и воду наверх, в нашу гостиную, правда?
Он повернулся ко мне и неожиданно окинул меня своим пристальным взором. Манера его поведения тут же изменилась.
- О, доктор. Вы все проиграли, не так ли? Не осталось даже денег, чтобы взять кэб?
- Я выигрывал, - возразил я, чувствуя, как мои щеки пылают от стыда. Мне следовало бы знать, что скрыть от Шерлока Холмса свое бедственное положение совершенно нереально.
- Да, а затем стали проигрывать, - он сделал недовольную мину. – Надо понимать, что с моей стороны бесполезно будет обращаться к вам за помощью по выплате моей доли за квартиру в этом месяце?
- Я не смогу заплатить даже свою долю, не заложив существенной части своего гардероба, - уныло признался я. – Мне не следовало брать с собой чековую книжку.
Холмс сделал небрежный жест, как бы отмахиваясь от подобного соображения.
- А мне не следовало отказываться от расследования, которое предлагал моему вниманию Грегсон, - откликнулся он. Он сунул руки в карманы и мрачно смотрел себе под ноги. – Миссис Хадсон будет нами не довольна. Впрочем, надо сказать, что звучит это ужасно глупо.
На пару минут мы помрачнели, словно какие-нибудь школьники, ждущие взбучки от своего учителя, но тут у меня мелькнула внезапная мысль, и я не смог удержаться от смеха.
-Что такое, доктор? – спросил Холмс, и ответная улыбка тронула уголки его губ.
- Наше поведение страшно разочарует Санту Клауса.
Холмс рассмеялся следом за мной и указал на свои промокшие ноги.
- Санта Клаус нам не страшен, нужно лишь поворошить кочергой в золе, - сказал он. – Ну-ка, Уотсон, разожгите духовку и снимайте свои мокрые вещи, а я наполню ванну из бойлера и принесу что-нибудь сухое для вас и пару носков для себя.
Утром вместо дождя, барабанившего по стеклу, я услышал, как в окно метель бросает целые охапки снежных хлопьев, а в трубе заунывно завывает ветер. В такой день лучше всего остаться в постели, но, увы! – от непогоды тут же заныли старые раны, а после вчерашнего еще и ужасно болела голова. Вдобавок ко всему этому я услышал резкий звонок в дверь, и это заставило меня встать с постели и лицом к лицу встретиться с мрачным серым светом этого унылого утра.
Я набросил халат и шлепанцы и поковылял вниз, но Холмс тоже уже встал, так что у двери он оказался гораздо раньше меня – я еще не успел дойти до нижней площадки, как услышал, как мой компаньон разговаривает с мальчиком-посыльным. Минуту спустя он уже быстро поднимался по лестнице с телеграммой в руке.
- Весточка от миссис Хадсон?
- Родилась девочка, вполне благополучно, весит шесть фунтов и три унции, - сказал Холмс, - и мы должны напомнить Полли, что если она хочет отдыхать в день Рождества, то заняться стиркой ей надлежит накануне, в воскресенье.
Я зябко потер руки, надеясь хоть как-то согреться от холода, что царил внизу.
- А где Полли? – возник у меня вопрос. – Ведь, пожалуй, это она должна бы открывать двери?
- Вне всякого сомнения, ее задержала эта вьюга, - сказал Холмс. – Она скоро появится. А пока попробуйте разжечь огонь в камине, а я загляну в кладовую.
Долго я возился с остатками угля, что нашел в ведерке, и должен признать, что не мог похвастать большими успехами. Впрочем, и Холмс вряд ли добился большего на кухне! Мы вместе позавтракали, сидя в гостиной около того скудного огня, что я смог развести в камине, мы ели поджаренные ломтики хлеба, черпали ложками сливовый джем прямо из банки и запивали все это очень крепко заваренным чаем. Холмс отпивал его с весьма недвусмысленным выражением, мне же приходилось пить и кое-что похуже во время своей воинской одиссеи, и я был только рад, что есть чем подсластить этот напиток.
- Думаю, я положил туда слишком много чая, - заключил мой друг после очередного глотка.
- Или же мы просто дали ему слишком долго настаиваться, - сказал я. Заваривание чая было несколько сродни приготовлению какого-нибудь настоя, поэтому я, как специалист, счел, что возможно все дело именно в этом. – Разве приготовление чая не относится к тому разряду вещей, что необходимо хранить в вашем «чердаке» - ведь так вы однажды назвали мозг?
- С какой стати? – отозвался Холмс. – Миссис Хадсон – вот кто подлинный эксперт в этом деле. И если окажется, что у Полли нет подобного умения, то мы выясним, где именно живет эта миссис Битон и обратимся к ней за помощью.
Я рассмеялся. Пробелы познаний Холмса в том, что касалось самых обычных вещей, давали мне в этой сфере некоторое преимущество, и я не замедлил им воспользоваться.
- Холмс, миссис Битон – вовсе не наша соседка. Речь идет о книге. Вернее о писательнице, которая написала целый труд о кулинарии и домашнем хозяйстве. – Заметив некоторое недоумение в его взгляде, я добавил – Я часто видел эту книгу в книжных лавках. Этот справочник – последняя апелляционная инстанция в вопросах домашнего хозяйства.
- Наверное, раз даже такой холостяк, как вы, Уотсон, о ней слышали, - сказал Холмс. Он отставил в сторону чашку, так и не допив свой чай, и опершись локтями на стол, задумчиво сложил кончики пальцев вместе, как всегда делал, когда перед ним стояла серьезная задача. – Значит, у миссис Хадсон она тоже должна где-то быть.
- По всей видимости, - согласился я, быстро допив остатки чая. Он придавал бодрости, хотя смаковать его особенно не хотелось.
- Как бы там ни было, думаю, нам очень скоро будет не хватать миссис Хадсон. Впрочем, возможно, нам следует радоваться хотя бы тому, что нам дана некоторая отсрочка. Сомневаюсь, что она проделает весь долгий путь до Бейкер-стрит, только для того, чтобы получить до Нового года плату за квартиру. А значит, ко времени оплаты вы уже получите свой пенсион.
- А вы сможете закончить то расследование для инспектора Грегсона, - сказал я. – Но, Холмс, не кажется ли вам, что, несмотря на это, нам нужно быть готовыми к тому, чтобы расплатиться с ней на Рождество? Даже если она не приедет сама, то может прислать племянника.
Он кивнул в знак согласия.
- Вы правы. К счастью, я хорошо знаком с лондонскими ростовщиками, и думаю, если вы доверитесь мне в этом деле, мне известно, где мы сможем получить самую большую цену за наши с вами вещи.
