12:01 

Конан Дойл - продолжение

Эта часть будет не очень большая и, наверное, потому, что читаю по большей части в дороге, а вчера периодически засыпала, но вовсе не потому что книга была скучной)

Честно говоря, тут , наверное, будет одна большая цитата, потому что я, наконец, дошла до рассказа о "Старке Монро" и тут интересно, практически, все)

Но прежде упомяну о таком интересном моменте, как нежелание Дойля оставаться судовым врачом. Матери он писал, что жалование не настолько уж большое, а климат адский. Но дело было не только в этом: "как ни парадоксально это может показаться на первый взгляд, жизнь кочевника с ее экзотическими опасностями Дойл назвал слишком легкой и роскошной (это притом что он пару раз снова был на волосок от гибели, а «Маюмба» в конце рейса едва-едва не взлетела на воздух в результате пожара), в противоположность той «тяжелой борьбе», которая, как он верно предвидел, ждала его на берегу – во врачебном кабинете и за письменным столом. Отличить искусственные трудности от настоящих в двадцать два года способен не всякий человек."

На этот момент в жизни Конан Дойля образовывается некий застой, несмотря на все объявления, что он подавал в газеты, работы никакой нет. Но как раз в это время он получает телеграмму от своего друга доктора Бадда. И это послужило началом "Писем Старка Монро".
Вот, кстати, очень удобно, когда книгу пишет отечественный писатель, который тут же немного рассказывает об истории издания у нас этого несчастного Старка Монро.

" К сожалению, большинство русскоязычных читателей знакомы со старым сокращенным переводом этой книги, из которой была вырезана ровно половина(!) текста. Полный перевод издан лишь в 2006 году; для «покупабельности» его переименовали в «Загадку Старка Монро» и в аннотациях сделали все для того, чтобы сбить читателя с толку: «..."Записки Старка Монро" могут показаться набросками к „Шерлоку“ – герой-доктор, подробно излагающий происходящую с ним историю в письмах, другой герой – эксцентричный и хитроумный, гнетущая и таинственная атмосфера лондонских предместий, детективная интрига». На самом деле никакой детективной интриги, никакой таинственной атмосферы в тексте нет и в помине, и доктор Монро не имеет к доктору Уотсону ни малейшего касательства. «Письма Старка Монро» – роман-переживание, что-то вроде «Воспитания чувств». Это самый откровенный, самый непосредственный текст, какой Дойл написал когда-либо. Если мы хотим понять, каким наш герой был в юности, мы обязаны обратиться к «Письмам». Но здесь перед нами встает не совсем простая задача.

Роман, по признанию самого автора, является почти на сто процентов автобиографическим. В нем мы видим доктора Дойла таким, каким он был в 1882 году. Но написан-то роман в 1893-м (черновой вариант; год спустя он был автором отредактирован) уже вполне зрелым мастером. Так что если подходить к делу строго, на этом тексте стоило бы подробно остановиться лишь тогда, когда мы доберемся до 1893 года. С другой стороны, не обращаться то и дело к этому роману в главе о юности Артура Дойла невозможно, настолько детально в нем описаны злоключения (и, что еще более важно, мировоззрение) молодого доктора; эта детальность настолько соблазнительна для биографов, что многие из них, характеризуя плимутский период в жизни Дойла, просто пересказывают огромные фрагменты из романа «своими словами».
Итак, доктор Бадд прислал доктору Дойлу телеграмму с описанием своего нынешнего преуспевания и приглашением приехать к нему и работать вместе, затем еще одну телеграмму, более настойчивую, в которой он обещал своему компаньону заработок в размере 300 фунтов в год: эта цифра решила дело, и Артур немедленно выехал, не обращая внимания на то, что мать его всячески отговаривала – она очень не любила Джорджа Бадда. За что? Бадд был человеком неординарным и экстравагантным – «наполовину гений, наполовину шарлатан», – но Мэри Дойл в товарище ее сына отталкивало не только это. Сам Дойл говорит, что мать не одобряла дружбы с Баддом потому, что «ее фамильная гордость была уязвлена» – можно подумать, что Бадд был незаконнорожденным отпрыском сапожника, но он был сыном врача. Тут дело совсем в другом. Во-первых, Бадд, еще будучи студентом, постоянно пьянствовал, дебоширил и даже попадал в полицейский участок, во-вторых, весьма неординарным способом женился, умыкнув несовершеннолетнюю девушку (с ее согласия, впрочем), в-третьих, любил брать взаймы без отдачи, а в-четвертых, не пожелал расплачиваться со своими кредиторами: какой матери понравится дружба сына с этаким аморальным типом? Но главное даже не это, а то, что Мэри видела, насколько односторонней является дружба: Артур постоянно «смотрит в рот» Бадду, а тот беззастенчиво манипулирует своим приятелем. Она немного заблуждалась: сын ее был не так простодушен. Но в том, что от Бадда следует ждать одних неприятностей, она не ошиблась.

Приехав в Плимут, Артур обнаружил, что Бадд (в «Старке Монро» его фамилия Коллингворт) и в самом деле преуспевает: богатый дом, обширнейшая практика. Он был удивлен – как молодой человек, еще несколько месяцев назад сидевший на мели и у всех знакомых клянчивший денег, сумел так быстро «раскрутиться», – но уже через несколько дней понял, что, хотя Бадд был действительно отличным диагностом и хорошим врачом, успеха он добился отнюдь не благодаря этим качествам, а потому, что ему удалось изобрести свой метод обхождения с пациентами, основанный на рекламе и заключавшийся в безапелляционности, хамстве и апломбе. Бадд был очень занятным человеком, и литературоведами написан ряд работ о нем; в романе Дойла страницы, посвященные ему, представляют собой великолепный образец юмористической прозы. Однако нас в рамках данной книги доктор Бадд не интересует. Нас интересует доктор Дойл.

Артуру была предоставлена комната для приема больных по соседству с приемной Бадда: предполагалось, что ему отойдут хирургия и акушерство, в которых сам Бадд был не очень силен. И пациенты появились, был даже случай злокачественной опухоли: доктор Дойл нервничал, но произвел операцию успешно. За первую неделю он заработал 17 шиллингов и 6 пенсов, за вторую и третью чуть побольше (Бадд зарабатывал 20 фунтов в день).В это время он получил ответ на свое недавнее объявление о поиске места корабельного врача на южноамериканском пароходе, делающем рейсы из Буэнос-Айреса в Рио-де-Жанейро. Предложение было соблазнительным, но доктор Дойл под сильным давлением Бадда решил, что от добра добра не ищут.

Выбор оказался неверным: Бадд очень скоро начал оскорблять и унижать Дойла, затевать с ним публичные ссоры, а потом заявил, что ему не нужен конкурент, вредящий его собственной практике. Мэри Дойл в своих письмах настоятельно просила сына прекратить с Баддом всякие отношения; то же делали Брайан Уоллер и доктор Хор. Артур и сам уже понял, что это неизбежно. Ему ничего не оставалось как уехать из Плимута и пытаться самому открыть практику. Бадд предложил ему взаймы денег: один фунт в месяц до тех пор, пока друг не встанет на ноги.

Предложение унизительное, Дойл был вне себя. Но деваться было некуда. В июне 1882 года он проехался от Плимута до Тэвистока, подыскивая город, где можно было бы открыть самостоятельную практику (отчет об этом маленьком путешествии ему удалось в ноябре опубликовать в «Британском фотографическом журнале»), и в первых числах июля нашел такой город (в «Старке Монро» он называется Бирчеспуль), где будет жить и работать много лет. Этому периоду у нас посвящены несколько дальнейших глав, так что здесь мы о нем говорить не будем; упомянем только, дабы не возвращаться более к доктору Бадду, что, когда Дойл уже обосновался на новом месте и потратился, рассчитывая на обещанный заем, Бадд внезапно отказал в деньгах, сославшись на якобы найденное письмо Мэри Дойл, в котором та оскорбляла его, чем поставил Артура в безвыходное положение. Никаких материных писем Артур в Плимуте не забывал, они были при нем; он понял, что Бадд все время тайком читал его корреспонденцию и удар свой готовил заранее. Так гаденько закончилась дружба.

И тем не менее: «Я любил Коллингворта и даже теперь не могу не любить его – меня восхищали его достоинства, а его общество и необычные ситуации, возникавшие от общения с ним, доставляли мне удовольствие».



Я сама пока не берусь строить какие-то предположения, пока не прочту все сама. Только почему-то при словах о конце этой дружбы подумалось о безрадостном завершении Канона - нет ли здесь какой-то связи... Или , может, даже не о конце Канона, а о "Знаке четырех". Ну, будем посмотреть, что там с этими Старком и Коллингвортом.

Насколько можно видеть хотя бы только по рассказам об этой книге, тут опять желания и мечты Дойля находят отражение в его книгах и героях.


"Монро чувствует себя очень одиноким. Дойл придумал ему верного друга Берти, с которым можно всем поделиться; придумал отца – врача, спокойного, рассудительного, надежного отца, а не такого, каким был Чарлз Дойл; у него есть любящая мать, которую не было нужды придумывать; у него, наконец, есть развеселый доктор Коллингворт – и все же он мучается. «Скучная, тоскливая вещь – жизнь, когда не имеешь подле себя близкой души. Отчего я сижу теперь при лунном свете и пишу вам, как не оттого, что жажду сочувствия и дружбы. Я и получаю их от вас – насколько только друг может получить их от друга – и все-таки есть стороны в моей природе, которые ни жена, ни друг, никто в мире не могли бы разделить. Если идешь своим путем, то нужно ожидать, что останешься на нем одиноким».

Последние два предложения вызвали в памяти то таинственное стихотворение, о котором я прочла у oscary
oscary.diary.ru/p215188464.htm


Но, как выясняется, кроме просто каких-то биографических подробностей, возможно, пересказа своих отношений с Баддом и своих мечтаний, в "Письмах Старка Монро" Дойль описал какие-то свои философские и религиозные взгляды, что также, полагаю, весьма интересно.

"Когда «Письма Старка Монро» были опубликованы, Конан Дойл ожидал, что роман станет религиозной и философской сенсацией. Этого не произошло – быть может, из-за того, что религиозные концепции от создателя Шерлока Холмса никто не воспринимал всерьез, но скорей потому, что как философ Дойл неглубок и не очень-то оригинален. Но это не значит, что не оригинальна его аргументация и что доводы его лишены прелести.

Еще в совсем юном возрасте, как уже говорилось, все официальные религии потрясли его своей жестокостью.

Тут имеются в виду, в первую очередь религиозные войны. Но и не только. Далее прочла строки, которые напомнили мне о Джереми и о его концепции Бога.

"А чем, собственно, Конан Дойла не устраивал христианский Бог? Не устраивал опять-таки своей жестокостью и мстительностью – качествами, которые свойственны людям и которыми люди наделили своего Бога, создав его по собственному образу и подобию. Учение о первородном грехе есть наивысшая несправедливость и нелепость: как можно веками наказывать миллионы людей за безобидный проступок, который в незапамятные времена совершил один человек? Так может поступать лишь злое существо".

А еще дальше я поняла, что автор - совсем наш человек и совсем этого даже не скрывает и не пытается говорить об этом как-то завуалировано.

"«От Создателя мы ждем правосудия, справедливости, милосердия и логики».(Того же мы ждем от Шерлока Холмса – и получаем это.)"

Потом Дойль рассуждает о бессмертии души и эти рассуждения приводят к несколько внезапным выводам: он убежден в. бессмертии человеческого тела. (К телу он питает огромное уважение как к творению Инженера, а потому слова священников о «презренной плоти» считает столь же богохульными, как и принижение ими разума.) «Есть факты, доказывающие, что каждая клетка нашего организма представляет собой микрокосм и является носителем индивидуальности. Любая ячейка в теле способна воспроизвести человеческий организм.» Уж не был ли доктор Дойл провозвестником генетики?

"В «Старке Монро» Дойл также делает прогнозы относительно развития цивилизации; посмотрим, что же конкретно предсказывал доктор Дойл и сбылись ли эти предсказания.

1. Человек покорит воздушные просторы и морские глубины. (Возразить нечего.)

2. Успехи профилактической медицины искоренят болезни и приведут к тому, что причиной смерти останется только старость. (Подождем еще: о сроках доктор благоразумно умолчал.)

3. Образование и социальные реформы общества покончат с преступлениями. Таких, как Билл Сайкс (бандит из «Оливера Твиста»), будут показывать детям в музеях. (Будем ждать, хотя и с несколько меньшим оптимизмом.)

4. Англоговорящие нации объединятся с центром в Соединенных Штатах. (Без комментариев.)

5. Постепенно европейские государства последуют их примеру. (Последовали.)

6. Войны будут редки, зато более ужасны. (Попал в десятку.)

7. Современная форма религий упразднится, но суть ее останется, так что единая вселенская вера будет воспринята всей цивилизованной землей. (Хотелось бы надеяться.)

8. Изменится сам человек: за ненадобностью у него исчезнут зубы, волосы, зрение. «Когда мы думаем о более продвинутом типе молодого человека, мы представляем его лысым и в очках с двойными стеклами». (Типун вам на язык, доктор, а как же спортсмены?!)

Как минимум три попадания: что ж, в среднем доктор Дойл оказался не таким плохим провидцем. Впрочем, сам он оговаривается, что замысел Создателя чересчур сложен, чтобы человек XIX века (тот самый, с маленьким полуразвитым мозгом) мог верно судить о нем и предсказывать пути развития цивилизации. Но он должен продолжать мыслить и постепенно, шаг за шагом, познавать мир; разум, высший, прекраснейший дар Творца, поможет ему в этом. А теперь, когда мы прослушали оду разуму, вчитаемся в следующие слова (цитируется тот же текст). «Мой разум обязан помочь мне, а если настанет миг, когда он не сможет помочь – что ж, я обойдусь без его помощи». Ох, доктор, доктор."

Ну вот так пока... Думала, будет совсем маленький пост, а оказался большим - в основном за счет того, что не смогла удержаться от того, чтобы не привести здесь значительные куски из книги. Вот, правда, слов из песни, точно не выкинешь. И думаю, пост оказался очень содержательным - много информации для размышления

@темы: Конан Дойль

14:14 

Чертанов Конан Дойл - продолжение

Итак, дальше.
Ну, вот еще проходит мысль, что мир Холмса-Уотсона во многом воплощает собой мечты Дойля. Не говоря о чем-то более существенном даже сама их жизнь на Бейкер-стрит уже является для молодого Артура неким идеалом.

"Артур Дойл жил со своей семьей (опять на новой квартире – Джордж-сквер, 23), с матерью и младшими детьми; надо думать, он порой завидовал приезжим студентам, у которых бывал в гостях, и представлял себе, как бы восхитительно ему жилось, будь он так же свободен в своих привычках – отчасти та же тень тоски по веселому мальчишескому братству, что найдет свое отражение в рассказах о Холмсе и его верном спутнике."

