18:38 

Небольшой довесок к "Секретным материалам"

Я вот только не уверена, фотопробы это, или просто взяли еще и фотографии актеров в других ролях.

Говорю так исключительно исходя из фото Соломина ). С одной стороны, ну, очень странный Ватсон, с другой стороны, он тут довольно похож на самого себя в роли Чацкого. По крайней мере, там тоже были очки или пенсне. Ну, а если Ватсон, в самом деле, вначале представлялся таким , то мы можем проследить, как изменилось видение этого образа))




















@темы: Виталий Соломин, Василий Ливанов, Советский ШХ

00:56 

Тайна Тэнкервилльского леопарда Глава 19

Глава 19

Этой проблемой оказался кинжал с тонким лезвием и тот, в чьих он был руках.
На них обоих я со всего разбега и наскочил.
Это произошло так быстро, что после удара и ужасного ощущения, когда металл заскрежетал, наткнувшись на кость, я ничего не почувствовал. Казалось, что мозгу и телу потребовалось ужасно много времени, чтобы один передал другому сигнал о причиненном серьезном ранении, и что оружие все еще торчит у меня из-под правого ребра и что рука напавшего была очень тверда. В действительности же это должно было занять какие-то секунды.
Когда я, наконец, ощутил боль, она была ослепляющей. Меня то бросало в жар, то бил озноб. Грудь раздирала мучительная боль. Я ощутил тошноту, и меня тут же охватила страшная слабость. Я упал бы там же, где стоял, если бы меня не втолкнули назад в комнату с такой силой, что кинжал еще глубже вошел мне в рану между ребрами. Чтобы не упасть, я попытался хоть как-то опереться о стену, об которую ударился. Я боялся, что если упаду, то вновь подняться мне будет очень нелегко. Сила тяжести оказалась сильнее меня, и я неуклюже рухнул вниз и сел, прислонившись к стене; причем произошло это больше благодаря везению, нежели моему собственному расчету. Я чувствовал, как под рубашкой у меня по груди стекает тонкая струйка крови и был в полуобморочном состоянии от пульсирующей боли в ране.
Напавший на меня человек приблизился и встал надо мной, в пронзительном взоре его темных глаз мелькнула затаенная радость. Это был мужчина лет пятидесяти, с приземистой фигурой и квадратным лицом, с копной густых каштановых волос, обильно смазанных лимонным кремом, так что они блестели , как полированный стол.
Конечно, я знал его.
Я видел, как он завтракал с Мораном, видел его и накануне за карточным столом и не нашел тут никакой связи. Среди завсегдатаев Тэнкервилльского клуба он казался незначительной фигурой, маячившей где-то вдали наравне со многими другими, не игравшими какой-то особой роли в разворачивающейся драме.
Но, видимо, такой это был день, что я постоянно совершал ошибки. Со временем ты понимаешь, что самые опасные преступники – не те, что бахвалятся своими злодеяниями или будучи не в духе, зачастую угрожают расправой, а более молчаливые и просчитывающие каждый свой ход, которые наблюдают за происходящим и действуют согласно этим наблюдениям.
Именно так обстояло дело с человеком, стоящим сейчас передо мной, с этой внушительной своим авторитетом фигурой, возвышающейся надо мной подобно статуе, известной также, как майор Стенхоуп.
Тут на эту сцену неловко вышел Хэндимэн, прижимая платок к кровоточащей ране на щеке и осыпая меня самыми отборными проклятиями.
- Отлично, Стенхоуп, - сказал он. – Вы задержали этого проныру.
- Можете считать, что вам очень повезло, - ответил тот, бросая гневный взгляд на своего компаньона. – Вы глупец, Хэндимэн. Ничего не смыслящий отъявленный глупец! Да о чем вы только думали, черт возьми?
Превращение отчаянного задиры в жалкого труса было весьма впечатляющим.
- Он знает, - сказал Хэндимэн с самым несчастным видом, указывая на меня. – Мне пришлось самому взяться за дело.
- Так же, как в ту ночь, когда вы имели дело с Хардингом.
- Именно!
- И вы снова повторяете свой промах. Вас ничто не учит!