- Ведь это же только на время, - уныло заметил я. Несмотря на то, что со вчерашнего дня моя головная боль заметно уменьшилась , в голове все еще слегка шумело, и я то и дело прижимал к ней ладонь. – А как, скажите на милость, вы доберетесь до ломбарда? Вы посмотрите, что делается на улице! – Я указал рукой на окно – все карнизы были сплошь укрыты снежным покровом.
- О, поезда лондонского метро все равно должны ходить, - сказал Холмс, - И я найму мальчишек из своих Нерегулярных войск, чтобы помогли нести вещи. Думаю, им больше это понравится, чем сгребать за гроши снег.
- Но что вы сможете предложить им вместо этих грошей? – спросил я.
- Мы поделимся с ними нашим рождественским гусем, - в глазах Холмса заискрился веселый огонек.
Я уставился на него – я, что, что-то пропустил?
- Разве у нас есть гусь?
- Есть, - Холмс вскочил. – Пойдемте, доктор, я вам покажу.
Я последовал за ним в кладовую, где и увидел пресловутую птицу, подвешенную во всем своем великолепии к крюку под самым потолком.
- Боже мой! – воскликнул я, взглянув на это чудо. – Миссис Хадсон, должно быть, планировала устроить настоящий пир. Или вы думаете, она собиралась взять его с собой в Кройдон?
Холмс сделал нетерпеливый жест.
- Вряд ли. Несмотря на холод, вряд ли эта птица сможет сохраниться до Нового года, а уж тем более до Двенадцатой ночи. Нет, Уотсон, сейчас вы видите перед собой наш Рождественский ужин и он достаточно большой, так что его вполне хватит и на мальчишек, которые нам помогут. В конце концов, миссис Хадсон уехала, и шуметь по этому поводу никто не будет. Что же касается Полли, то я сомневаюсь, что она будет сильно возражать против их компании.
- Нет, если среди них будет юный Робинсон, - добавил я.
Полли в то время еще не исполнилось и шестнадцати лет, и хотя она и была очень усердна ,во всем помогая миссис Хадсон, но, конечно же, гораздо комфортнее она чувствовала себя среди равных. Я не раз слышал, как рано поутру она не раз разговаривала с кем-нибудь из мальчишек Холмса, когда выбивала какой-нибудь коврик под платаном, что рос у меня под окном. Я не замечал, чтобы Робинсон пользовался ее особым расположением, он, кстати сказать, не мог похвастаться высоким ростом, который не превысил пока четырех футов. Но он был веселый мальчуган и часто помогал выполнить ей какую-нибудь работу – он знал, что в благодарность наверняка получит немного имбирного печенья, которое всегда оказывалось в кармане передника Полли.
Дабы привести в исполнение свои планы Холмс отправился к себе в комнату, чтобы одеться и собрать вещи, которые он решил заложить. Я последовал его примеру и отправился в свою холодную спальню, но мои сборы были недолгими. Я никогда не украшал свой костюм какими-нибудь ювелирными безделушками, и мои булавки для галстука и запонки были самыми простыми. Искусно инкрустированная шкатулка, в которой я хранил их – одна из немногих моих вещей, что уцелели в Кандагаре – казалась мне гораздо более ценной, чем ее содержимое, даже с моими часами в придачу. Мой выходной костюм и теплое зимнее пальто были все еще влажными после вчерашней эскапады, поэтому я оставил их пока на вешалке и вытащил летний льняной и новый твидовый, который я купил в минувшем сентябре, поддавшись очередному приступу расточительности. Я безнадежно смотрел на книжные полки, гадая, какая из этих книг может заинтересовать кого-нибудь кроме меня. И тут я услышал на лестнице быстрые шаги, и в комнату вошел Холмс, держа в руке наполовину наполненный саквояж.
- Ну, вот, пожалуйста, доктор. Если уж мне придется заложить этот баул, то пусть он, по крайней мере, сначала нам послужит.
Я начал укладывать в саквояж свои вещи и взглянул на то, что уже лежало там.
- Ваш микроскоп, Холмс?
Он сел на кровать и стал складывать льняной костюм.
- Сомневаюсь, что он мне понадобится. Те улики, что укрылись от внимания Грегсона, либо слишком очевидны, либо походя затоптаны болванами-полицейскими.
- А что вы будете делать, если он уже нашел разгадку этой тайны? – спросил я, укладывая несколько своих книг вокруг микроскопа, чтобы создать как бы защитный слой. Подобные научные инструменты, как мне было хорошо известно, были очень чувствительны к любым повреждениям, которые могли бы произойти при подобном перемещении. В Афганистане мой собственный микроскоп погиб во время бури, весьма похожей на ту вьюгу, что бушевала сейчас за окном.
- Вы ничего не получите от Грегсона, если ваша помощь ему уже не понадобится.
- Тогда я найду истинную разгадку дела, - беззаботно ответил Холмс. – И в надежде на скромное вознаграждение спасу невинную душу какого-нибудь бедняги от обвинения в преступлении, которого он не совершал. – Он слегка коснулся моего плеча. – Не волнуйтесь, доктор. Если вдруг мне и не удастся получить свой гонорар от Грегсона до Рождества, то я займу нужную сумму.
Вряд ли это было справедливо.
- И будете платить ужасные проценты? Если уж до этого дойдет, я сам пойду к ростовщику. В конце концов, именно из-за моей глупости мы попали в это затруднительное положение, - я почувствовал, как меня трясет при одной мысли об этом. Именно из-за долгов, которые он не мог вернуть, мой брат пал так низко, и я совсем не хотел, чтобы со мной случилось то же самое.
Холмс нахмурился и дотронулся до моего лба.
- Не думаю, что вам следует выходить в такую погоду, Уотсон, - сказал он. – Хотя у вас и нет жара, думаю, что ваша вчерашняя прогулка под проливным дождем может иметь плохие последствия. И потом, в этой комнате такой холод, что вы бы не почувствовали жар даже если бы у вас была температура.
- Я не болен, - ответил я довольно резко. В конце концов, ведь это я был врачом. – У меня просто болит голова. Посплю несколько часов и стану человеком.
- Ну что ж, если вы так считаете… Только спите в гостиной, у камина, - сказал Холмс и вернулся к упаковке саквояжа. Я, молча, достал свой баул и начал складывать в него то немногое, чем мог пожертвовать. Я пытался побороть свое упрямое желание игнорировать совет Холмса, высказанный самым безапелляционным тоном, и поспать в своей собственной постели, какой бы холодной она ни была.