В целом жизнь молодого Дойла достаточно приятна и безоблачна, о чем свидетельствуют и его письма матери. И сам он подтверждает это в своих "Воспоминаниях и приключениях"

«Будучи по натуре жизнелюбивым человеком, я не упускал ни одной возможности повеселиться, а кроме того, я обладал огромной способностью наслаждаться». Однако в «Письмах Старка Монро» мы можем прочесть по поводу его душевного состояния в юные годы и другие слова: «Дикая застенчивость, чередующаяся с абсурдными приступами дерзости, тоска по дружеской близости, мучительные переживания по поводу мнимых промахов, необычные эротические опасения, смертельный страх перед несуществующими болезнями, смутные томления, пробуждаемые всеми женщинами, и парализующая дрожь в присутствии одной из них, агрессивность, вызванная опасениями показаться трусом, внезапные приступы уныния, глубокая неуверенность в себе – я держу пари, Берти, что Вы прошли через это, как и я, как и любой восемнадцатилетний парень».

Не стоит ловить Дойла на противоречии – в восемнадцать лет «ужасная застенчивость» и «огромная способность наслаждаться» преспокойно уживаются рядом; а все-таки довольно неожиданная откровенность для джентльмена и викторианца. Далее он высказывает сожаление о том, что писатели-мужчины, подробно описывающие душевную жизнь юных девушек, в которых они ничего на самом деле понимать не могут, почему-то никогда не пишут откровенно о переживаниях молодых людей (как жаль, что он не сможет прочесть «Над пропастью во ржи»!), и признается, что сам хотел бы написать об этом, да вот беда – не обладает достаточным воображением. Так никогда и не соберется написать, напротив, чем дальше, тем глуше будет «застегивать душу на пуговицы», тем меньше будет уделять внимания внутренней жизни своих персонажей. А зря, наверное. Любопытная вышла бы книга."

И мне вот еще раз показалось, что противоречий в Дойле больше, чем достаточно - изрядная скрытность и эта неожиданная откровенность.

В книге вообще неоднократно уделяется внимание литературным вкусам Дойля. Это приключенческая литература в детстве. Потом все те же Шекспир и Диккенс , "Ярмарка тщеславия" Теккерея и даже Ричардсон, которого любила еще наша Татьяна Ларина. Причем , хоть я сама и не читала этого Ричардсона, но у меня создалось впечатление, что Дойль любил и так называемую "чувствительную" литературу. Кое-что из своих вкусов он передал и своим героям , того же Мередита. А еще для меня полной неожиданностью узнать, что Дойль считал одной из вершин мировой литературы "Войну и мир".
Конан Дойл делает первые литературные опыты, одна из главных целей которых опять все те же деньги) И не просто как цель накопления, а как средство обрести независимость, встать на ноги самому и помочь матери. И любопытно, что и в первых его рассказах можно заметить то, что я назвала бы эволюцией.

Еще в первом неопубликованном рассказе Дойль интуитивно нашел схему повествования, которой упрямо следовал и во второй попытке и которая впоследствии его – уже не в мечтах – озолотит: два неразлучных друга, один из которых, более сообразительный и предприимчивый, не сразу снисходит до того, чтобы разъяснять суть своих действий простодушному напарнику.
А уже будучи молодым доктором Дойль пишет рассказы "Кости" и "Квадратный ящичек" - почти "Картонная коробка")). В последнем герой испытывает ужас лишь до того момента, как встречает своего старого друга, решительного и умного человека, а с той минуты, как друзей становится двое, паника тотчас уступает место деловитому обмену версиями и разгадыванию тайны. В «Костях» появляется герой, увлекающийся химическими опытами. Потихоньку, шаг за шагом – к будущей идеальной схеме.

@темы: Конан Дойль

11:56 

Итак, продолжу насчет Дойла.


Буду отмечать лишь то, что показалось крайне интересным в плане самого характера Дойла, а значит его отношения к его творчеству и вообще его личности. Ну и естественно то, что каким-то боком относится и к Холмсу.

Первую книгу Артур написал еще в детстве. И тут произошел интересный казус, который, видимо, будет случаться еще не раз.

"В книге были два действующих лица: путешественник и тигр. Тигр, следуя своей натуре, проглотил путешественника, чем поставил автора в чрезвычайно затруднительное положение: он не знал, как ему закончить историю. В шесть лет, казалось бы, ничего не стоит вернуть героя обратно, но Артур, будучи, по его собственному утверждению, не романтиком, а реалистом, так поступить не мог. «Очень просто помещать людей в затруднительные положения, но гораздо трудней их из этих положений выпутывать» – эту истину, осознанную в очень юном возрасте, Дойл вспоминал в своей литературной жизни нередко. Из Рейхенбахского водопада выбраться окажется проще, чем из тигриного желудка."

Далее автор замечает, что в собственных мемуарах Дойл почти не упоминает разговоров с отцом в своем детстве. С отцом там все было очень непросто, я, наверное, позже еще к этому вернусь. Но мне кажется, в книге уже не раз упоминалось, что из "викторианского ханжества" и заботы о семейной чести Дойл о многом умалчивал. И я как-то обратила внимание на этот момент.

Попутно хочу заметить, что Чертанов, как он и сказал в предисловии, описывает как бы взгляд русского на биографию Конан Дойла. Возможно, чтобы больше заинтересовать читателя, он периодически проводит какие-то аналогии, сравнивая Дойля то с Чеховым, то с Митрофанушкой)), а порой и с Пушкиным в его лицее.

«Я помню вспыхнувшую в то время франко-прусскую войну и то, как она отозвалась в нашей тихой заводи». Англичанам – свое, а нам при этих словах, вероятно, вспомнятся тыняновские школяры, с сильно бьющимися сердцами слушающие реляции о Бородине. Все симпатии Артура были на стороне Франции: там провела детство его мать, там жили родные, и вообще страна прекрасная и героическая. Любить Францию он будет всю жизнь и недолюбливать немцев – тоже, хотя, возможно, детские воспоминания тут и ни при чем."

Вот эта его любовь к Франции тоже привлекла внимание.

Далее идет рассказ о его обучении в католической школе Стоунихерст. Дойл вспоминает, что его наказывали чаще других, и я сразу вспомнила про Джереми и его печальном опыте в школе.
В Стоунихерсте тщательно блюли нравственность до такой степени, что общение между учениками было сведено к минимуму. Автор старательно обходит стороной щекотливые вопросы по поводу этой самой нравственности, но в итоге эти школьные моменты, когда запрещена была даже дружба, сами собой приводят его к Холмсу и Уотсону.

" «Нам, например, никогда не дозволялось оставаться друг с другом наедине, и, думается, вследствие этого свойственная закрытым школам распущенность была сведена к минимуму». Оставим нравы закрытых школ без комментариев, заметим только, что самого дорогого и ценного в подростковом возрасте – настоящей, «до гроба», задушевной мальчишеской дружбы – Артур в течение восьми лет был лишен и, возможно, поэтому через всю жизнь пронес мечтательную тоску по такой дружбе: кто такие, в сущности, Холмс и Ватсон, как не повзрослевшие мальчишки, которым никто не смеет помешать, наслаждаясь обществом друга, сутками напролет болтать, курить и играть в казаки-разбойники?"

Далее его любовь к чтению. Чтобы проиллюстрировать это, автор воспользовался эссе самого Дойла "За волшебной дверью", посвященное его любимым книгам и , главным образом, "Айвенго" Вальтера Скотта. Эссе написано уже взрослым Конан Дойлом и обращает на себя внимания вот какой момент:

«Скотт рисовал мужественных людей, потому что сам был мужественным человеком и находил свою задачу привлекательной». Артур Дойл был без ума от всего мужественного, героического и благородного, а что касается женских образов, то хоть бы их и вовсе не было: «Лишь прочитав подряд с десяток глав романа, где действует минимальное число женщин... мы постепенно осознаем все мастерство романтического повествования, которого достиг писатель».

Так будет – почти всегда – писать и он сам, «с минимальным количеством женских образов», объясняя это «реакцией на злоупотребления темой любви в художественной литературе»: до того, мол, заезжена и избита в романах эта любовь, да еще заканчивающаяся (как скучно) браком, что прямо тошнит."