Спал я в гостиной. Я сказал себе, что моя рана разболится от холода и к тому же мне не хотелось преодолевать еще один лестничный пролет после того, как помог Холмсу снести вниз весь наш будущий заклад. Но, конечно же, он был прав. В гостиной было гораздо теплее. Но оказалось, что и здесь есть свои неудобства – ведь если бы я спал наверху, то не проснулся бы от снежков, брошенных в окно – они попросту бы туда не долетели.
Я доковылял до окна и посмотрел на улицу – Бекер-стрит была пустынна, но под окном стоял мальчишка-посыльный, закутанный в шарф по самые уши и стоящий по колено в снегу. Он замахал рукой, и я открыл окно. Я собрался спросить, что заставило его столь яростно бомбардировать наши окна, но мальчик опередил меня:
- Простите меня за снежки, мистер, но звонок не работает, а я заметил в окнах свет. У меня есть послание для миссис Хадсон, живущей по этому адресу. – Он вытащил из кармана какую-то бумагу. – Не могли бы вы попросить ее выйти ко мне?
- Ее здесь нет, - сказал я. – Она в Кройдоне.
- В Кройдоне? – он расстроено посмотрел на меня. – Мне не заплатили за то, чтобы я съездил в Кройдон.
- Подожди, - сказал я мальчику. – Сейчас я выйду.
Я закрыл окно и подошел к камину. Я почувствовал себя последним подлецом, когда взял вазу, что стояла на каминной полке – туда Холмс иногда высыпал содержимое своих карманов. Я вытряс то, что в ней было – стеклянный глаз, сломанное лезвие от складного ножа, какие-то смятые клочки бумаги, а на самом дне оказалась тусклая монета в шесть пенсов. Это как раз то, что было мне нужно.
Внизу было так холодно, что я видел пар от своего дыхания, а перила лестницы были настолько ледяными, что мне пришлось спуститься, не прибегая к их помощи. Я обернул дверную ручку носовым платком, но открыть ее смог лишь приложив силу. И дверной проем, и проволока от звонка были покрыты льдом.
Мальчик ждал меня на ступеньках, обхватив себя руками и отплясывая что-то типа джиги, чтобы хоть как-то защититься от порывов ледяного ветра.
- Входи, - сказал я, не желая, чтобы на ковре миссис Хадсон появилась лужа от подтаявшего снега.
- Спасибо, мистер, - поблагодарил паренек и зашел в дом. Сначала он слегка расслабился, но вскоре вновь обхватил себя за бока.
- Да здесь почти также холодно, как на улице. Разве до этого снегопада к вам не заходил угольщик?
- Не знаю, - уныло ответил я. Зимой в холле никогда не было особенно тепло, но такого холода еще не было. – Надо будет спросить служанку.
- Ее зовут случайно не Полли Хантер?
Меня вдруг охватило какое-то непонятное чувство, от которого веяло почти таким же холодом, как тот, что царил в нашей передней.
- Да, - ответил я и вскоре убедился, что предчувствие меня не обмануло.
------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Холмс нашел меня угольном подвале, где я наполнял наше ведерко для угля; он был все еще закутан в шарф, а его лицо и губы и без того бледные сейчас были совершенно белые от холода. К тому времени я разворошил угли в кухонном очаге, и он был в более-менее сносном состоянии, но духовка оказалась страшно прожорливым зверем и нуждалась в дополнительном питании. Мой компаньон, не говоря ни слова, взял у меня из рук ведерко для угля. Когда мы оказались на кухне я налил Холмсу бренди, и вскоре он настолько оттаял, что спросил меня, сколько мы будем обходиться без услуг Полли.
- Две недели. – Я слишком устал, чтобы гадать, как факт отсутствия в доме Полли навел его на мысль, что она появится весьма не скоро. – Она в карантине вместе со всей своей семьей. Ее младший брат заболел оспой, в его школе эпидемия, а прошлой ночью у него поднялась температура.
Я запекал в духовке картофель. Этим блюдом наравне с жаренной над огнем форелью и исчерпывались мои кулинарные навыки. Попробовав вилкой их готовность, я передал Холмсу его порцию.
- Следует ли нам послать за миссис Тернер? – спросил я, передавая ему соль.
- Мы могли бы это сделать, - ответил он. – Но это сильно ухудшило бы наше и без того шаткое финансовое положение. Вряд ли у меня найдутся лишние десять шиллингов. А лондонские улицы просто ужасны. Лед только слегка припорошен снегом.
- А раз посылать за миссис Хадсон тоже бы не хотелось, то, что же нам остается? Вряд ли мы можем сейчас позволить себе питаться в ресторане.
Холмс встал, и задумчиво проведя рукой по волосам, стал ходить по кухне.
- Это еще не самое худшее, Уотсон. Мы можем есть хлеб с джемом, как уверен, делает сейчас половина Лондона. Но я обещал мальчишкам рождественского гуся, и мне совсем не хотелось бы нарушать данное им слово.
- Сколько их? – спросил я.
- Четверо. Уиггинс, Робинсон, Кларенс и Браун, - Холмс сделал еще один круг по кухне.
- Это же вы им пообещали, - заметил я. – Придется вам запечь гуся и надеяться на лучшее.
- О, нет! – сказал Холмс. – Ведь вы согласились, что нам следует использовать гуся в виде оплаты.
- Тогда я был уверен, что его приготовит Полли, - возразил я.
Какое-то время мы обсуждали создавшееся положение, так и не придя ни к какому соглашению, кроме того, что миссис Хадсон беспокоить не стоит. Наконец Холмс разразился гневной тирадой:
- Это же просто смешно, Уотсон. Мы двое взрослых мужчин, умных и обладающих некоторым опытом. И один из нас, вероятно, сможет зажарить птицу, не прибегая к женской помощи.
При этих словах у меня в голове мелькнула внезапная мысль.
- Женской помощи! – повторил я и прищелкнул пальцами, и тут мы в один голос воскликнули:
- Миссис Битон!
Сверившись с этой замечательной книгой, которая была найдена в буфетной, мы обнаружили, что весь процесс превращения сырого гуся в наш рождественский ужин уместился на одной странице. Мы расхрабрились и завели дискуссию - каждый приводил множество причин, по которым именно его компаньон должен взять на себя приготовление гуся. Наконец мы решили, что до самого Рождества будем по очереди готовить и мыть посуду, и чья стряпня будет наиболее съедобной, тот и будет готовить рождественский ужин, а другой будет чем-то вроде поваренка.
* * *

Возможно, лучше скрыть от посторонних глаз наши первые шаги на этом поприще. Вскоре я убедился, что не так просто даже разбить сырое яйцо, и как продемонстрировал Холмс, существует точное время, отведенное для варки сухого гороха, которое ни в коем случае нельзя сократить, если вы хотите получить съедобное блюдо. Но голод – довольно мощный стимул и, в конце концов, приготовить нормальный суп не так уж и трудно. К вечеру 23-го декабря я смог приготовить пищу, довольно простую, но вполне съедобную, и еда, приготовленная на следующий день Холмсом, была более, чем адекватна.
Наконец, и в это утро на небе появилось солнце, и мы отметили это тем, что завтракали в гостиной. Окна были разнавешены, дабы явить нашему взору синеву зимнего неба. В этот раз была моя очередь убирать со стола и мыть посуду, но сейчас, когда я заканчивал свой завтрак и Холмс налил мне чашку кофе, я решил посидеть здесь, наслаждаясь солнечным светом как можно дольше. Это утро казалось неистощимым источником оптимизма. Тут я сделал глоток кофе и не мог сдержать гримасы отвращения.
- Простите, Уотсон, - сказал Холмс (это был его первый опыт в приготовлении этого напитка) – Но я не нашел, куда вы дели остатки чая.
- Он в жестяной банке, на которой написано «чай», - сообщил я. – Хотя чая там осталось совсем немного. Нам, вероятно, следует поберечь его до рождественского утра.
Лицо моего компаньона слегка вспыхнуло от смущения.
- Боюсь, я использовал его прошлым вечером.
- Что, весь? – воскликнул я в отчаянии. Я только что научился заваривать чай по всем правилам, и вот в доме не было чая!
- Я работал! Мне нужно было чем-то подкрепиться ночью.
Холмс вскочил из-за стола и шагнул к каминной полке, где у него лежали остатки недокуренного с вечера табака. Он пробормотал что-то о «забивании головы всякой ерундой, вроде рецептов миссис Битон» и стал набивать свою утреннюю трубку этими жалкими остатками, а потом рылся в карманах в поисках кисета с табаком. Кисет нашелся, и даже невооруженным глазом было заметно, каким он был тощим. Холмс помахал им, демонстрируя мне свои скудные запасы.
- Полагаю, что вы не сможете одолжить мне немного табака, Уотсон? – спросил он. – Хотя бы немного?
Теперь настал мой черед выйти из-за стола. И я промокал рот салфеткой до тех пор, пока не почувствовал, что могу сохранять спокойный вид. Благодаря покупке, которую я сделал накануне постигшего меня несчастья, табак у меня был, но пока я отнюдь не собирался сообщать об этом Холмсу.
- Я израсходовал свой корабельный, - сказал я, протянув руку к коробке с сигарами, стоявшей на моем столе. ( Это была правда, и я ничем не рисковал, говоря об этом своему наблюдательному компаньону). Но у меня еще есть две сигары. Вам подойдет сигарный табак?
Холмс с сожалением посмотрел на сигару, которую я ему протягивал.
- Нет, нет, дорогой друг, я и помыслить не могу о том, чтобы оставить вас без сигар.
- Мне в любом случае придется обрезать кончик, - заметил я, вытаскивая карманный нож. Холмс принял щепотку табаку с улыбкой.
- Благодарю вас, доктор.
Некоторое время мы сидели и молча курили, пока любопытство не взяло надо мной верх.
- Над чем же вы всю ночь работали, Холмс? К вам приходил клиент?
- А! Вы об этом? – Трудно было сказать наверняка довольным или смущенным выглядел сейчас Холмс. – Я проводил эксперимент.
- Эксперимент?
Я бросил взгляд на сосновый столик, но химические приборы , стоявшие там выглядели совершенно нетронутыми. Причем, на стеклянных ретортах и пробирках можно было заметить довольно изрядный слой сажи.
- Да, - сказал Холмс. – Я думал, что делать с этим гусем. Конечно, нам придется его приготовить.
- Естественно, - согласился я.
- Как-то раз мы с инспектором Грегсоном гнались за одним убийцей и оказались в гостиничной кухне. Кухарка, довольно сообразительная девушка, вылила чуть ли не под ноги этому типу целый чайник горячей воды с добавленным туда парафином. И я вроде припоминаю, что в тот момент она сидела рядом с целой грудой уток и в руках у нее была уже наполовину ощипанная утка. – Холмс сделал паузу, чтобы сделать затяжку из своей трубки. – И когда я ночью штудировал труд миссис Битон, мне пришло в голову, что парафин нужен был девушке для того, чтобы полностью удалить все перья с этих птиц.
- Мне это представляется довольно расточительным способом, - сказал я. – Наверняка, она хотела бы сохранить перья для дальнейшего использования в хозяйстве.
- Нет, если для кухарки скорость приготовления птицы важнее перьев для набивки подушек, - сказал Холмс. – В любом случае, чтобы проверить эту теорию на практике, мне нужно узнать, есть ли у нас парафин и мне нужна небольшая птица.
Мои брови сами собой поднялись вверх. Накануне Холмс в основном читал и бесцельно листал свои альбомы с вырезками, прикованный к дому, так же, как и я. Ни один из нас не осмелился выйти навстречу вьюге далее, чем это было необходимо, чтобы убрать снежные заносы со ступенек перед входом в дом. К вечеру метель утихла, но , когда несколько часов спустя я отправился в свою спальню ,Холмс все еще был окружен газетами и клеем.
- И где посреди ночи вы собирались найти маленькую птичку?
- Под карнизом есть голубиное гнездо, - сказал он. – Это было первое, что пришло мне в голову. Но выход на крышу слишком обледенел, чтобы предпринимать такую вылазку ночью, да и по гнезду оттуда прицелиться было бы несколько не с руки, поэтому я пошел к станции подземки и…
- Вы собирались стрелять по нашей крыше? – воскликнул я, прерывая Холмса.
Он весело рассмеялся.