@темы: Конан Дойль

21:20 

Тайна Тэнкервилльского леопарда. Глава 3

Глава 3

Мой неприветливый гид вел меня мимо комнат с темными панелями, из которых доносилось еле слышное бормотание их невидимых обитателей, потом вниз по лестнице для слуг, которая выходила на внутренний двор позади дома.
В прошлом веке здесь были конюшни домов, стоящих на этой улице. Теперь это было служебное крыло, хотя несколько денников предназначались для тех членов клуба, кто желал содержать здесь своих лошадей. Одно стойло было занято, и любознательные темные глаза гнедого мерина наблюдали за тем, как мы идем по двору к довольно большому зданию с ветхой крышей, над трубой которой поднимался дым.
Начиная с сегодняшнего дня, как сказал мне Кэмпбелл, в этом не особо впечатляющем сооружении и будет проходить моя жизнь, когда я буду не при исполнении служебных обязанностей. Я не должен вновь проходить через парадный вход Тэнкервилльского клуба, этой привилегией обладали только его члены. И если б у меня появилась причина выйти из здания клуба, то я должен был сделать это через ворота, которые выходят на аллею, что связывала клуб с внешним миром. Так началась моя новая жизнь в качестве одного из невидимой массы прислуги.
Обитатели помещения для слуг оказались столь же жалкими, как и окружающая их обстановка. Кэмпбелл официально представил меня и ушел, чтобы вернуться к своим обязанностям. А тем временем я стоял посредине комнаты и меня со всех сторон изучали и рассматривали, как призовую тёлку, выставленную на ярмарке. Их было пятеро, они собрались вокруг длинного стола, который был выскоблен до белизны. Шестой, который был упомянут мимоходом, как муж отсутствующей кухарки, миссис Уорбойс, стоял возле очага с деревянной ложкой в руке, по его лицу стекал пот. Мало того, что капельки пота стекали с его носа прямо в кипящую на огне кастрюлю; я несколько раз видел, как он, в лучших традициях кулинарии, зачерпнув ложкой жидкость из кастрюли, пробовал ее на вкус, а затем выплевывал обратно в кастрюлю. И я вновь решил, что буду питаться где угодно, но не здесь.
Помимо того, что этим вечером он превратился в повара, трудно было определить границы его служебных обязанностей. Как объяснил сам мистер Уорбойс, он делал все, что было необходимо. До самой этой минуты он был чрезвычайно занят. Он извлек голубя из желоба на крыше, а затем большую часть дня ковырялся в канализации, устраняя засор. Я очень надеялся, что он не забыл вымыть руки перед тем, как приступить к приготовлению ужина. Но скорее он просто вытер их об передник, уже усеянный пятнами неясного происхождения, относительно которого лучше было оставаться в неведении. Я старался соблюдать полную невозмутимость, когда увидел, как он зачерпнул рукой пригоршню соли и бросил ее в воду.
Среди других обитателей этого здания самым старшим был главный стюард, представленный мне, как мистер Джордж Фрейзер, седовласый мужчина лет пятидесяти с сильным йоркширским акцентом и критическим выражением лица майора в отставке. Я не удивился, когда он сказал мне, что требует неизменной вежливости, проворства и тщательного соблюдения личной гигиены. Неряшливость и неаккуратность не допустимы. Опоздания повлекут за собой наказания урезанием жалования, равно как и мириады других проступков, в отношении которых я раньше даже не подозревал, что они заслуживают подобного порицания.
Было запрещено сквернословить, ругаться, клевать носом во время работы, улыбаться, ковыряться в зубах или в носу. Если кто-то чихнет один раз, то из жалованья виновного будет вычтен штраф в два пенни. Если находясь при исполнении, вы почешете голову, то это повлечет за собой намного меньший штраф размером в пенни; однако почесать какую-либо другую часть тела означало наказание штрафом размером в шиллинг. Кашля требовалось избегать любой ценой. Если вы почувствуете такую потребность, то его надо немедленно подавить. Если в процессе несчастный начнет задыхаться, тот нужно найти тихий уголок, где он сможет испустить дух, не причиняя особого беспокойства членам клуба. Что касается последнего пункта, я подумал, что мистер Фрейзер шутил, хотя его лицо все это время оставалось чертовски серьезным.
Когда он стал насмехаться над моей внешностью, зазывая меня «слабаком», я понял что меня ждет трудное время. Тяжелая работа, сказали мне, закалит меня. И приличная еда также пойдет мне на пользу. Он предложил мне начать новую жизнь, разделив эту трапезу с ним и его товарищами. Я был вынужден согласиться. Но вот хватит ли у меня смелость, чтобы отведать эту стряпню, это уже другое дело.
Однако, я сел за стол, оказавшись напротив двух субъектов, которых звали Гораций и Морис Сэлсбери, и их вид отнюдь не способствовал повышению аппетита. Даже если не смотреть на воспаленные болячки на их лицах, в их присутствии я бы чувствовал себя неловко. Будучи близнецами, они обладали одинаковыми светлыми шевелюрами, бледной кожей и водянистыми голубыми глазами, равно как и совершенно одинаковым выражением лица, которое можно было бы охарактеризовать, как бестолковое. У меня создалось довольно четкое впечатление, что они вполне бы могли спутать мышьяк с сахаром и не заметить этого до тех пор, пока гостиная не наполнилась бы мертвыми телами.
Эта мысль, явно, пришла в голову не только мне, и им была поручена работа, при которой они не могли принести большого ущерба. Они занимались уборкой, мыли посуду и помогали миссис Уорбойс на кухне, то есть делали все, что не предполагало их прямого контакта с членами клуба. Уж не знаю, как насчет косвенного контакта.
Сейчас Морис ковырял пальцем мокнущий фурункул у себя на шее. Что бы он оттуда не извлек, он с огромным вниманием стал изучать этот объект, пока, наконец, потеряв к нему интерес, не вытер пальцы об стол. Затем он передал мне тарелку, на которую его брат положил два толстых ломтя хлеба и кусок мяса.
Я с сомнением взглянул на эту тарелку.
- Холодная баранина, осталась со вчерашнего дня, - сказал парень, сидевший рядом со мной. – Вряд ли стоит ждать сегодня чего-то большего из-за этого несчастья в клубе, поэтому, мистер Холмс, лучше бы вам съесть большую часть этого блюда.
Примерно мой ровесник, Джон Джефрис, младший стюард, как и я, был щеголеватым малым с безупречными манерами и бесспорно неприятным типом. Было очевидно, что он заискивал перед мистером Фрейзером, чтобы стать любимчиком. Любому школьнику знаком такой тип людей, такие всегда приносят яблоко учителю, их домашняя работа всегда сделана во время и им всегда известен правильный ответ. Что касается Джефриса, его рубашка была накрахмалена до совершенства, узел на его галстуке был произведением искусства, а на его черном сатиновом жилете не было ни пятнышка. По сравнению со всеми другими можно было сказать, что он был одет почти с иголочки.
Будучи не знаком с неофициальной иерархией персонала клуб Тэнкервилль, я не осознавал тот факт, что мое положение здесь лишь чуть выше положения близнецов Сэлсбери. Я не совсем уверен, кто занимал следующую ступень – Кэмпбелл или молчаливый, худощавый субъект лет двадцати семи, представленный мне, как Сэмюэл Финсбери. В детстве он перенес оспу и на его впалых щеках все еще были видны шрамы, оставшиеся с той поры. Он не произносил ни слова, хотя я чувствовал, что его напряженный, пронизывающий взгляд постоянно прикован ко мне. Он сидел, смотрел так и курил, отстраненный от всего окружающего.
Вид у него был почти пугающий, но все же не настолько, как у горки из хлеба и мяса на стоявшей передо мной тарелке.
Если по их мнению вот такой и должна быть вечерняя трапеза, то понятно, почему мне было сказано съесть большую часть того, что лежало на тарелке. На хлеб, который уже слегка зачерствел, было намазано прогорклое масло. Да и мясо уже приобрело тусклый, зеленоватый оттенок, натолкнув меня на мысль, что, возможно, хоть его и подавали на стол вчера, но на самом деле , оно было приготовлено несколько дней назад.
Только дурак или очень голодный решился бы съесть это. Я был ни тем, и не другим, но все глаза были устремлены в мою сторону, и у меня не было выбора. Генри Холмс съест это и будет рад. Шерлок Холмс будет страдать от последствий несколько позже.
Это было не настолько плохо, как я ожидал. Ломоть хлеба был достаточно толстым, чтобы не почувствовать жесткость мяса, хотя его вкус был несколько неожиданным, он ни капли не походил на вкус той баранины, что мне приходилось отведывать прежде. И мясо было очень соленым, так что это тут же заставило меня потянуться за стаканом воды, чтобы смягчить солоноватое жжение в горле.
Я сделал несколько глотков и избавился от этого бремени. Этого было достаточно. Я прошел испытание. Мистер Фрейзер и иже с ним были удовлетворены. Теперь они могли приступить к расспросам.
Я уже заготовил свою легенду. Я был бывшим фабричным рабочим из Кройдона, временно оставшимся без работы. У меня не было ни родни, ни знакомых, никого, кто бы мог возражать против того, чтобы я поехал в Лондон в поисках работы. Это было начало, сказал я им. Я надеялся, что со временем мои перспективы улучшатся, эта фраза их заметно позабавила. По крайней мере, я был убедителен. Это также означало, что на меня уже не смотрели, как на явную угрозу упорядоченному течению жизни Тэнкервилльского клуба. Генри Холмс, этот жалкий человечек, будет здесь работать, не создавая лишних проблем, и вскоре завязался разговор.
-И все же я считаю, что это неуважение, - заявил Уорбойс. – И дня не прошло, как умер этот молодой Хардинг, а они уже нашли кого-то на его место. Не в обиду будь вам сказано, мистер Холмс. Я уверен, что вы славный малый, но это не правильно.
- Я не обиделся,- пробормотал я. – А кто он такой?
- Ваш предшественник, Майкл Хардинг, - буркнул Фрейзер. – Вы здесь из-за сапог мертвеца, молодой человек.
- Умер он ночью, - сказал Гораций Сэлсбери в своей неторопливой задумчивой манере.
- А его кровь мы смывали сегодня утром, - сказал его брат. – Так и не смогли оттереть с пола эти пятна.
- Несчастный случай? – поинтересовался я.
В воздухе сразу повеяло холодком.
- Так говорят,- сухо сказал Фрейзер. – Сегодня здесь была полиция, и они не знали, что с этим делать. Странный парень был этот Хардинг. Слишком внимательный, если вы понимаете, о чем я.
- А, на мой взгляд, он был хитрым, - сказал Уорбойс. – Я всегда считал, что он замышляет что-то недоброе. И у него были какие-то странные идеи.
- Он не ел мяса, - хихикая, сказал Морис Сэлсбери, ковыряя очередной гнойник. – И рыбу.
- Питался лишь хлебом и сыром, - сказал Гораций Сэлсбери, глупо улыбаясь. – Это, мы считаем, его и убило. Его внутренности слиплись от всего этого хлеба.
- Он был вегетарианцем, - услужливо объяснил Джефрис. – Он сказал, что есть мясо, противоречит его взглядам на жизнь.
- Так он говорил, - пробормотал Уорбойс. – что до меня, то я считаю, что он был привередой. Не ел стряпню моей жены и не сидел с нами за одним столом. Полагаю, считал себя лучше нас.
- Мистер Уорбойс, придержите свой язык, - резко сказал Фрейзер. – Этот человек умер. Оставьте его в покое.
- Но от этого ничего не меняется, мистер Фрейзер, это не отменяет того, каким он был. Если хотите знать мое мнение, своими глупыми идеями он вывел кого-то из себя и его убили.
- Его убили? – воскликнул я с притворным удивлением. – Что, прямо здесь, в Тэнкервилльском клубе?
Фрейзер вздохнул.
- Ну, вам я могу сказать, молодой человек. Он был найден в Зале трофеев с растерзанным горлом, рядом с ним лежал мертвый леопард.
- Это сделал леопард, - сказал совершенно серьезно Морис Сэлсбери. – Он мне никогда не нравился. Я всегда считал, что на самом деле, он не мертв, просто делает вид.
- Все это глупости, - сказал Джефрис. – Единственное, что может быть живым в этих чучелах животных, это какие-нибудь насекомые. Не так ли, мистер Фрейзер?
- Говорю вам, - упрямо заявил Уорбойс, - он вывел кого-то из себя. Сказал каким- то типам то, что им ужасно не понравилось, и они с ним расквитались. А вся эта штука с леопардом просто их глупые игры. Уж поверьте, он получил по заслугам. Ему следовало держать свой большой рот на замке и не совать нос не в свое дело.
Тарелка Финсбери заскрежетала об стол, когда он потушил в ней свою сигарету и встал. Он ничего не сказал, но мне было интересно, не было ли связи между замечанием Уорбойса и его неожиданным уходом. Я еще довольно плохо знал их, чтобы делать какие-то предположения, но либо Финсбери счел этот разговор весьма неприятным, каким он собственно и был, либо встревожился, зная об этом деле больше, чем мог сказать. Я не мог сказать наверняка, пока он не заговорит. Если же ему что-то было известно о смерти Хардинга, то вытащить из него эту информацию будет нелегкой задачей.
Его уход подтолкнул к действию и других. Звякнул звонок и Джефрис поспешил на зов. Близнецы Сэлсбери начали шелушить горох, а мистер Фрейзер заявил, что пора показать мне , в чем будут состоять мои обязанности. Мое недоумение по поводу того, что человек с его манерами делает в таком месте, как это, разрешилось, когда я увидел его хромоту. Старый солдат, списанный из армии по инвалидности, был вынужден взяться за первую подвернувшуюся работу. В качестве главного стюарда, он мог сохранить свое достоинство, продолжая отдавать приказы и ждать, что низшие по званию будут ему беспрекословно повиноваться. И таков был его авторитет, что я, не медля, подчинился его распоряжению и быстро и покорно последовал за ним в главное строение.
Мы начали сверху, со спален слуг, которые, ютились на верхнем этаже. Комната, предназначенная для меня, прежде была спальней Хардинга. Кое-какие его вещи все еще были там, ожидая возвращения своего хозяина. Бритвенный прибор, Библия на прикроватном столике, пара стоптанных ботинок. Это немного могло рассказать о его жизни, тем более о жизни, закончившейся столь трагично. Пока я размышлял над незавидной судьбой бывшего обитателя этой комнаты, Фрейзер подыскивал ливрею, которая оказалась бы мне впору. В его отсутствие я открыл шкаф и нашел несколько чистых рубашек и старое зимнее пальто. На дно было засунут шотландский плед, весь покрытый длинной белой и коричневой шерстью и от него пахло, как от мокрой собаки. Руководство Тэнкервильского клуба явно не было сильно обеспокоено тем, что их работники дрожат от холода здесь, под самой крышей, если все, что они могли предложить на этот случай, было старое поношенное одеяло.
Фрейзер сделал все, что мог, но одежда, с которой он вернулся, предназначалась для кого-то пониже меня. Запястья торчали из рукавов, ужасный дефект кроя я мог бы исправить лишь сильно ссутулив плечи, а брюки требовали, чтобы я пригибался, чтобы скрыть расстояние от конца брюк до ботинок. Я сутулился и чувствовал себя ужасно некомфортно, а ведь моя служба только началась.
Внизу, на втором этаже располагались конторы и спальни тех членов клуба, кто проводил здесь ночь. И на первом этаже Фрейзер провел меня по главным помещениям , безостановочно называя их, точно по списку ингредиентов: игорный зал, столовая, библиотека, биллиардная и, наконец, Зал трофеев, который учитывая происшедшее, вызывал во мне немалый интерес.
Сама эта комната была душной, сильно загроможденной и лишенной жизни. По верхнему краю стены, в виде длинной каймы ряд за рядом висели головы лисиц, и под каждой была табличка, указывающая, кому из членов клуба принадлежит эта добыча. Повсюду стояли стеклянные витрины с чучелами птиц и животных самых различных видов и оттенков. И там был один пустой шкаф, в котором не было передней стеклянной панели. Позолоченная надпись сказала мне, что до прошлой ночи здесь находился леопард, вызвавший замешательство у полиции относительно причины смерти Хардинга. Этот трофей был пожалован клубу его членом – майором Себастьяном Мораном.
Если бы судьба была более щедра на такие знаки, которые позже окажутся весьма существенными, то мы лучше могли бы приготовиться к событиям, что последуют за этим. Как бы там ни было, это имя ничего для меня не значило. И мое внимание переместилось на портрет, висящий над камином, на котором был изображен джентльмен в парике, державший в руке пару убитых куропаток.
- Сэр Уильям де Тэнкервилль, - пояснил Фрейзер. – Говорят, что любил охоту больше , чем жену и детей. Он основал Тэнкервилльский клуб в 1799 году, чтобы джентльмены с общими интересами могли собираться вместе в то время, когда они находятся в городе. Затем, примерно лет тридцать назад, правление клуба ограничило круг претендентов , принимая исключительно военных, бывших к тому же охотниками на крупного зверя. Здесь вы видите некоторые из их достижений.
Я вряд ли назвал бы так вызывающую дрожь коллекцию уток и ястребов со стеклянными глазами, и беспечно поделился этими соображениями со своим собеседником.
Он бросил на меня сердитый взгляд.
-Критерии принятия в члены клуба не уточняют, что конкретно вы должны пожертвовать клубу, претендент в члены должен лишь представить любой из своих трофеев. Большинство членов клуба хранят дома лучшие из своих трофеев.
- А леопард? – спросил я.
- Как мне сказали, это наименее впечатляющий экспонат из всей коллекции майора. Когда полиция закончит с ним и его вернут обратно, вы поймете почему.
Трофеи майора Морана интересовали меня значительно меньше, чем неровные отметины, которые я заметил на полу, они образовали расплывчатый контур там, где лежало тело. Морис Сэлсбери был прав, говоря, что не смог стереть кровавые пятна.
- Какой позор, - ворчливо пробормотал Фрейзер, следуя за моим взглядом.
Я вообразил, что он говорит о гибели молодого человека, но его следующее замечание развеяло мои иллюзии.
- Такой прекрасный дубовый паркет. Думаю, большую часть этого можно прикрыть ковром.
Генри Холмс никогда бы не выразил несогласия, поэтому я ничего не сказал. По правде говоря, от отвращения у меня свело желудок. Хардинг оставался здесь, мертвое тело среди других мертвых тел, его смерть была насмешкой, его тело было осквернено. Как не старался я смотреть на это дело объективно, я не мог не задумываться, случаен ли был такой выбор для места последнего успокоения Хардинга, еще одного трофея, причисленного к коллекции Тэнервилльского клуба.
От этой мысли кровь застыла в моих жилах. Я был рад уйти из этого помещения.
И пребывал в этой радости до той минуты, пока мы не закончили свой тур по зданию клуба, оказавшись в большой куполообразной комнате с упругим полом, которая явно была гимнастическим залом. Вдоль одной стены шел стеллаж с оружием для фехтования и несколько защитных масок лежали на помосте, где тренировались члены клуба. По годам, проведенным в университете, мне было знакомо подобное место и трепет, который ты испытываешь, взявшись за клинок и доказывая в противоборстве на что ты способен. То , что я совсем забросил этот навык со времени своего приезда в Лондон, относилось к тем жертвам, что мне пришлось возложить на алтарь выбранной мною профессии.
Теперь же моя рука жаждала вновь взяться за оружие. У главного стюарда, однако, были на этот счет другие идеи.
- Здесь, в Тэнкервилльском клубе, у нас есть традиция, - сказал он с улыбкой, которая показалась мне довольно злой. – Новички, вроде вас, мистер Холмс, выполняют особенную миссию.
Я ожидал, что прежде чем прочие мои коллеги примут меня в свои ряды, я должен пройти что-то вроде испытания. Я подумал, что этот момент уже миновал после моего добровольного отравления протухшей едой на кухне. Но, похоже, что поглощение черствого хлеба и мяса сомнительного качества было последним, о чем я должен был волноваться.
- Особенную? – спросил я с тревогой.
- О, да, молодой человек. - Улыбка Фрейзера стала еще шире, когда он всунул мне в руки тряпку и жестянку с воском для полов. – Вы должны отполировать пол гимнастического зала.

@темы: Westron Wynde, Тайна Тэнкервилльского леопарда

15:39 

Все-таки неделя была какой-то нелегкой.
Перевод несчастного "Леопарда" еле идет, и я виню в этом только себя. Могла бы за неделю и две главы сделать по-хорошему, а я, дай бог, в выходные выдам очередную главу. Сижу, зеваю, отвлекаюсь при каждом удобном случае. Перечитала вон даже "Ундину Чаячьего мыса" Ольги Новиковой, получила большое удовольствие.
Вот поразительно! Мне нравится просто это читать, наверное, потому что у нее потрясающе выписаны и Холмс и Уотсон. И хоть это не слэш, и даже вроде намека на него нет, но настолько живые и трогательные отношения, что порой просто дух захватывает и кажется, что эти ее рассказы гораздо более глубокие, чем кажутся на первый взгляд.

Отложила я в сторону "В лесах" Мельникова-Печорского, которую читала, поскольку уж больно загорелась мыслью насчет Дойля. Сегодня получу заказ со "Старком Манро", а пока решила подойти к делу со всей серьезностью и взялась за биография Дойля. Чтобы хотя бы приблизительно знать предмет и понимать о чем идет речь. Читаю Чертанова "Артур Конан Дойл" из серии ЖЗЛ.
Наверное, отмечу некоторые моменты.
Когда читала небольшой обзор семейной истории Дойла, то снова появилось какое-то странное ощущение, какое было у меня и тогда, когда читала о Верне. Как будто все они связаны в один большой узел и все там будто кем-то предусмотрено. Семья Дойла, вернее, больше, семья его отца, чем то напомнила мне как раз о Верне. Ну, во-первых, тут тоже были художники, а потом...
Ну вот, вроде я уже немало прочла о разных наследственных чертах Верне, которые , видимо , перешли к их великому потомку. У Дойлов же по наследству передавалась вот какая фамильная черта - делать одну работу для денег, а другую - для души. Подобное имело место и в биографии его дяди, и отца.