- Только не из револьвера, уверяю вас. – Он бросился в свою спальню и появился оттуда с рогаткой. – Я подумал, что при выстреле с нашей крыши может сойти целая лавина и потом до самой весны у меня не будет возможности подстрелить какую-нибудь птицу. Как бы то ни было, я решил, что будет легче заглянуть под железнодорожный мост.
- Поэтому вы пошли к станции подземки… - напомнил я.
- … которая оказалась закрыта, поэтому я взобрался на ворота. – Признаваясь в этом, Холмс был доволен, как мальчишка, которому удалось вполне успешно игнорировать установленные правила. – И я пришел домой не с одной, а с двумя птицами. Они будут у нас на ужин, если вы пожелаете их приготовить.
- Вы их не приготовили?
- Я полночи ловил и ощипывал их, - протестующе заявил Холмс. – Теперь ваша очередь. Кроме того, мне нужно сходить в лавку и купить еще парафина. Считайте, что это практика перед запеканием гуся.
- Значит, вы признаете, что не в силах справиться с ролью кухарки? – напуская на себя притворную суровость, спросил я. – Но знаете, поваренку придется чистить овощи да еще и мыть посуду после еды.
- Я подумал, что нам могут помочь мальчишки, - сказал Холмс. – Здесь им было бы гораздо теплее, чем если бы им пришлось искать укромный уголок возле церкви Святого Киприана. И у нас большие запасы овсянки, так что они будут обеспечены завтраком.
Холмс сел в кресло и откинулся назад , вполне довольный собой.
- А что будете делать вы, пока я с помощью мальчиков буду готовить ужин? – спросил я.
- О, я думаю, что вам все-таки понадобится моя помощь, - сказал Холмс беспечно, и изобразил что-то вроде поклона, после чего потянулся за своим альбомом с вырезками. – Но вы явно лучший повар, чем я, и поэтому я готов выполнять ваши распоряжения.
- И когда же на меня снизойдет такое блаженство? – спросил я, ибо случаи, когда Холмс позволял кому-то распоряжаться, можно было пересчитать по пальцам.
- Как только вам потребуется моя помощь, - сказал он, листая страницы своего альбома.
У меня было искушение прямо сейчас прервать его занятия, но потом я подумал, что лучше освежить в памяти инструкции миссис Битон и содержимое нашей кладовой, а уже потом отправить Холмса в бакалейную лавку и в булочную, дабы потратить последние из оставшихся у нас шиллингов. Поэтому я собрал на поднос посуду, оставшуюся после завтрака, и отнес его в кухню, чтобы разработать план действия, пока я буду мыть посуду.
Когда я вновь поднялся наверх с моим тщательно продуманным списком, то обнаружил Холмса спящим в кресле; голова его была откинута назад, а рот слегка приоткрыт. Надо отдать ему должное, когда я начал четким голосом отдавать команды , подобно сержанту, поучающему новобранцев, он вскочил на ноги, но тут явно сказалось то, что он мало спал минувшей ночью, потому что моему компаньону потребовалось добрых тридцать секунд, чтобы замереть по стойке «смирно» и отдать мне честь.
- Есть, капитан!
Я вручил ему свой список.
- Вот мой приказ, рядовой Холмс! – сказал я, стараясь играть свою роль так хорошо, как только мог, изо всех сил сдерживая улыбку. Холмс был не единственным человеком, кто мог сочетать различные метафоры. – А когда вы вернетесь, будете драить палубу.
Он вновь отдал мне честь, а затем бросил взгляд на мой список и его веселость несколько поубавилась.
- Что, без пудинга?
- Думаю, мы не можем себе это позволить, - ответил я. – Я даже не уверен в том, что вы можете купить все продукты из этого списка. Начинайте с самого начала и идите вниз по списку, а когда у вас закончатся деньги, остановитесь.
- Хлеб, лук, шалфей… вижу, что устриц здесь тоже нет.
- У нас нет ни лимонной цедры, ни щепотки мускатного ореха, чтобы приготовить их по тому рецепту.
Ни один Холмс сожалел о том, что мы не могли опробовать рецепт миссис Битон «пряных фаршированных устриц». Я собирался вскоре обратить внимание миссис Хадсон на страницу с этим рецептом, и на множество других весьма заманчивых рецептов.
- Масло. Только полфунта?
- Этого будет достаточно, если мы будем бережливы.
- Яблоки, картофель. Это будет настоящий пир, доктор, если вы намерены подать на стол гуся с картофельным пюре и яблочным соусом. Четверть фунта коринки и четыре апельсина? - Прочитав последние два пункта моего списка Холмс нахмурил брови. - Апельсины для мальчиков, да. На Рождество дети должны угощаться апельсинами. Но коринка? - он вопросительно посмотрел на меня.
- Чтобы что-то поджечь вместо рождественского пудинга, - сказал я. - У меня еще осталась четверть пинты бренди и мы могли бы сыграть в Львиный зев.
Кивнув мне, Холмс засунул мой список в карман.
- Это было бы интересно, - сказал он. - Я никогда в это не играл и полагаю, что эти мальчики тоже.
Настал мой черед удивляться. В нашей семье во время рождественских праздников мы традиционно играли в Львиный зев, и вкус горячих ягод, обрызганных бренди,, наряду с радостной уверенностью, что кому-то удастся выхватить угощение из огня, не обжигая пальцев, был для меня такой же частью Рождества, как плющ и омела. Но плюща и омелы у нас не было. Наша каминная полка была совсем пустой. Я решил, было, попросить Холмса найти какую-нибудь растительность для украшения нашего жилища, но тут же отказался от этой идеи. Я придумал кое-что получше.
- Возможно, я сделаю небольшой круг по парку, - сказал я Холмсу, когда он потянулся за шляпой, - хочу насладиться солнечными лучами, пока это возможно.
- Только поосторожнее, - бросил Холмс в своей обычной властной манере, а затем остановился на пороге, чтобы откланяться.- В этом случае, сэр, будьте осторожнее, - повторил он. Насмешливо приподнятая бровь сводила на нет всю его почтительность. - И если вы не желаете, чтобы вас застали на месте преступления, то я бы не советовал вам срезать ветки с кедров, что растут на самом виду!