Далее автор местами непосредственно цитирует "Письма Старка Манро", описывая, к примеру, мать Дойла, что говорит о том, что этой книге в плане достоверности можно более или менее доверять.
Ну и еще по ходу дела поняла, что детство Дойла также возможно, не было безоблачным при наличии неуравновешенного отца. Мэри Дойл попросила знакомую Мэри Бартон на время взять мальчика к себе и четыре года Артур провел вне дома, вдали от, видимо, жестокого к жене и сыну отца.
Продолжение следует))

@темы: Конан Дойль

11:33 

Таки вроде нашла, где я чего добывала



from the play "Variation on a Theme."



Из "Секрета ШХ"



с Джоан Полурайт в спектакле Rosmersholm.
(Joan Plowright, playing Rebecca West, and Jeremy Brett, playing John Rosmer, in a scene from Ibsen's play 'Rosmersholm' during rehearsal at Greenwich Theatre.)



B in 1992 visiting with a few lucky members of the Sherlock Holmes Society of St. Charles. This was when JB had a brief promo tour of America for PBS Mystery, which showed Granada's Sherlock Holmes in the States.

@темы: Джереми Бретт

22:31 

Когда-то давно скачала с ю-туба. Сейчас там найти уже не смогла. Потому что сложно найти клип с простым названием Sherlock Holmes))

Наверное, его можно назвать "Вехи большого пути" Правда, титры мелькают слишком быстро. Но я решила пусть будет



@темы: клип, Шерлок Холмс

01:12 

Недавно досмотрела таки 3 и 4 сезон сериала "Ларк Райз". Оба сезона с субтитрами. С озвучкой это смотреть невозможно , особенно после Культуры. Все ждала и верила, что они все-таки переведут, не понятно, что их остановило, ну в общем проехали. Мне понравилось и с субтитрами)



А сейчас немного расскажу о самом сериале. Ну, во-первых, наверное, я его сначала увидела все по той же Культуре. Запала почти сразу. Чтоб далеко не ходить, немного сюжета.
Ну, во-первых, не стоит думать, что это вот что-то из жизни "дна", про беспросветную жизнь английского крестьянства.
Да, бедняки. Да, это обычная деревушка. Но при всей их бедности язык не повернется назвать этих людей несчастными. Итак,Англия, ХIХ век, деревушка Ларк Райз. Одни из главных действующих лиц семейство Тимминсов, и на мой взгляд, эта супружеская чета - одна из самых романтических пар английских сериалов. Для наглядности клип про Эмму и Роберта Тимминсов




И какие это гордые люди - эта семья деревенского каменщика. - Чтобы не случилось, куда бы мы не попали, помните, мы - Тимминсы, - говорит детям Роберт. При самой тяжелой ситуации его не так просто уговорить принять помощь от таких же небогатых соседей. - Роберт, я все могу рассказать о твоей гордости, она как ребенок в нашем доме, - говорит ему жена, - но не заставляй меня выбирать между ней и моими детьми.

Но я забегаю в конец, совсем как доктор Уотсон. А начинается все с того, что после рождения пятого ребенка Эмма Тимминс отправляет старшую дочь, Лору, в соседний городок Кэндлфорд, типа, "в люди". Совсем как Ваньку Жукова. Но это такие заработки, на которые можно попасть только по блату. Так и есть, Лора будет работать на почте, которой руководит Доркас Лейн, родственница ее матери



В этой роли Джулия Савалья. Может, кто-нибудь помнит ее по роли ветреной Лидии в "Гордости и предубеждении" 1995 года. Здесь она ирает полную противоположность Лидии. Доркас Лейн - мечта, а не начальник. Понимающая, любезная, мудрая. Почта - сосредоточение всего самого интересного в Кэндлфорде и все идут к мисс Лейн за советом. И она решает все проблемы своих земляков.... порой вот таким образом : - Пожалуйста, успокойтесь и давайте выпьем чаю с пирогом. Пирог моей служанки Зиллы - моя единственная слабость) А потом оказывается, что этих слабостей у мисс Лейн не так уж мало



Теперь еще очень интересный момент с переводом. Оригинальное название "Lark Rise to Candleford" . И по телеку и на пиратской кассете, что я когда-то купила название было "Ларк райз против Кэндлфорда", что казалось вполне логичным, потому что одна из главных тем сериала это противостояние городка Кэндлфорд и соседней деревушки Ларк Райз. Но ведь ларк-то это жаворонки)) и начались фантазии. Следующий вариант перевода был "С жаворонками в Кэндлфорд" Это, явно, фантазия, но можно было бы понять, так как все начинается как раз с отъезда Лоры в Кэндлфорд. Но дальше - больше и лицензионный диск назывался



Ну, логично - раз жаворонки, значит, чуть свет. Не важно, что это название деревни)

Сериал очень уютный, он пронизан добротой и человеческим теплом. Жители деревни горой стоят друг за друга и кажется, что и дети там общие - чужого ребенка приютят и накормят так же, как и своего.
Один из моих любимых персонажей - отец Лоры.

Заметила, что амплуа семьянина, прекрасного мужа и отца уже утвердилось за исполнителем этой роли Бренданом Койлом. Его Роберт Тимминс - замечательый отец. Как мудро он объясняет Лоре, что она и ее возлюбленный совершенно разные люди: - Ты не мыслишь жизни без этих полей, а у него те же чувства, когда он шагает вперед по дорогам.



А рядом с Тимминсами живут добрая пасечница Квини Тарелл со своим непутевым мужем

и беспечная миссис Арлесс, готовая потратить свой немудренный месячный доход на бочонок пива или огромную порцию мяса.



В городке свой круг общения - прежде всего это почта мисс Лейн,


к которой частенько заглядывает местный сквайр


Я могу еще долго говорить о достоинствах сериала, который лучше, конечно, посмотреть своими глазами. Очень рекомендую.

А напоследок вот такая замечательная практически народная песня


@темы: кино

15:33 

Какое-то непонятное настроение... Не то тревожно как-то, не то даже муторно и не пойму с чего и вроде даже напиться хочется...
Вспомнила, что Аполлон - убийца тьмы. А по ассоциации с Аполлоном сразу вспомнилась Древняя Греция и одна из моих любимых книг

"Он жил на огромном Конском поле, внизу в долине. С крыши дворца я часто смотрел, как он нюхает ветер, треплющий его гриву, или прыгает на своих кобыл... И только в прошлом году видел, как он бился за свое царство: один из придворных, увидав издали начало поединка, поехал вниз к оливковой роще, чтобы смотреть поближе, и взял меня на круп своего коня. Я видел, как громадные жеребцы рыли землю передним копытом, выгибали шеи и кричали свой боевой клич - а потом бросились друг на друга с оскаленными зубами... В конце концов проигравший упал. Царь Коней фыркнул над ним, потом вскинул голову, заржал и пошел к своим женам. Он не знал узды и был дик, как море; даже сам царь никогда не перекинул бы ноги через его спину. Он принадлежал богу.

Я любил бы его и за одну его доблесть, но у меня была и другая причина: я думал, что он мой брат."

Мэри Рено. Тезей

Ну и раз уж я вспомнила Тезея...


@темы: цитаты

11:28 

Небольшая подборка фотографий







Видимо, фотка с той же вечеринки, откуда уже были фотографии





Ну, это вот видимо довольно редкая фотография почти седого Джереми









Манчестер 1994


Там же

@темы: Джереми Бретт

17:10 

Сегодня день рождения сэра Артура Конан Дойля. К сожалению, ничего сильно адекватного по этому поводу не напишу. Я упоминала тут на днях про несколько шерлокианских видео и хочу по поводу этой даты приложить одно из них



В комментариях Баринга Гоулда как-то напоролась на фразу Кристофера Морли о Дойле что-то вроде "Мы говорим, что он посвящен в рыцарское звание, но правильнее было бы назвать его святым."

****

А еще в этот день 18 лет назад ушел мой отец. Помню, что машинально тогда сказала себе: А сегодня день рождения Конан Дойля... И с тех пор мы связаны еще и вот так.

@темы: Конан Дойль

02:12 

Как сказал герой фильма "Мужчина и женщина", бывают воскресенья, которые приносят слишком много боли...