В день Рождества я поднялся весьма неохотно, ибо из-за неуверенности и сомнений заснул лишь, когда уже было далеко за полночь. Холмс накануне вернулся домой гораздо позже, чем я того ожидал, и в результате моих неоднократных попыток подогреть его ужин, его голубь стал совсем несъедобным. Моя птица была несъедобной из-за того, что я не смог распознать и выбросить желчный пузырь этой несчастной птицы перед тем, как делать подливку из ее потрошков. В этом «миссис Битон» меня подвела, так как в ее рецепте было сказало просто «выпотрошить» птиц, а я не придал должного внимания тому, какие органы птиц могли бы подойти для этой подливы, а какие – нет. Когда я буду иметь дело с гусем, придется уделить этому большее внимание или отказаться от подливы.
Спустившись в гостиную, я увидел, что Холмс стоит на коленях перед камином, пытаясь раздуть угли. Накануне он согласился подать наш рождественский завтрак, ибо при нынешних обстоятельствах мы собирались есть только хлеб с джемом, и я видел, что завтрак уже ждал нас на столе.
Я быстро вытащил из кармана халата рождественский подарок для Холмса, и пока он еще был занят, поставил его возле его тарелки.
- Доброе утро, Холмс, - сказал я. – Счастливого вам Рождества.
- И вам счастливого Рождества, Уотсон, - сказал Холмс , поднимаясь и отряхивая руки об свои брюки. Он был далек от того, чтобы надеть «блестящий камзол», как поется в старинных песнях; Холмс надел костюм, который использовал для маскировки, когда желал походить на человека с дурной репутацией.
- Вы рано сегодня поднялись, - и он указал на окно, за которым еще только забрезжил сероватый рассвет.
- А вы еще раньше, - заметил я, выдвигая из-за стола свой стул. Я тут же увидел на нем сверток в коричневой бумаге, перевязанный синей лентой. – Что это?
- Плоды моих вчерашних трудов, - сказал Холмс. – И мальчиков. Вам нужно будет поблагодарить их. Они поют лучше меня.
Он подошел к столу и взял в руки мой подарок.
Трудно сказать, кто из нас развернул свой подарок первым, ибо мой крик «Чай!» прозвучал одновременно с возгласом Холмса «Табак!». Мы совершенно забыли поблагодарить друг друга, но чуть позже поделились друг с другом своими подарками.


К девяти часам мы были на кухне. Холмс занимался своими приготовлениями к ощипыванию гуся, а я украшал комнату похищенными мной зелеными хвойными ветками, когда в дверь позвонили. Я пошел открыть и обнаружил на пороге шестерых мальчишек из «Нерегулярного отряда с Бейкер-стирт», которые хором грянули «Слушайте, ангелы-вестники поют»* как раз в ту минуту, когда я открыл дверь. Холмс тоже подошел и слушал, стоя у меня за спиной. Когда мальчики закончили эту песню, они затянули «Остролист и плющ»**, а Уиггинс вытащил из-за спины ветку остролиста без ягод, и когда они допели, вручил ее мне.
- Вот, доктор. Мистер Холмс сказал, что в этом году у вас нет остролиста, вот мы вам ее и принесли. А еще нас интересует, могли бы мы позделиться обедом с Джимми и Билли, хоть они и не помогали нам, потому что разметали снег, а мы бы были не против поделиться с ними, если вы позволите.
Я посмотрел на Холмса, но он лишь слегка покачал головой, в знак того, что не несет никакой ответственности за ту просьбу мальчиков.
- Вы тут главный, дорогой друг, - проговорил он. – Вам и решать.
Я посмотрел на юного Смита и на Джонса, который был еще младше, и знал, что не смогу быть настолько жестокосердным, чтобы отказать им.
- Очень хорошо, мальчики, - сказал я, но затем, прежде чем начнется общее ликование, строго поднял палец и сказал. – Но только с одним условием. Все вы, абсолютно все, должны вымыться.
То, что мальчуганы стали совещаться прежде, чем согласились смыть свою грязь, которую считали чем-то вроде защиты, говорит о тех условиях, в которых живут бедняки. И процесс приготовления рождественского обеда, несомненно, несколько осложнился из-за этих шести мальчуганов, носящихся по кухне в рубашках Холмса, в то время как их собственная одежда висела на веревках, которые мы тут же натянули здесь для просушки. (Чего бы стоило мытье этих мальчиков, если бы мы не выстирали их одежду). Но когда столько помощников, то работа кажется легкой, и все они внесли свой вклад, как только мы покончили со стиркой. А работы было много, начиная с того, что надо было не только ощипать гуся, но и убрать потом все перья, или , к примеру, убрать куда-нибудь подальше все принадлежности для умывания перед тем, как начинать мыть и чистить овощи.
Холмс, верный нашему уговору, в основном выполнял мои указания, но ему легче было бы взлететь к потолку, чем удержаться от того, чтобы оказаться в центре внимания, демонстрируя свой метод удаления перьев при помощи парафина. Я был заинтересован так же, как и мальчики, и все мы зааплодировали, когда весь парафин треснул ,охлажденный погружением в таз с холодной водой , и перед нами предстал гусь, начисто лишенный перьев.
Затем я начал разделывать и потрошить гуся и настал мой черед быть центром общего внимания. Кое-кто из мальчиков , к моему удивлению, прекрасно разбирался в этих потрохах, выполняя такую работу в каких-нибудь благотворительных мероприятиях или в работных домах, и я велел им вычистить тушку, а сам называл для всех остальных ,как называются какие органы. На этот раз я удостоверился в том, что извлек желчный пузырь, но мне пришлось дать попробовать его кусочек юному Робинсону, который был сперва против такой расточительности.
Холмс тем временем, сверяясь с рецептурой миссис Битон, приготовил фарш. Он вслух читал указания о том, как рассечь грудную клетку птицы и набивать ее фаршем, а я действовал под его диктовку и вскоре наш гусь был уже готов к запеканию. Когда я поставил его в духовку, мальчики повеселели, да я и сам слегка приободрился.
Конечно, это был еще не конец моей работы, так как мне надо было приготовить еще подливку, яблочный соус и картофель, но сейчас к моим услугам были наши мальчуганы. Я дал им небольшие поручения – чистить и резать овощи, и попросил Холмса придумать , как можно занять их руки и умы, когда эта работа будет выполнена. Он принес нитки с иголками, чтобы зашить самые большие прорехи в одежде мальчишек. И к тому времени, когда я поставил на плиту последнюю кастрюлю, они были вполне заняты для того, чтобы галдеть. Юный Кларенс, обычно самый тихий из всех , оказался половчее других в качестве швеи, и когда я сел, чтобы выпить честно заработанную чашку чая, он запел «Я видел, как три корабля»***, и все мы подхватили и подпевали ему.
Как бы там ни прибеднялся Холмс, у него был прекрасный тенор, который прекрасно сочетался с высокими мальчишескими голосами. Мой собственный баритон был довольно хриплым. Я не пел рождественских песен с тех пор, как вернулся из Афганистана, я вообще не пел после битвы при Майванде и сейчас, когда мы пели одну песню за другой, старался, чтобы мой голос звучал не слишком громко. И так продолжалось пока мы не дошли до песни «Мы, три короля» , когда я пел один ****. Уиггинс спел о золотой короне, а Холмс о ладане, и мне осталось спеть о мирте, и хотя я без ошибки пропел все слова, мной овладели воспоминания, которые, мне кажется, были совсем не к месту на праздновании Рождества. И как только песня закончилась, я извинился и пошел помешать подливу и перевернуть гуся.
В подливу потребовалось еще долить воды, так же, как и в яблочный соус, а картофель был уже достаточно мягкий для того, чтобы сделать из него пюре. Но, когда я открыл духовку, то понял, что сковорода, которую я выбрал, оказалась слишком маленькой для того количества жира, который вытек из гуся. Я обернул руки полотенцем и стал вытаскивать ее, крикнув Холмсу, чтобы он достал другую сковороду.
Я недооценил неугомонность наших мальчишек, ибо трое из них вскочили со своих мест, вызвавшись вместо Холмса принести мне сковороду. Робинсон, оставшийся сидеть один на краю скамейки, каким-то образом перевесил и скамейка опрокинулась. Вскрикнув, он упал, покатившись мне под ноги. Я пытался не пролить на него горячий жир, но он перелился через мою руку на Робинсона и на самую середину пола. Другие мальчики, которые все еще были босиком, вскочили на стол, чтоб не обжечься, и перевернули бы и его, если бы с противоположной стороны Холмс не навалился на стол, чтобы уравновесить его. Его отброшенный в сторону стул упал, задев ведро, стоявшее поблизости, из которого высыпалась большая часть гусиных перьев, усеяв покрытый жиром пол.
Наверное, четверть жира все еще осталась в сковороде, и я поспешно поставил ее на плиту, чтобы снять с руки полотенце , пропитанное горячим жиром. Робинсон визжал, словно заколотый поросенок, поэтому я схватил его и потащил к раковине, где мы с ним опустили руки в холодную воду. Одновременно я крикнул всем остальным, чтобы они перестали шуметь и сели, и сделал это в таких выражениях, что до сих пор краснею, вспоминая об этом. Прямо в середине моей обличительной речи дверь открылась и на пороге появилась миссис Хадсон в пальто и шляпе, держа в руках упакованный рождественский пудинг.
Думаю, если бы мальчишки были одеты, они бы убежали. Я убежал бы и сам, если бы не был таким мокрым. Робинсон, корчившийся от боли в обожженном плече, все еще постанывал, но все остальные умолкли и застыли на месте, когда миссис Хадсон прошла вперед.
- Доктор, - сказала она, остановившись возле лужи жира. – Этот мальчик сильно пострадал?
- Нет, - сказал я, ибо не видел на его плече никаких вздувшихся волдырей. – С ним все будет в порядке.
- Хорошо. – Она обратила свой царственный взгляд к Холмсу. – А где Полли? – Если бы она кричала, то произвела бы не столь пугающее впечатление.
Холмс уже овладел собой и отвечал с такой самоуверенностью, словно не загораживал сейчас собой двоих мальчишек.
- В карантине. У ее брата оспа.
- Понятно. И давно?
Этот вопрос был обращен уже ко мне, а у меня не хватило силы духа ответить на него столь же безразлично.
- С того вечера, когда вы уехали, - сказал я. И зная, что если развивать эту мысль дальше, то последствия могут быть весьма гибельны, продолжал. – Мы думали, что лучше не беспокоить вас такими известиями.
- В конце концов, - бросился тут в бой Холмс, - мы два взрослых человека, вполне дееспособных.
Миссис Хадсон медленно перевела взгляд на висящую выстиранную одежду, а потом опустила его на жир с перьями на полу.
- И у нас была «Миссис Битон», - сказал я, указывая на книгу, и только тогда понял, что когда Холмс старался занять мальчиков, он был слишком занят, чтобы заглядывать в книгу и вовремя говорить мне, что делать дальше.
- Весьма полезная книга, - осторожно передвигаясь по кухне, Холмс подошел к духовке, и, открыв дверцу, продемонстрировал находившуюся внутри птицу. – И, как видите, наш гусь почти пропекся.
- Нет, мистер Холмс, - сказала миссис Хадсон, делая Брауну знак принести ей стул. Она села и начала вытаскивать булавки из своей шляпы. – Уж поверьте мне, ваш гусь пропекся полностью. Но так как я приехала, чтобы угостить вас пудингом, я позабочусь о том, чтобы вы все-таки смогли отведать и гуся.