URL
11:02 

Тайна Тэнкервилльского леопарда. Глава 2

Глава 2

- Вы охотитесь, мистер Холмс?
Вопросу, который задал мне бывший фельдмаршал Индийской армии ее Величества сэр Френсис Ффэрли-Финч, теперь ведущий жизнь гражданского лица и всей душой ненавидевший ее, явно не доставало энтузиазма. Судя исключительно по внешнему виду, я не оправдал надежд.
Мой ответ вполне подтвердил его теории.
- На гадких утят, - ответил я.
«Гадкий» было для них самое подходящее слово. Последний раз это происходило несколько лет назад в поместье отца Виктора Тревора , в Донифорпе, в Норфолке. Охота на уток была бы отличной, если бы там были какие-то утки. В конце этого печального дня, проведенного среди болот, когда мы то шлепали по грязи, шагая по топким низинам, то затаившись ,лежали, пытаясь выследить дичь, наша добыча была такова, что даже самый оптимистичный охотник сказал бы, что это весьма жалкое зрелище. Даже кухарка косо взглянула на наши трофеи.
Но, вероятно, маршала это бы в любом случае не впечатлило. Он думал о более крупной добыче, нежели дикие утки.
- Утки, ах, ну да, - задумчиво произнес он, словно бы упустил из виду, что бывают создания и меньше тигров.– В прошлом сезоне были отличные куропатки. Вы…?
И вновь его вопросу явно недоставало заинтересованности, хотя он и был столь же вежлив, что и первый. Что я мог сказать?Найти в центре Лондона шотландскую куропатку было столь же маловероятно, как и найти леопарда на Пиккадилли, к тому же живого. «Славное двенадцатое», как называют этот день охотники на куропаток, проходило мимо меня, не причиняя ни малейшего волнения круговерти моих занятий и перепалок с квартирной хозяйкой по поводу платы за квартиру. Лучшей добычей, которой я мог похвастать, был голубь, да и то только потому, что вздумал испустить последний вздох на моем подоконнике.
- Нет, - ответил я, решив, что должен сейчас сохранять лицо.– Моя работа не позволяет мне уехать из Лондона.
- Ах, да, ваша работа.
Он говорил так, точно знал, о чем говорит, хотя он явно мало понимал, в чем собственно состояла работа детектива-консультанта.Особенно, принимая во внимание, что сегодня моя работа это уже нечто большее, чем просто «консультация». Мне приходилось вмешиваться в ход этого дела более решительным образом, чем мне бы того хотелось. Однако, нужда заставит, когда нужно платить за квартиру и последний мой нормальный обед превратился уже в полузабытое воспоминание.
- Вы работаете с полицией?
Он хотел это знать, и было совершенно очевидно, что мне придется ввести его в курс дела.
- Неофициально, маршал. Но вы же понимаете, что рано утром здесь умер человек.
- Это всего лишь один из младших стюардов.
Я невзлюбил этого джентльмена с той минуты, как вошел в комнату. Подобные замечания лишь еще более усилили мою антипатию.
- Тем не менее, это человек, - повторил я.- Что вы можете мне о нем сказать?
Настал мой черед задавать вопросы без особого энтузиазма. То, что этот разговор вообще имел место, было абсурдной формальностью. Задавать вопросы об обслуживающем персонале Главе правления Тэнкервилльского клуба было все равно, что просить Ее Величество вникнуть в особенности характера сына углекопа.
Не надо быть гением, чтобы понять, что он был выбран на этот пост вероятнее всего потому, что обладал самым высоким воинским званием в этом заведении. И если его мало привлекала административная сторона этой роли, то звание респектабельного официального представителя клуба , явно, вдохновляло.
- Ну, он был молчалив и прекрасно справлялся со своими обязанностями, - рассеянно произнес фельдмаршал. – Члены клуба на него не жаловались.
Если бы такие жалобы были, то, возможно, тогда этому несчастному удалось бы избежать столь ужасного конца. Всего и нужно то было – один рассерженный член клуба, требующий уволить стюарда.
- Харди, кажется, так его звали, - рассеянно продолжал маршал. – Я знавал когда-то одного Харди, в Индии. Странный был малый. Постоянно выходил к завтраку в котелке.
- Того, кто здесь умер, звали Майкл Хардинг, - сказал я, возвращая его из воспоминаний в реальность. – Сколько он работал в клубе?
- Не долго. Полагаю, месяц или два.
- Кто его назначил?
- Должен бы бригадир Бёрнли.
- Должен бы? – переспросил я.
- Он умер, бедняга. Авитаминоз , наконец таки, свел его в могилу. Пару недель назад. Прекрасный офицер, хотя он не мог прострелить дыру в лестнице на расстоянии свыше десяти ярдов.
Мимоходом я поразился, как такой человек попал в армию, не говоря уже про Тэнкервилльский клуб. Либо он любил встречать своих врагов лицом к лицу, либо кто-то стрелял вместо него.
- Кто сейчас ведает назначениями на должности в вашем штате? – спросил я.
- Господи, да любой, пока мы не подыщем кого-нибудь, кто пожелал бы выполнять эту роль.
- Так ни у кого не возникнет вопрос, почему вы меня наняли?
- Нет, - нечетко произнес он, и это навело меня на мысль, что вероятно при этом удивленно приподнимется не одна бровь. Многовато для того, чтобы проскользнуть сюда незамеченным.
- Возвращаясь к мистеру Хардингу, - сказал я, - как вы объясняете его гибель?
Фельдмаршал пожал плечами.
- Несчастный случай. Такое случается.
До поры до времени я решил ничего на это не отвечать.
- А отметины на теле?
Он помолчал.
- На него напали на улице. Много раз видел, как такое случается. Смертельно раненный, он дотащился до клуба, зашел внутрь и здесь скончался.
Либо он считал меня не особо умным, либо искренне верил в то, что только что сказал. Я видел тело. Покойный Майкл Хардинг не в состоянии был дотащиться куда бы то ни было с вырванной гортанью и головой, прикрепленной к телу лишь жалкими лохмотьями кожи.
Но в любом случае пора было дать фельдмаршалу понять, какова ситуация.
- Со всем уважением,сэр, - начал я, добавив к своему тону нотку надменной презрительности, которую обычно приберегаю для тех, кто смотрит на кровавое убийство как на некоторое неудобство, мешающее ровному течению их спокойного существования, - лучше бы вам отнестись к смерти этого человека с большей серьезностью. У Скотланд Ярда есть веские основания подозревать в этом преступлении одного из членов Тэнкервилльского клуба, и в этом случае, сэр, вы покрываете убийцу.
Наконец, я получил ответ. Фельдмаршал сэр Френсис Ффэрли-Финч выпрямился в своем кресле и смерил меня недружелюбным взглядом. Он сбросил с себя свой апатичный вид и теперь я видел перед собой военного человека, требующий беспрекословного подчинения младших офицеров, как на поле битвы, так и за его пределами.И тем не менее, теперь был мой черед сохранять полную невозмутимость.
- Послушайте меня, молодой человек, - сказал он сурово. – Членов Тэнкервилльского клуба не в чем упрекнуть. Это немыслимо, нет, более того, невозможно, чтобы один из них совершил подобное злодеяние.
- Значит, вы допускаете, что это было убийство.
- Совершённое неизвестным или неизвестными, - признал он.
- И этот неизвестный фактор как раз беспокоит инспектора Лестрейда.
Я упомянул его имя, чтобы закрепить свой авторитет, подтвердить полномочия и напомнить фельдмаршалу, почему я здесь. Будучи не в силах продвигаться вперед через официальные каналы, Лестрейд был вынужден – я намеренно употребляю это слово, ибо он явно, был от этого не в восторге – просить меня, практически постороннего человека, наняться на работу в клуб и выведать , что за всем этим кроется.
После нашего визита в морг он отверг эту идею, когда я выдвинул свою теорию о смерти Хардинга, но к тому времени я был уже слишком заинтригован, и, забыв об осторожности, горел юношеским энтузиазмом докопаться до сути этой загадки. Мы расстались – Лестрейд ушел, думая о своих опасениях, а я – о своей цели, и уже через час предпринял кое-какие действия, прежде, чем идти в клуб в качестве скромного претендента на место стюарда.
Лестрейд считал, что я никому не известен, но это было не совсем так. Не то что бы я вызывал какое-то волнение среди преступного мира, омрачавшего на тот момент жизнь нашего города, но кое-кому было уже знакомо мое имя.
Когда у вас есть делающий карьеру старший брат, выполняющий бог весть какую работу и занимающий какую-то таинственную должность в столь же таинственном правительственном департаменте, то тут же распространяется весть о существовании младшего брата, у которого есть голова на плечах и довольно запоминающееся имя. Мистер Холмс был достаточно не приметен, но только не Шерлок. Одна случайная встреча и я буду опознан быстрее, чем вы успеете сказать «Джон Пиль».
Поэтому я немного изменил внешность на время своего пребывания в клубе. Волосы, которые обычно я зачесываю назад, я, разделив посередине пробором, густо смазал жиром, что придало мне вид елейного офисного клерка. Этот образ довершили дешевый твидовый костюм и роговые очки с простыми линзами.
Я бы еще добавил усы или бакенбарды, чтобы слегка походить на человека с сомнительной репутацией. Но так как круг моих обязанностей предполагал, что я буду работать в непосредственной близости с другими людьми, фальшивые бороду и усы не могут не заметить. Так как за такое короткое время я не успел бы отпустить собственные усы – есть пределы даже моим возможностям – то придется оставаться гладко выбритым в надежде, что никто не заметит смутное сходство глаз, которое есть у братьев, даже если во всем остальном они совершенно не похожи.
Я смотрел в зеркало на это странное существо с его поникшими плечами и опущенными вниз уголками рта и тут же подумал об имени. К сожалению, я больше не мог называться Шерлоком. Если верно то, что человек свыкается со своим именем, и оно становится его второй натурой, то отбрасывая свое, хоть и на время, я отказывался, таким образом, и от самой своей личности. До поры до времени она будет пребывать лишь у меня в уме, и мне будет не хватать этого человека, уверенности, с которой он бродил по городу с ожогами от кислот на пальцах, с выражением превосходства на лице и полным отсутствием денег в карманах. Теперь же я был непонятливым, скромным и безобидным Генри Холмсом.
Я уже презирал этого малого.
Однако, у него было одно преимущество над его тщеславным двойником: его незаметность. Я три раза прошел мимо Лестрейда и он так и не понял, кто я такой. Когда я открылся ему, он был поражен и признался, что принял меня за бездельника, от которого нельзя было ждать ничего хорошего.
Инспектор дал мне последние инструкции - к кому мне следует обратиться по поводу моего назначения, и вновь предостерегал меня быть осторожным и не рисковать – и мы разошлись, чтобы заняться каждому своим расследованием. В случае, если у меня появится какая-то информация, я должен был оставить записку в маленькой табачной лавке на Жермин-стрит. По словам Лестрейда, у него была договоренность с ее владельцем, что я спрошу «Особую судейскую смесь Джеймса» , оставлю записку и уйду.
Мне казалось, что заключать такое соглашение было довольно легкомысленно, но Лестрейд заверил меня, что в прошлом это неплохо срабатывало. Я спросил его, сколько раз уже это было, на что он ответил, что это будет первый. Как выяснилось, своей уверенностью в эту схему он был обязан тому факту, что у хозяина лавки имелось несколько своих скелетов в шкафу, на которые инспектор готов был закрыть глаза, в ответ на небольшое сотрудничество.
У меня были сомнения. Если владелец этой лавки был столь уступчив, то мои послания легко могут оказаться у любого, кто будет достаточно щедр и будет готов заплатить за пособничество. Однако, пока я не придумаю ничего лучшего, придется удовольствоваться этим.
С этим инспектор ушел, пожелав мне удачи и выразив искреннюю надежду на то, что вскоре он получит от меня весточку. Что до меня, то я надеялся, что покину это заведение еще до этого. Моя последняя попытка проникнуть в преступный мир, по крайней мере, позволяла мне высоко держать голову; жизнь артиста мюзик-холла, возможно, и не была слишком завидной, но , по крайней мере, никто не ждал, что я буду выполнять все капризы клиентов.
И плата там была выше: с моими расходами на три шиллинга в неделю далеко не уедешь. Единственный положительный аспект моей новой роли это то, что я смогу жить и питаться в самом заведении. С другой стороны, это означает, что мне, вероятно, не придется много отдыхать, так как находящейся под рукой прислуге может быть отдано приказание в любое время дня и ночи.
Вот почему я сидел возле старого усатого фельдмаршала в комнате, набитой шкурами животных, лисьими головами, чучелами птиц и невероятно большой щукой, висевшей в стеклянном футляре над головой этого джентльмена. Если его отношение к делу было характерным для всех членов клуба, то я понимал, почему Лестрейд был в отчаянии. Этот человек даже не пытался говорить уклончиво, ему было просто все равно.
Если я и узнаю что-нибудь о смерти Хардинга, то уж явно не у Ффэрли-Финча. Ради Лестрейда и во имя справедливого возмездия за убитого я надеялся, что смогу достичь больших успехов. Время покажет.
Однако, сейчас маршал потерял ко мне интерес. Что-то занимало его ум и ,судя по тому, как его взгляд вновь и вновь возвращается к подставке, где стоят графины с вином, он жаждал, чтобы я ушел и он мог в одиночестве выпить пару бокалов.
- Вы будете вести себя осмотрительно? – спросил он.
- Естественно. Вы никому не расскажете о причине моего присутствия здесь?
- Конечно, нет. Не хочу расстраивать членов клуба.
Это был странный мир, где ужасная смерть могла остаться незамеченной, но тайный соглядатай мог представлять причину для тревоги.
- Вам прежде случалось быть в услужении? – спросил маршал, на мой взгляд, несколько встревожено.
- Нет, - сознался я. – Но мне знакомы эти обязанности и я не боюсь тяжелой работы.
И это было правдой. Я всегда утверждал, что чтобы хорошо сыграть роль, надо полностью вжиться в нее. Ждать у стола и подавать напитки с такой же готовностью, как щенок подает шлепанцы своему хозяину, - это как раз то, чем Генри Холмс и занимался всю свою жизнь. Я слышал, как гордый Шерлок шепчет мне на ухо, как это все унизительно, но , если он хотел распутать эту тайну, то он должен принять такое положение вещей. Я твердо поставил его на место и покорился своей участи.
Кажется, это удовлетворило маршала, который позвонил и с каким-то неясным жестом и еще более непонятными словами, что на кухне обо мне позаботятся, сказал, что наш разговор окончен. Вскоре появился стюард, и меня выпроводили за дверь.
После чего этот малый окинул меня взглядом, в котором явно читалась неприязнь.
- Новенький, да? – спросил он.
- Меня зовут Холмс. Генри Холмс.
- Джеймс Кэмпбелл, - сказал он в ответ. – Вы что-нибудь смыслите в стряпне?
Это было не совсем то знакомство с моей новой жизнью, которого я ожидал. Я предвидел, что столкнусь с настороженностью, но не ожидал открытой враждебности. Если его коллеги отнесутся к моему назначению с таким же недовольством, то мне здесь придется нелегко.
А этот темноволосый стюард с угрюмым взглядом ждал ответа.
- Боюсь, что, нет, - правдиво ответил я, так как не считал, что моя попытка вскипятить воду, в результате которой я прожег в кастрюле дырку, делает меня шеф-поваром.
Он чертыхнулся.
- Только этого не хватало, - сказал он. – Еще один вечер мистера Уорбойса и его отварной баранины.
- Мистер Уорбойс – повар?
- Муж кухарки. У миссис Уорбойс снова расстройство желудка.
Явно, здесь лучше было бы не есть. Мне и без того было достаточно приключений, чтобы еще рисковать своим здоровьем.
- Ну, - сказал он, раздраженно хмыкнув,- мне следует представить вас другим. Ведь вы же не относитесь к числу этих ни на что не годных бездельников, мистер Холмс?
Я покачал головой.
- Хорошо. Потому что здесь вас заставят работать до седьмого пота и заездят до смерти.
Учитывая судьбу моего предшественника, я буду надеяться, что это утверждение не окажется пророчеством.

@темы: Тайна Тэнкервилльского леопарда, Westron Wynde

15:39 

Сегодня фейсбук принес кое-что новенькое

Ну во-первых, на ютубе появился "Макбет" 1960 г с Джереми в роли Мальколма. Качество, правда, VHS, но это же раритет, так что рекомендую



И еще фотка, может, и известная, но хорошего качества и с пояснительной надписью)



In today's Daily Mail an insert celebrates the 'Most Glamorous Royal Wedding of all.' May 6th 1960 between Princess Margaret and Anthony Armstrong Jones. Jeremy and Anna were on the guest list.
'there did seem to be a somewhat rigid demarcation line between - if you will pardon the expression, I use it only because it strikes me as apt - the Gentlemen and the Players. Under Players, I classify the actors and the other creative artists, all of whom were ushered through the Poet's Corner door. That way came Mr Noel Coward, looking more royal than any duke. In Poet's Corner were placed Mr Armstrong Jones's former girlfriend Miss Jacqui Chan, the actress Anna Massey (wearing the brightest hued outfit of them all, a livid lime green which set off her red hair) Sir Michael and Lady Redgrave, and Mr Peter Hall with wife Leslie Caron.'
There is no mention of Jeremy but he was there as this picture provides evidence for their arrival. By courtesy of Rex Features.

@темы: Джереми Бретт

16:34 

Кое-какие заметки о докторе Уотсоне



аноним спросил(а):

Just seen your post about what Holmes saw in Watson, but what did Watson see in Holmes?


a-candle-for-sherlock ответил(а):

I mean, Watson himself has more than a bit to say on the subject. But I would say:

Watson was depressed and anxious and lonely. Holmes is enthusiastic, he’s eager, he’s brilliant, he’s unselfconscious; he talks to Watson the way you talk to a friend from the moment he sees him. He’s a mess. He forgets to eat. He needs picking up after. He makes Watson feel better about his own messy existence.

He’s passionate and principled and anarchic and endlessly unexpected. He is mysteries within mysteries. He’s BEAUTIFUL.

He notices Watson; respects Watson. He wants him around. He teases him and praises him. He pays attention to him, plays for him when he’s weary, takes him out, tucks him up, walks with him, begs for his company in everything.

He looks after Watson, grounds him. He talks about him constantly as “my boy, my dear doctor, my Watson,” and someone who calls you “mine” is a revelation to someone as alone in the world as John Watson.

He is chaotic. He undermines the prevailing opinion of society by not giving a damn about it. He pursues what fascinates him, fights for what matters to him, and thumbs his nose at anyone who expects his respect for their position alone. He looks at everything upside down and sideways. He makes the world seem less bound to be the way it is. He gives Watson a new life that’s less about solid career choices and more about magic, at a time when the world had started to seem terribly, crushingly unmagical.

He trusts Watson. He believes in Watson in all the ways he needs most to be believed in: that he is a good man, a decent man, a brave and a capable one, a good doctor and a friend. He believes in other things, things that Watson might have lost sight of somewhere in Afghanistan–justice, kindness, mercy, an underlying love evident in the loveliness of the world. People looking out for people just because they can.

He’s tenderhearted; he blushes and tears up when he’s praised, asks forgiveness when he fails, starts to shake when Watson’s wounded. He gets depressed, and lonely, and admits it; he tells Watson when he needs him.

He makes beautiful things; music and truth. And he loves, could love, no one else in the world as he loves John Watson.


witch-lock
The thing those who wish to undermine or diminish the depths of the relationship between Holmes and Watson are wont to forget is: Watson is integral. He’s the narrator; the one who allows the story to be. Without Watson, there is no Holmes as we know him. Without Holmes, Watson has no story to tell. Their lives are inextricably twined throughout history. These two men are linked at such a core level that it has become that one cannot be without the other. Without Watson, all that remains for Holmes is the 7 percent solution. Without Holmes, Watson has no stories to tell. There is no story without the both of them, together.

The connection these two characters have shared throughout time is nearly unparalleled. They exist alongside timeless duos that have captivated us for years upon years; duos such as Romeo and Juliet, Achilles Patroclus, Elizabeth and Darcy, Cupid and Psyche, Lancelot and Guinevere, and other pairings immortalized in time. Holmes and Watson maintain their place amongst them, for who knows Watson without the detective, and Holmes without his Boswell? And born from their dynamic we have known new duos that are iconic in their own right.

This is a story that has never stopped being told, a story that for some reason has lived on in the world. What reason, then, have the words of Doctor Watson about the life shared with his bohemian friend captivated us so? Why through his eyes have we grown to love this detective so reverently and made him immortal? What about his narratives have created such affection within us? What was it we collectively read in between the lines of Watson’s adventures, to endear ourselves to them so?

There is a reason countless adaptations search for the heart of Holmes. It is indeed there, you can see it illuminated in each line of the stories Watson’s tells. The story is their’s. Wether solved or left cold, cases reach a conclusion. Clients take their leave and new ones arrive. Mysteries and adventures pass, separation is fleeting, and one thing always remains.

Holmes and Watson will always return to Baker Street; wives and falls will come, but to 221b these men will make their pilgrimage. There in those rooms they forever remain. Always, #sherlockholmeslives means #johnwatsonlives. Always, “Here dwell together still two men of note. Who never lived and so can never die . . . Here, though the world explode, these two survive.”

@темы: Джон Уотсон, исследования

21:44 

Тайна Тэнкервилльского леопарда. Глава 1

Опыт учит нас, что главная причина всех бедствий, от которых страдает человечество, заключается в любопытстве.
Меня оно привело к двери ничем не примечательного морга одной из самых скромных лондонских больниц. В этом помещении, облицованном плиткой, стоял тяжелый запах запекшейся крови и свежесваренного кофе; первый исходил от покрытого простыней трупа, лежавшего на низком столе, а последний – из чашки, которую держал в руках присутствующий здесь доктор. В этой сцене было что-то жуткое, впрочем, так же, как и в той тайне, что привела меня сюда в этот январский день 1878 года.
- Мистер Майкл Хардинг, - сказал инспектор Лестрейд, который смотрел на покрытые простыней останки, низко опустив голову. – Или, по крайней мере, то, что от него осталось.
Полицейский хирург, пожилой человек в очках с толстыми стеклами, растрепанными седыми волосами и слегка нервными манерами, даже не пытался предложить нам свою помощь и открыть лицо несчастного джентльмена. Так же, как и его помощник, темноглазый молодой человек с усами, сидевший на табуретке возле умывальника и методично жевавший печенку с беконом, лежавшую на металлическом подносе, которую он нарезал при помощи скальпеля. Я предположил, что фарфор трудно было найти в этом уединенном уголке больницы, ибо никто бы не стал пить чай из стеклянной плоскодонной фляги, если бы под рукой была чашка.
Добавить к этому еще довольно большого черного с подпалинами пса, жующего в углу кость, настороженно наблюдая за нами, и вас не удивит моя полная уверенность в том, что мои сомнения были небеспочвенны. Меня заманили сюда, пообещав довольно необычное дело, и я явился, но лишь для того, чтоб оказаться в обществе людей, настолько равнодушных к зрелищу ужасной смерти, что это не заставило их отказаться от своей трапезы, и превративших оказавшиеся под рукой хирургические инструменты в импровизированные столовые приборы. Оставалось только надеяться, что еда пса была приобретена у почтенного мясника, а не принадлежала какому-то несчастному, сошедшему в могилу без значительной части ноги.
Но в этом деле Лестрейд почему-то был более брезглив и вежливо вывел полицейского хирурга , доктора Уорвика, из его летаргии с тем, чтобы тот снял покров с покойного мистера Хардинга. Тот подчинился, и мы уставились на совершенно изувеченный труп.
Когда я в последний раз имел сомнительное удовольствие лицезреть перед собой мертвое тело, оно принадлежало старику, бывшему некогда артистом на трапеции, который разбился насмерть, совершив перед тем целый ряд убийств в театре Хокстонского Ипподрома. Ранения были достаточно жестокими, чтобы изменить его почти до неузнаваемости. Мы были избавлены от мрачного упрека, который всегда таится в застывшем взгляде умершего, пока кто-нибудь милостиво не закроет навеки его глаза. В увядших чертах его лица мы не смогли распознать следов мучительной агонии, появившихся на нем в минуту падения. Нам удалось быстро прикрыть тело и не видеть обломков костей, выступавших сквозь распоротую кожу, или разбитых зубов, скрытых за окровавленными губами.
В этот же раз провидение не избавило нас от подобного зрелища. Покойный Майкл Хардинг, молодой человек лет двадцати, встретил свой конец, ясно осознавая, какая его ждет судьба. Глаза были все еще открыты, но взгляд теперь был затуманен смертью и направлен куда-то в небо, словно он безмолвно взывал к творцу быстрее отпустить его душу на волю. Был виден оскал его зубов, на губах запеклась кровь, а на левой щеке виднелся мазок крови, вытекшей у него изо рта.
На лицо было страшно смотреть, но еще более ужасным был вид его горла, или, вернее, того, что от него осталось. Оно чем-то было разорвано пополам с такой силой, что голова и туловище теперь были соединены друг с другом лишь кожей и волокнистыми сухожилиями. Кровяные сосуды безжизненно висели, словно праздничные ленты после дождя. Часть трахеи отсутствовала, вырезанная чем-то настолько острым, что она была вырвана одним ударом. И что бы это ни было, этим оружием также была сломана спина и две ее разрубленных части теперь находились под странным углом по отношению друг к другу.
Заставляя себя смотреть на обнаженный торс и не обращать внимания на разрезы, сделанные уже во время посмертного обследования тела, я увидел, что все оно было покрыто большими царапинами, как будто кто-то раздирал и взрезал его плоть. С торса эти отметины переходили и на его руки и заканчивались одним большим разрезом на тыльной стороне его правой ладони. Выше, на запястье на багровой плоти виднелись пятнышки порезов, и ту же самую картину можно было увидеть на другой руке.
Если поверить тому, что сказал мне Лестрейд, то этот несчастный был до смерти растерзан леопардом. Что было достаточно редким случаем, но поскольку это случилось в респектабельном клубе в центре Лондона, и леопард, о котором шла речь, уже некоторое время был мертв, то мой интерес к этому делу естественно возрос. Как я и сказал, всему виной любопытство.
- Скверно, да? – размышлял вслух Лестрейд.- Я, конечно, слышал рассказы о несчастных, которым перегрыз горло какой-нибудь дикий зверь, но и помыслить не мог, что увижу это на Пиккадилли.
Где-то сзади ассистент громко рыгнул. Я почувствовал, как мои внутренности сжались, и попытался подавить подступающую к горлу тошноту.
- О, но он умер вовсе не от этого, - беспечно заметил полицейский хирург.
Лестрейд ошеломленно уставился на него.
- Вы хотите сказать, что с вырванной трахеей он как ни в чем не бывало прогуливался по Лондону? Что вы пытаетесь сказать мне, доктор? Что он имел неосторожность быть задавленным какой-нибудь повозкой?
- Как же тогда он умер, доктор Уорвик? – спросил я.
Доктор вопросительно посмотрел в мою сторону.
- А вы…?
- Племянник Главного Констебля, - быстро ответил Лестрейд, прежде, чем я успел открыть рот. – Троюродный, со стороны мужа сестры жены брата его матери.
Я понял, что инспектор не хотел, чтобы этот любознательный малый узнал настоящую причину моего присутствия здесь. После того, как я дал ему разгадку всех таинственных убийств в мюзик-холле, что, как я узнал из «Дейли телеграф», он полностью приписал себе, Лестрейд обратился ко мне с предложением , чтобы время от времени я оказывал ему неофициальную помощь в качестве детектива –консультанта. Я согласился, и он, не долго думая, сообщил мне о своих нынешних трудностях.
Если у меня и были какие-то предчувствия, что я готов пойти на поступки, унижающие мое достоинство и мое искусство наблюдательности и дедукции ради прославления других, то они тут же были отброшены ввиду особой необычности этого дела и того факта, что Лестрейд был настолько щедр, что в минуту нужды оказал мне финансовую помощь. У меня в кармане все еще находились остатки от его двух фунтов, суммы намного превышающей тот разумный предел, который он мог позволить себе предложить безответственному молодому человеку, имеющему склонность жить не по средствам.
Я решил отплатить ему тем же, так как старая мудрость, что «в долг не бери и не давай» актуальна сейчас, как никогда. Теперь я чувствовал себя обязанным помочь ему, ведь он, вероятно, на несколько вечеров будет лишен сытного ужина. Это никуда не годится. Я собирался ответить ему на его любезность, когда смогу, даже если мне придется выпрашивать деньги у своего старшего брата – такое унижение личного достоинства, на которое я готов пойти лишь в особо серьезных случаях. А между тем, я надеялся, что мое финансовое положение улучшится каким-то иным способом, избавив меня от необходимости прибегать к таким мерам.
Размышляя таким образом, я решил, что не буду возражать инспектору на людях, поэтому столь беспечно согласился на временное родство с одним из его начальников. Я был не вполне уверен, что такое дальнее родство, как он описал, заслуживает особого внимания, поэтому разумно не дал полицейскому хирургу возможности задавать мне слишком много вопросов.
- Главного Констебля? – переспросил доктор Уорвик. – Вы хотите пойти по его стопам?
- Да, что-то вроде того, - сказал я. – Хотя я нахожу вашу работу гораздо более интересной, доктор, вот почему я попросил инспектора Лестрейда позволить мне сопровождать его сегодня. Надеюсь, я не слишком вам помешаю.
Искусство лести – это мастерство, которое надлежит развивать, ибо с его помощью можно добиться потрясающих результатов даже от самых неприятных субъектов. Справедливости ради следует отметить, что доктор Уорвик прямо таки расцвел от похвалы. Он поднялся, поправил очки и его старые глаза так и засияли.
- О, ну что вы, - радостно произнес он.- Нет, вы ничуть не мешаете, молодой человек. Напротив, мы очень рады вашему присутствию. К нам не часто заходят посетители. Да, да, это так. Вы должны простить этот ужасный вид. У нас был нелегкий день, и вот только что выдалась минутка, чтобы съесть ланч. Обычно, здесь не бывает такого беспорядка, не правда ли, инспектор?
- Это из-за характера смерти мистера Хардинга? – подсказал я.
- А, да, полагаю, вы найдете это весьма интересным. А с точки зрения медицины, он умер от состояния, которое мы называем пневмотораксом.
- Вы хотите сказать, что у него было что-то вроде болезни? – спросил Лестрейд.
- Нет, инспектор, его смерти предшествовало проникающее ранение в грудь, которое вы могли бы назвать «всасывающим ранением в грудь» из-за звука, который при этом раздавался, - объяснил доктор Уорвик. – Воздух собрался в его плевральной полости и разрушил его правое легкое. Понимаете ли, обычно, давление в легких сильнее, чем в плевральной полости, которая их окружает. Если воздух проникает в эту полость, давление изменяется. В результате , легкое не может расширяться как следует и разрушается.
Он указал на четыре отметины на груди Хардинга и просунул свой мизинец в один из самых больших разрезов так далеко, как только мог, чтобы продемонстрировать глубину раны. Лестрейд побелел и отвернулся, прикрыв рот платком; кажется, его стошнило.
- Вот в чем проблема, - сказал доктор, вытерев палец об свой уже промокший передник. – Позволю себе заметить, что он бы мог выжить, если бы кто-то не попытался помочь, закрыв чем-то рану. К несчастью для него, в результате этого воздух попал в плевральную полость. С каждым вдохом его сердце и кровеносные сосуды все более сжимались под давлением и, в конце концов, перестали работать.
- Как вы можете быть уверены в том, что это было причиной его смерти? – спросил я. – У него есть и более тяжелые раны.
- Потому что его губы посинели. Если бы его горло не было повреждено, то я уверен, что вы бы увидели тогда растяжение яремных вен – новое доказательство этого состояния. И потом было очень мало крови и вокруг тела, и на его одежде, что могло быть результатом обескровленности, если сперва удар был нанесен по его горлу.
- А чем могла быть нанесена рана в грудь?
- Чем-то длинным и острым и с отточенным острием.
- Зубами, - предположил ассистент. – Большими зубами.
- Ах, да, - спокойно сказал доктор Уорвик. – Теория о леопарде. По вашему требованию, инспектор, мы обследовали животное, о котором идет речь, и я рад подтвердить, что он совершенно точно мертв. Должен сказать, это чудесный образчик искусства чучельщика, хотя, кажется, в нем есть моль, и этим вопросом нужно незамедлительно заняться.
Я взглянул на смущенного Лестрейда.
- Это предложил Главный Суперинтендант, - сказал он. – Лично я совершенно в это не верю.
- Ну вот, пожалуйста, - сказал доктор, снимая простыню с тела, лежавшего на противоположном столе. – Он великолепен, не правда ли?
Полагаю, что при жизни этот зверь представлял собой потрясающее зрелище, после смерти же он был интересен в гораздо меньшей степени. Тусклый желтый мех с проплешинами, усеянный разбросанными по шкуре пятнышками, был натянут поверх каркаса и набит так, что это несколько искажало правильность очертаний. Передние лапы располагались ,таким образом, словно зверь готов был к нападению; словно бы в бесконечном зверином рыке пасть была открыта, обнажая четыре огромных клыка, сейчас измазанных кровью его предполагаемой жертвы. Я поднес ,было, палец к одному из этих клыков, которые якобы нанесли убитому смертельную рану, но Лестрейд схватил меня за руку.
- Осторожнее, он может укусить, - сказал он тоном, который казался шутливым лишь отчасти. – Помните, он все еще наш главный подозреваемый.
- Лестрейд, этот леопард давно уже мертв. И это может вызвать у меня чесотку, но и только.
- Все равно, - предостерегающе сказал доктор Уорвик, - осторожность не помешает. Вот почему я взял сегодня с собой Бэзила. – Он указал на пса. – Просто на всякий случай, - произнес он, понимающе подмигнув. – Собаки в таких делах понимают. Есть многое в небесах и в преисподней, не правда ли, Лестрейд? Взять хотя бы это дело с человеком-единорогом в прошлом году.
Послушать инспектора и доктора Уорвика, так можно подумать, что век просвещения еще не настал. Те научные мужи, что боролись за то, чтобы освободить умы от средневековых суеверий, должно быть, переворачиваются в своих гробах, слыша этот разговор.
Из этих соображений я попытался вернуть беседу на более рациональную почву.
- Человек-единорог? – язвительно спросил я. – Должно быть, я пропустил это дело.
От Лестрейда не укрылся иронический тон моего вопроса.
- Вам надо было бы побывать там, чтобы понять. Двое детей нашли на берегу Темзы , у Лондонского моста человека. У него из груди торчал длинный, витой рог, и поэтому в газетах его назвали «Человек-единорог».
- С вашей легкой руки, насколько я помню, - весело заметил доктор.
Щеки Лестрейда окрасил яркий румянец.
- Мои слова неверно истолковали. Я тогда был все еще в мундире полицейского, репортер спросил меня, как умер этот человек, и я, шутя, сказал ему, что он был пронзен. – Он заколебался. – Я сказал ему, что это сделал единорог. Главный Суперинтендант был не слишком доволен, когда на следующее утро проглядывал газеты. После этого фиаско мне понадобился еще один год, чтобы получить производство в чин Инспектора.
- Ничего удивительного, - сказал я. – Горло того человека также было растерзано?
- Теперь, когда я об вспомнил, то думаю, что , да, - сказал доктор. – Если вам это поможет, то я могу свериться со своими записями по делу.
- Поможет, - подтвердил я. – Он мог также умереть от пневмоторакса?
- Трудно сказать. У него сильно пострадала грудная клетка из-за этой колотой раны. – Он выжидающе посмотрел на меня. – Может, вас еще что-то интересует?
- Могу я взглянуть на одежду мистера Хардинга?
Ассистент оторвался от своего обеда и принес узел, который бросил на стол. Я копался в окровавленных предметах одежды, пока не нашел рубашку этого несчастного. Прорехи и дыры совпадали с соответствующими отметинами на теле, но помимо этого в них было нечто любопытное. Среди четырех параллельных разрывов, один – был чистый разрез, тогда как три других имели неровные разорванные края, словно оружие, которым были нанесены раны, затупился. Красные пятна вокруг самого прямого из этих разрезов, говорили о том, что он был нанесен, когда Хардинг был еще жив.
Вызвав большую интерес доктора, я сверил свои находки с тем, что было на теле, и вновь нашел и там один образцовый разрез и три выемки с рванными краями. Доктор даже предложил мне свою лупу, чтобы лучше рассмотреть раны, а потом любезно предложил мне оставить эту лупу себе. Считая, что находится в обществе племянника Главного Констебля, он, видимо, надеялся, что такой подарок помог бы ему повернуть колесо фортуны в свою сторону.
Я закончил свое исследование и убрал лупу в карман. Мистер Хардинг был молод, здоров, и, тем не менее, умер весьма мучительной смертью. Я не мог больше вынести его взгляда. С позволения доктора я закрыл ему глаза и вновь опустил на голову простыню.
- Теперь вы отдадите тело семье? – спросил я.
- У него никого не было, - сказал Лестрейд. – Насколько нам известно, он был один-одинешенек.
- Кто тогда дал позволение на посмертное вскрытие?
- Главный Суперинтендант. Он сказал, что это необходимо.
- Не могу с ним не согласиться. Что ж, хорошего вам дня, доктор Уорвик. Спасибо, что уделили нам время.
Я приложил все силы, чтобы не поморщиться, пожимая его протянутую руку.
- Рад был познакомиться с вами, сэр, - сказал он. – Надеюсь, вы не скажете вашему дяде о некотором нарушении профессиональной этики с нашей стороны? Понимаете, обычно, мы не приносим сюда еду.
- Конечно, нет, - заверил я его. – Собственно говоря, он неодобрительно относится к моему приходу сюда, и я был бы очень благодарен, если бы это осталось между нами.
Покончив с любезностями, я вышел на улицу и , ожидая Лестрейда, прочищал свои легкие от удушливого запаха этого заведения. Когда он, наконец, присоединился ко мне, по выражению его лица я понял, что он знает, что будет дальше.
- Скажите, инспектор, это дело поможет вам оправдаться в глазах вашего начальства? – спросил я тоном прокурора.
Он мрачно кинул.
-Боюсь, что так, мистер Холмс. Комиссар Джеймс хочет, чтобы подобные разговоры о сверхъестественном пресекались в зародыше, и он оказывает давление на Главного Суперинтенданта, требуя быстрого завершения расследования. И памятуя о деле этого человека-единорога в прошлом году и деле убивающего призрака за полгода до этого, он хочет, чтобы это дело было быстро закрыто, до того, как начнутся толки.
- Что еще за убивающий призрак?
- Призрак выбросил одного человека из окна третьего этажа в Мейда Вейл. Он упал на остроконечную изгородь и умер на месте. Во всяком случае, так говорят.
- Еще одно ранение в грудь?
Лестрейд поднял на меня взгляд.
- Вы думаете, между ними есть какая-то связь?
- Три человека мертвы, у всех троих похожие ранения, погибли от рук убийцы, недосягаемого для правосудия? Я бы сказал, неладно что-то в королевстве Датском, не так ли, Лестрейд?
- Не говорите мне еще и о Датском королевстве, - буркнул он. – У меня достаточно проблем и здесь.
Я решил пропустить это мимо ушей.
- Так почему вам поручили это дело? Наверняка, лучше было бы выбрать кого-нибудь из более опытных инспекторов.
Его тон резко изменился.
-Если вы не достаточно хороши в своей профессии, мистер Холмс, вам не получить чин инспектора - возмущенно произнес он . – Я был лучшим среди множества других и я заслужил это, несмотря на это недоразумение насчет единорога. Для старика была невыносима сама мысль дать расследовать мне дело Хокстонского Ипподрома, и его совершенно выбило из колеи, что я так хорошо с ним управился.
- Вы?
- Ну, мы, - признал он, пожав плечами. – По правде говоря, он ищет достаточное основание для того, чтоб меня уволить и надеется, что это дело как раз для этого подойдет. И это как нельзя не кстати, когда в следующем месяце у жены должен родиться наш третий ребенок.
Я и так чувствовал себя неловко из-за того, что взял у этого человека деньги, чтобы покрыть свои долги. Теперь, когда я узнал о его семейных обстоятельствах, это лишь усугубило мое чувство вины. Я порылся в кармане, и, вытащив оставшуюся там однофунтовую банкноту протянул ее инспектору.
- Лестрейд, возьмите эти деньги назад. Я обойдусь. Вы явно нуждаетесь в них больше, чем я.
Он отверг мое предложение самым решительным образом.
- Нет, сэр. Мы же договорились, что это я просто дал вам взаймы. Кроме того, я считаю это инвестицией. Я не могу позволить себе лишиться работы только из-за того, что у какого-то болвана произошла стычка с набитым опилками леопардом. И ваше участие в этом деле вполне стоит пары фунтов.
- Очень хорошо, - сказал я.- Что вы можете мне сказать об этом Майкле Хардинге, помимо того факта, что он сирота, не курил и работал стюардом в том клубе, где встретил свой печальный конец?
Лестрейд рассеянно заморгал.
- Как вы узнали это , мистер Холмс?
- У него были отличные зубы без единого пятнышка от табака. Среди его вещей я нашел пару белых перчаток, таких, которые обычно являются одной из принадлежностей костюма стюарда. Потом еще жилет из черного сатина, который стоил значительно больше, чем он обычно мог себе позволить, следовательно, он, видимо, был частью его униформы. Где еще он мог бы быть так одет, кроме как по месту его службы?
- О, вы совершенно правы. Хардинг был младшим стюардом в Тэнкервилльском клубе. Где и был найден рано утром в таком же виде, как и сейчас, он лежал в Зале охотничьих трофеев, рядом с ним лежал леопард и оба они были покрыты кровью.
- Тэнкервильский? Я такого не знаю.
- У него множество членов. Кандидат, желающий вступить в клуб, должен быть военным, служащим в армии или находящимся в отставке, и проявлять интерес к охоте на крупного зверя. Для принятия в члены клуба претенденты должны внести свой вклад в коллекцию клуба, представив один из своих охотничьих трофеев.
- Так леопард, как я понимаю, был одним из этих трофеев?
- Радость и гордость клуба, подарок какого-то майора или кого-то еще… Они хотят получить его назад.
- Это волнует их гораздо сильнее, чем эти случаи ужасных убийств?
- Вы будете смеяться, - совершенно серьезно сказал Лестрейд, - но есть люди, которые относятся к этим разговорам о воскресших мертвецах очень серьезно.
- А что говорят члены клуба?
- Несчастный случай. Один из них сказал, что леопард, должно быть, упал на Хардинга, когда он его чистил. Честно говоря, мистер Холмс, как только они увидели меня, то, как воды в рот набрали. И они, и прислуга. Я уверен, что там творится что-то подозрительное, но что, я хоть убейте, угадать не могу.
- И как раз туда я и устроюсь.
- Именно. Я уговорил Главу Комитета клуба принять вас в штат прислуги. Я сказал , что в его интересах будет согласиться на это, в противном случае множество полицейских в грубых ботинках будут топать по всему его драгоценному паркету. Он обещал хранить все в секрете от других членов клуба.
Я отметил, что Лестрейд заключил все эти договоренности, не проконсультировавшись предварительно со мной. Должно быть, он был уверен в своей способности убеждать.
- Понимаете, - продолжал он, - я не думаю, что это было преднамеренное убийство. Хардинг был незначительным лицом , практически никем. И то, что произошло, должно быть предостережением для кого-то другого.
Услышав эту версию событий, я покачал головой.
- Какова тогда ваша теория, мистер Холмс? – спросил он.
- Я считаю, что Майкл Хардинг был замучен до смерти. Кровоподтеки на его запястьях указывают на то, что пока это происходило, он был крепко связан. Когда они добились, чего хотели, его рана в груди была закрыта, и воздух, попавший внутрь, убил его. Тело было исцарапано, чтобы скрыть повреждения, нанесенные ему во время пытки, а горло было повреждено, чтобы придать этой трагедии оттенок загадочности, согласно замыслу убийцы, который хочет, чтобы мы считали, что во всех его преступлениях повинны духи и мистические существа. То, что Хардинг остался в Тэнкервилльском клубе – очень важно. Либо убийца уверен, что сможет избежать правосудия, либо поимка его больше не волнует. Совершенно явно, что Тэнкервилльский клуб – то место, где мы должны сосредоточить свои поиски. Поэтому я охотно принимаю ваше предложение, как бы неприятна не была мне мысль оказаться в роли домашней прислуги.
Во время моей речи челюсть Лестрейда опускалась все ниже и ниже, и наконец, он просто раскрыл рот от ужаса.
- Вы уверены в том, что сказали?- спросил он. – Если вы правы, то это просто гнусность.
- Убийство, инспектор. И поэтому за него убийца понесет самое суровое наказание, какое только предусмотрено законом.
- Выбросьте всю эту идею из головы, мистер Холмс, - твердо сказал Лестрейд. – Это слишком опасно. Я не хочу, чтоб с вами случилось то, что произошло с Хардингом. Я не хочу, чтобы на моей совести была ваша гибель.
- Я окажусь в опасности только если узнаю то, о чем знал Хардинг. Соберитесь с духом, Лестрейд. Возможно, в конечном итоге окажется, что все это не имеет никакого отношения к Тэнкервилльскому клубу. В этом случае нам придется найти другой способ, как обеспечить вам продолжительный срок пребывания в Скотланд Ярде!