*Слушайте, ангелы-вестники поют текст и перевод
www.amalgama-lab.com/songs/f/frank_sinatra/hark...
послушать песню здесь
music.yandex.ru/album/4145637/track/5594857

** Остролист и плющ текст песни здесь, перевод везде совершенно неадекватный
albumizer.ru/lyrics-baz-luhrman-the-holly-and-t...
Послушать здесь patefon.net/ivy-and-the-holly?nr=1

*** "Я видел, как три корабля" текст и перевод здесь
teksty-pesenok.ru/sting/tekst-pesni-i-saw-three...
Слушать здесь
zvooq.online/tracks/i-saw-three-ships?nr=1

****www.amalgama-lab.com/songs/7/78violet/we_three_... Песня "Мы,три короля" с переводом
слушать здесь
music.yandex.ru/album/4730543/track/37359431?fr...

@темы: Шерлок Холмс, перевод, фанфик

14:51 

Ну и в связи с приближающимся Рождеством решила написать еще одно небольшое открытие по Гранаде. Не могу сказать, что для меня это полностью открытие - частично я обращала внимания на некоторые знаки, но целой картины, наверное не представляла.
Итак, речь у нас пойдет о серии Гранады "Голубой карбункул". А точнее о графине Моркар. А ведь там собственно очень скупыми и еле заметными штрихами показана ее предыстория.



Не знаю, обращали ли вы внимание, но вот здесь у нее на столе фото того джентльмена, что где-то в начале, практически пока идут титры, подарил ей собственно карбункул.На фотографии черный креп, из чего следует, что этот человек умер. Не удивительно, что графиня выглядит такой депрессивной и угрюмой. Шкатулка, в которой лежит драгоценный камень стоит прямо перед фотографией.
Графиня возвращается в свой номер после утомительного дня, когда она делала рождественские покупки, совершенно не чувствуя при этом никакой радости, ибо душа ее опустошена от горя и потери. И она просит приготовить ей чай и горячую ванну. Она явно хочет расслабиться и почувствовать себя уютно. Но, когда она обнаруживает свою пропажу, на ней все еще надета шуба


Это немного странно.Она же не собирается надеть этот алмаз - она не может его надеть - тогда зачем она открывает шкатулку, даже не сняв шубы? А вот в чем дело - она смотрит сейчас на портрет, как раз после того, как увидела, что алмаз украли. Этот алмаз, хранящийся в шкатулке перед фотографией дорогого ей человека, был как бы предметом поклонения. Видимо, у нее уже сложился определенный ритуал. Вероятно, она каждый день садится вот так, приходя к себе и смотрит на эту фотографию и на камень. и очевидно, ее горничная , Кэтрин Кьюсак, видела, как она это делает и учла это, планируя время, необходимое для кражи и знала,когда будет поднята тревога.
Я сейчас сама еще раз пересмотрела начало серии - когда графиня едет в экипаже, у нее на лице такая безысходность написана...

@темы: Шерлок Холмс, Гранада

Приют спокойствия, трудов и вдохновенья

главная