@темы: Westron Wynde, Тайна Тэнкервилльского леопарда

13:20 

В голове крутится фраза Холмса: "Вот так начнешь изучать фамильные портреты..." Вот так и у меня: хотела только найти в сети знакомые иллюстрации, а оказалось... Но начну сначала.
В общем это опять что-то из детства. Маленький рассказ про одну из своих любимых детских книг.



Еще когда я не умела толком читать, дед часто мне рассказывал сам какие-то сказки и истории. Истории из своего детства - мне бы, конечно, слушать внимательнее - ведь сейчас думаешь, это же какая старина! Наверное, надо было расспросить потом подробнее, но потом я была подростком, совсем не трудным, но тем не менее, все у нас стало сложнее. И загадок в истории моей семьи больше, чем достаточно. Но не будем о грустном...
Но тогда мне все-таки было интересно, и я помню рассказ о том, как дед, как старший брат, остался в доме на ночь один с младшими детьми, а к ним ломилась какая-то цыганка. И еще он рассказывал, как его приятеля по школе (церковно-приходской!) на Законе Божьем священник ругал за то, что он читал молитву, как стихотворение ( я, правда, тогда в это не врубилась), а надо было с каким-то особым придыханием)
Но кроме этих историй дед еще рассказывал сказки. Точно помню , что рассказывал про Ивана Царевича. Причем по моим просьбам, рассказывал, явно, не раз и не два)) И совсем также, как сказку он рассказывал мне и "Принца и нищего". Я ее как-то так и воспринимала. Сейчас припоминаю, что дед рассказывал ее как-то по своему, не фига уже не помню, но когда я потом читала, то поняла, что в книге все слегка по-другому. Это было мое первое знакомство с этой книгой.
Потом позже я ее прочитала. Но книга, которую я читала, была не совсем обычной. Мне , наверное, было лет девять. У меня сейчас впечатление, что ее кто-то нашел где-то в шкафу в каких-то вещах и отдал мне. Она была в самодельном коричневом переплете. Дед,кстати, был мастер на все руки и бывший переплетчик (но не только) и у меня до сих пор есть несколько старых книг, переплетенных им и подшивки "Веселых картинок" и "Мурзилки".
Так вот, книга начиналась не с начала. Отсутствовало несколько глав. Но поскольку по рассказам деда я имела представление с чего все началось, я попыталась читать. "Попыталась " потому, что книга была старая, с буквой "ять", совсем другой орфографией и довольно своеобразными иллюстрациями, которые уже местами были раскрашены моей мамой, когда она была маленькая, а потом и я приложила руку к этому творчеству. Это, конечно, было настоящее варварство...
Мне кажется и сам этот старый стиль книги наложил на нее какой-то оттенок старины и чего-то подлинного.


"Милордъ", "Гендон-голлъ" вместо Гендон-холла. Леди Эдит была вообще напечатана как-то по-хитрому - на конце слова было не "т", а какой-то интересный знак, который сейчас встречается в транскрипции. Видимо, так переводили сочетание "th".
Я думаю, что если б я первым прочла какое-то другое издание, то, наверное, оно не возымело бы такого впечатления. Какие-то фразы стали для меня крылатыми. И если я вдруг говорю про себя "Ну, что...", то потом всегда добавляю "... мой принц, милорд Эдуард")) Это была первая фраза короля


Вообще, для меня это было первое знакомство с Англией. Тауэр навсегда связан в моем подсознании с "Принцем и нищим". И многие лондонские названия - Чипсайд, Саутворк, Темза - все началось оттуда.
Ну, и иллюстрации








Некоторые из них для меня неотделимы от надписей, которые были под ними


"О! Том Кенти, рожденный в лачуге, взращенный в лондонских зловонных канавах, близко знакомый с лохмотьями, нищетою и грязью, — какое зрелище представлял он собою!"


"Принцессы целовали ему руку, прощаясь"

Немного позже , как-то на Новый Год мне подарили новую книгу "Принц и нищий", и я, наконец, прочитала ее начало) Книга была красочно оформлена художником Лемкулем, это прекрасный детский художник, сейчас его рисунки вызывают у меня ностальгию. Но тогда, после классических иллюстраций Меррила (как я сегодня узнала), мне они казались какими-то карикатурами. Вот для сравнения одна и та же сцена





Ну, и хочу сказать, что так же, как Х1Х век для меня это Холмс, ХVII-й - Атос, так и ХVI-й век в Англии для меня всегда связан с этой книгой. Генрих VIII, королева Елизавета для меня изначально герои "Принца и нищего". Помню, как позже из какого-то журнала узнала подробности рождения вышеупомянутого долгожданного принца. Когда лекари сказали, что положение королевы очень серьезно и спросили короля, кого им спасать- мать или ребенка. Король закричал: - Спасайте ребенка! Женщин я найду сколько угодно!

А сегодня полезла я в интернет искать иллюстрации, чтобы узнать имя художника и нашла на Озоне следы пребывания самой книги www.ozon.ru/context/detail/id/4006827/
И просто обалдела: 1901 год! Правда, было еще издание с этими иллюстрациями 1941 года, но, кажется, там уже нет этих старых букв, по крайней мере, в той копии, что я нашла в сети. И в конце книги как раз есть что-то вроде рекламы вот этой "Золотой библиотеки". Надо будет глянуть, что там написано.

@темы: книжки, про меня

09:54 

Давненько я не была на фейсбуке...



Кто точно с Джереми на фотке не знает, кажется, и тот кто запостил это фото

@темы: Джереми Бретт

11:23 

Священные улики. Инструкции Мастера

Возвращаюсь потихоньку к "Священным уликам". Сегодня выложу лишь небольшое вступление к большой части "Инструкции Мастера", которую сам автор называет сердцевиной всей книги. Ни о чем особенном тут не говорится, это просто переход к новой части.

Инструкции Мастера
Должно быть, худшим соседом по квартире всех времен, был мистер Шерлок Холмс, который хранил табак в носке персидской туфли, в любое время суток проводил зловонные химические опыты, салютовал своей королеве, выводя про помощи пуль на стене своей квартиры на Бейкер-стрит ее вензель V.R., и, вообще, отличался довольно беспорядочным и эксцентричным образом жизни.
Но для верного Джона Уотсона, самого известного в литературе соседа по квартире, самым худшим было то, что ему часто демонстрировалась его собственная медлительность в умственном отношении. Доктор Джон Х. Уотсон не глупец, но он понимает, что, будучи партнером Холмса в их совместных приключениях, ему снова и снова будет это демонстрироваться. «Я не считаю себя глупее других, но всегда, когда я имею дело с Шерлоком Холмсом, меня угнетает тяжелое сознание собственной тупости.» Фактически это старый писательский трюк, столь же старый, как благоговейное преклонение людей, задающих свои вопросы Сократу или неспособность учеников Иисуса понять послание их учителя, выдающегося гения с обычной душой, такой же, как у нас с вами. Кроме того, Холмс не может быть учителем, не имея послушного ученика.
В начале первого рассказа «Скандал в Богемии» Холмс совершает свой любимый фокус, с которого часто начинается история. По мелким деталям во внешности, одежде и обуви Уотсона он делает вывод, что его друг был за городом, у него неряшливая служанка, и он вновь вернулся к частной практике. После того, как Холмс подробно объясняет, как сделал свои выводы, Уотсон смеется:
« Когда вы раскрываете свои соображения, – заметил я, – все кажется мне смехотворно простым, я и сам без труда мог бы все это сообразить. А в каждом новом случае я совершенно ошеломлен, пока вы не объясните мне ход ваших мыслей. Между тем я думаю, что зрение у меня не хуже вашего».
Холмс соглашается и произносит одну из самых важных в Каноне фраз:
- Вы видите, но вы не наблюдаете.
Затем он предлагает Уотсону сказать, сколько ступенек ведет в их гостиную.
«- Сколько? Не обратил внимания.
– Вот-вот, не обратили внимания. А между тем вы видели! В этом вся суть.»
Правильный ответ – семнадцать, конечно, факт незначительный, но Холмс твердо настаивает, что каждый из нас должен научиться видеть мир столь же ясно и четко. Уотсон никогда полностью не осознает тот факт, что он живет рядом с человеком, сосредоточенным, как дзэнский мастер, с духовным учителем, который имеет склонность к выслеживанию преступников. Несмотря на увлекательный и легкий язык повествования , Холмс не играет в игры со своим «учением», а скорее устраивает довольно серьезные демонстрации того, как надо смотреть на мир. Эти рассказы, наконец, не просто о разоблачении истинного облика преступников, но и о правильном понимании реальности. Сыщик учит своего друга тому, что буддисты называют «обнаженное внимание».
Старая дзенская история рассказывает о студенте, который вновь и вновь приставал к учителю Ичу с вопросами о сути учения. Мастер пишет кистью слово Внимание. Неудовлетворенный студент спрашивает:
- Что это?
В ответ он пишет : Внимание, Внимание.
Уже разгневанный студент восклицает :
- И что с ним такое?
Написав это слово три раза, учитель спокойно отвечает:
- Внимание значит внимание.
Что подразумевает момент нашего восприятия до того, как заработает мысль, прежде, чем в дело вмешаются наши концепции и уже сложившиеся представления. Обнаженное внимание - это значит, видеть вещи такими, какие они есть. Правда, Холмс постигает то, что видит, благодаря своему великолепному уму, но ,что еще более важно, он воспринимает увиденное с абсолютной точностью , не применяя теорий, которые подгоняют истину под какие-то уже сложившиеся идеи, что приводит лишь к тупиковым ситуациям.
Иисус говорит о таком подходе в Евангелии от Матфея, упоминая о замечании Исайи, что «слухом услышите - и не уразумеете, и глазами смотреть будете - и не увидите». На что Иисус говорит: «Ваши же блаженны очи, что видят, и уши ваши, что слышат, ибо истинно говорю вам, что многие пророки и праведники желали видеть, что́ вы видите, и не видели, и слышать, что́ вы слышите, и не слышали.» Не говоря уже о полиции!
Мы с вами обычно видим все так, как Уотсон. Но Холмс не доволен, он явно считает, что любой может быть проницательным, если будет должным образом смотреть на вещи. Проблема в том, что наше привычное видение можно приравнять к слепоте.
Эту часть можно считать самой сердцевиной книги, в ней описываются пять принципов, извлеченных из Канона, чтобы показать нам, как смотреть на вещи с новым пониманием.

@темы: Шерлок Холмс, Священные улики

10:53 

Тайна Тэнкервилльского леопарда. Пролог.

Итак , лиха беда - начало. Начинаю выкладывать главы фанфика Westron Wynde "Тайна Танкервилльского леопарда"
Но прежде, чем читать его, я бы посоветовала прочитать первую часть этого цикла "Скользкое дело о дрессированном питоне" в замечательном переводе Tenar

archiveofourown.org/works/666751/chapters/12176...

ибо там Холмс знакомится с Лестрейдом и вообще это самое начало этого цикла, который про себя я назвала "Молодой Холмс"

Поясню, на всякий случай, что в этой истории рассказ начинается как бы с конца, такая завлекалочка. А с первой главы уже пойдет повествование. Но не забудьте и прочтите сначала первую часть. Я ее когда-то забраковала и эти замечательные истории чуть было не прошли мимо меня)

Тайна Тэнкервилльского леопарда


Пролог


Я бегу, ибо при столь неравных силах медлить безрассудно. В своем противостоянии этим безжалостным людям я пошел на отчаянные меры, и был настолько безрассуден, что недооценил своих противников. Я не предвидел другого поворота событий, не мог предугадать, что они используют подставное лицо, чтобы поймать своего неосторожного врага. И поэтому я должен спешить, попытаться сбежать из этого дьявольского заведения, и в спешке я сбиваюсь с пути.
Мои шаги гулким эхом раздаются по пустынным коридорам, отбивая четкий ритм стаккато по полированным доскам паркета. Я слышу их у себя за спиной, этих жаждущих крови охотников, идущих по следу. Их крики, и собачий лай привлекают в их ряды и других и они во весь опор гонятся за мной.
Я не оглядываюсь назад. Впереди лестница, и если позволят мои пылающие легкие и мучительно ноющие ноги, я выберусь отсюда и окажусь на улице, там, где черные дела не будут более вершиться в тайне за респектабельными стенами и в подведенных черной сурьмой глазах ,без слов, можно будет прочесть доказательство преступлений, что совершались у ног их обладательницы. Лестрейд уже должен быть там, но если миссия моего посланника не увенчалась успехом, я знаю, они не посмеют поднять на меня руку в столь публичном месте. Ведь даже самый тупоумный из лондонских полицейских не сможет не заметить кровавого убийства, совершенного у него на глазах.
Я бегу, все еще надеясь на спасение. И тут передо мной появляется фигура человека, который должен воспрепятствовать моему побегу. Если я остановлюсь и буду драться, остальные в мгновение ока настигнут меня. Поток моих мыслей устремляется в ином направлении, и я нахожу выход, открытую дверь, в которую тут же вбегаю.
И тут я совершаю промах. В этом гимнастическом зале, пол которого я натирал целую вечность до мучительной боли в спине и коленях, был только один выход, тот через который я вошел. Слишком поздно, я пытаюсь ретироваться и все-таки сбежать. Но они уже здесь, во главе со своим вожаком и мне некуда идти, кроме, как назад.
- Ну, что же, мистер Холмс, - говорит он, выступая вперед, держа в руке трость с вкладной шпагой. – Вы думали так легко ускользнуть отсюда после того, как так опорочили меня? Теперь вы у меня в руках, негодяй!
- Лучше быть негодяем, чем убийцей! – восклицаю я.
Он останавливается и смотрит на меня из-под полуопущенных век.
- Сэр, вы вновь повторяете свои клеветнические домыслы. За тот позор, которым вы запятнали мое доброе имя, я требую сатисфакции!
Его слова были встречены рокотом одобрения из толпы у него за спиной.
- Не бойтесь, в суде у вас будет такая возможность.
- О, нет, мистер Холмс, я требую этого немедленно! Вы забываете, где находитесь, сэр. Это Тэнкервилльский клуб. Здесь действуют другие правила. Здесь мы устанавливаем собственные законы.
Он идет к стойке с фехтовальным оружием. Его рука задумчиво останавливается над рапирой, но потом по его губам скользит зловещая улыбка и он выбирает саблю. Другую бросает мне – я подхватываю ее, чувствуя в руке ее значительный вес.
Прошло уже некоторое время с тех пор, как я держал в руках подобное оружие, и, как ни прискорбно, но последнее время я совершенно пренебрегал моей техникой, хотя позже она и была описана моим другом и биографом, как «искусная». Стоя лицом к лицу со вторым по своему мастерству фехтовальщиком по эту сторону Альп, я бы не стал держать пари, что выйду победителем из этой схватки.
- Дуэль, сэр, - говорит мой противник. – До первой крови, а потом я жду от вас извинений. Если же нет…
Он ласково поглаживает лезвие своей сабли и пробует большим пальцем насколько отточено острие. Это соприкосновение с ребром его оружия, которому предполагалось бы быть тупым, тут же повлекло за собой появление капельки крови на его пальце, к которому он тут же приник губами. Как и пристало военному клубу, здесь применяют настоящее боевое оружие , не предназначенное для спортивных поединков. Зазубрины и выемки, которые я заметил на своем собственном клинке, могли быть сделаны только на поле битвы.
- И я предпочитаю саблю, - говорит он. – Нет, в самом деле, это оружие мужчины. Я вижу, мистер Холмс, вы держите его с привычной легкостью.
- Полагаю, имея дело со мной, вам потребуется приложить больше сил, нежели с вашим последним противником.
- Ха! Но ведь он не был джентльменом. Это был опустившийся мерзавец из отбросов общества, трусливый слюнтяй. А вы, сэр! Волк в овечьей шкуре, насколько я могу судить. Пришли шпионить за нами, а? Но то, что происходит в Тэнкервилле, остается в его стенах, в чем вы скоро убедитесь!
Он подносит эфес к лицу в знак традиционного салюта противников, а потом приноравливает руку к гарде. Я, пользуясь этим, отбрасываю сюртук и жилет, а потом отвечаю на его жест. Не имеет значения, что то, что мы делаем, было запрещено двадцать шесть лет назад; как он сказал, члены клуба Тэнкервилль устанавливают свои собственные правила. К которым относятся запрещенные законом поединки, такие как этот; по довольно высоким ставкам, ибо за его спиной я замечаю, как прочие члены клуба уже заключают пари на то, кто окажется победителем в предстоящей схватке. Он говорит «до первой крови», но я знаю, что ему нужна лишь моя смерть, на меньшее он не согласится.
С любезностями покончено, он нападает на меня, как сумасшедший, выписывая передо мной смертоносную дугу своим клинком. Я вынужден тут же отступить, пятясь, оказываюсь у дальней стены и уворачиваюсь как раз во время, когда его сабля обрушивается на то место, где я стоял секунду назад. Он делает ложный выпад и, когда я парирую его удар, то он всем своим весом нажимает на мой клинок.
Огромная сила этого человека поистине ужасна. Он пристально смотрит на меня безумным взглядом, глаза налились кровью, из полуоткрытого рта вырывается почти звериный рык. Мы отказались от изящных манер в пользу грубой силы. Он намерен взять надо мной верх; если это случится, то будет стоить мне жизни.
Гарды наших клинков сомкнулись, и лишь с большим усилием мне удается высвободить свой клинок и отбросить прочь своего оппонента. Он не сводит с меня горящих глаз, его ноздри раздуваются. Мы кружим друг против друга, как готовые к нападению львы, пока, наконец, отбросив прочь осторожность, он не нападает на меня. Зал наполняется звуками звенящей и скрежещущей стали, пока мы не отходим друг от друга. Его сабля со свистом проносится мимо моего уха и с грохотом падает на пол. Если бы не моя реакция, то он бы снес мне голову.
Он оправляется и начинает фехтовать с безумной яростью. Вновь отступая, я падаю, в спешке споткнувшись об собственную ногу, и растягиваюсь на полу. Он обрушивается на меня; я парирую и каким-то образом ухитряюсь увернуться от смертоносного удара его сабли. Вскочив, я вижу, что оставил на месте падения клок своих волос. При этом последнем ударе я был на волоске от гибели. Становится очевидным, что мои возможности не безграничны.
Ноет плечо и со лба градом течет пот. Я слишком давно не практиковался. Невыносимо даже думать, к чему может привести такое пренебрежение к своим занятиям.
Мы продолжаем кружиться по залу в своем смертельном танце, то нападая, то отступая, но с неумолимой настойчивостью приближаясь к самому дальнему углу. Я спохватываюсь слишком поздно. Ударяюсь спиной об стену и в ту минуту, что я замешкался, перед глазами вдруг мелькает ослепляющий отблеск стали, сабля вылетает у меня из рук, и я чувствую внезапную резкую боль над левым глазом. Мой противник отступает назад и опускает свою саблю, его глаза горят триумфом победы. Что-то теплое течет по моим векам и я стираю кровь, которая грозит залить мне все лицо.
Он победил. Первая кровь пролита. Я проиграл.
Его приятели аплодируют и поздравляют его, но это еще не конец. Он хочет большего. Он поднимает саблю, прижав острие к моему горлу.
- На колени, негодяй, - шипит он сквозь зубы. – Я хочу услышать ваши извинения, мистер Холмс.
- Возможно, но вы их не дождетесь! – заявляю я.
- Вам не следовало совать нос в мои дела, молодой человек, - говорит он.– Нет в мире человека, что пересек бы мне дорогу и дожил до того, чтобы мог похвастаться этим.
- Полиции все известно. У них достаточно оснований для того, чтобы арестовать вас и отправить на виселицу.
Он мрачно смеется.
- Таких людей, как я, не вешают , как обычных преступников.
- И, тем не менее, именно к ним вы и относитесь. Такие, как вы, переоценивают свою значимость.
Его глаза округлились. Именно этого он и ждал все это время.
- Прочь отсюда! – кричит он через плечо.- Мне нужно обсудить с этим мерзавцем одно личное дело.
Остальные с подозрением глядят на нас. Им известно, что значит этот приказ. Как и прежде, они подчиняются. Один за другим, они выходят за дверь , не оглядываясь. У них нет желания стать участниками убийства. Когда последний член клуба выходит, его друзья закрывают дверь и один из них прислоняется к ней, поигрывая пистолетом, который постоянно носит в кармане. На тот случай, если я вдруг каким-то невероятным образом одержу верх, он позаботится о том, чтобы его хозяин был отомщен.
- А теперь, - говорит мой противник. – Берите оружие.
У меня нет выбора. Я вынужден подчиниться.
Я уповаю на быстроту мальчишеских ног и вверяю свою судьбу лучшему из профессиональных сыщиков. Если они подведут меня, я знаю, что не выйду отсюда живым.

@темы: Тайна Тэнкервилльского леопарда, Westron Wynde

Приют спокойствия, трудов и вдохновенья

главная