- У меня не было выбора, - возразил Хэндимэн. – Он собирался разоблачить меня перед членами клуба. Зачем бы, вы думали, он вернулся сюда нынче вечером? Я должен был его опередить.
Стенхоуп посмотрел на него с язвительной усмешкой.
-Кажется, вы утратили самообладание, Хэндимэн, - сказал он мрачно.
- А что я должен был делать? Если б вы прикончили его, вместо того, чтоб препоручать это глупому псу…
- С ним будет покончено, но не здесь и не сейчас. Клянусь богом, вы соображали, что делаете? Вы хотели сделать это в присутствии всех остальных?
Хэндимэн небрежно махнул рукой.
- Они снова будут молчать.
- Заговорят, когда полиция что-то заподозрит. Еще одна смерть возбудит подозрения.
- Разве не вы ускорили этот кризис, Стенхоуп?
Сказать так было ошибкой. Выражение лица Стенхоупа стало жестким.
- В отличие от вас, майор, я не приношу на свой порог неприятностей. Своими поспешными действиями вы подвергли риску всю эту операцию. Я предупреждал об этом профессора. Я говорил ему о том, какой вы вспыльчивый. Он сказал, что в прошлом вы принесли кое-какую пользу. Сомневаюсь, что после сегодняшних событий он по-прежнему будет о вас хорошего мнения.
Хэндимэн побледнел.
- Он поймет, - пробормотал он. – Я все делал для нас.
- Вы льстите себе, Хэндимэн. Единственное, что вы сделали для «нас», заключается лишь в том, что вы привлекли к нам внимание полиции. Как раз то, что я последние годы изо всех сил старался предотвратить.
- Но, послушайте, Стенхоуп, - вкрадчивым тоном заговорил Хэндимэн, от отчаяния его голос зазвучал на две октавы выше. – Что еще мне было делать? Ведь чем он только не обвинил меня. Моран заподозрил неладное. Он ушел.
- Если только вы его спугнули… - зашипел Стенхоуп.
- Да он вовсе и не был заинтересован. Вы впустую тратили с ним время.
- Возможно, пока еще и нет, всему свое время. У меня была надежда. Моран примкнет к нам. – Он убежденно кивнул. – Он сможет заполнить ту брешь в наших рядах, что возникнет после вашей смерти.
Хэндимэн выпучил глаза.
- Моей смерти? Мой дорогой Стенхоуп, вы же не хотите сказать…
Увидев пистолет в руке своего собеседника, он умолк. Майор затряс головой, пятясь назад от Стенхоупа, и забормотал что-то невнятное. Конец, настигший его столь внезапно, навеки запечатлел на его лице это выражение ужасного потрясения. Кровь сочилась из аккуратного отверстия, проделанного пулей в центре его лба, и стекала двумя струйками по обе стороны носа. Вначале он, раскрыв рот, упал на колени, устремив взгляд на что-то, не видимое взору живых, а затем упал лицом вниз в нескольких шагах от меня.
- Можете считать , майор, что с вами еще обошлись довольно милостиво, - сказал Стенхоуп с легким вздохом. Затем перевел взгляд на меня. – Где мои бриллианты, мистер Холмс?
Несмотря на боль в ране, я с интересом следил за ходом беседы этих двоих. Было совершенно очевидно, что Хэндимэн был простым игроком в крупной организации, в которой, видимо, была довольно сложная структура. Стенхоуп, которому он прежде подчинялся, в свою очередь держал ответ перед другим лицом и был лишь звеном в цепи, которая тянулась от похищенных бриллиантов на одном ее конце до человека с мощным интеллектом, создавшего эту преступную организацию – с другой.
Все это было вполне очевидно. Не совсем ясно было, как Стенхоуп, которого не было вечером в клубе ( или, по крайней мере, я его не видел, пока не натолкнулся на его кинжал), узнал, что камни у меня. Я не особо хотел последовать за Хэндимэном, но в то же время отнюдь не готов был безответно подчиниться желаниям его убийцы.
Ответить было гораздо труднее, чем я думал. С каждым новым вдохом мне казалось, что меня заново пронзают насквозь. В висках я чувствовал тугое биение пульса, сердце , как бешеное, колотилось где-то у ребер, словно пытаясь выпрыгнуть из груди. Я едва мог дышать, чтобы оставаться на грани сознания, не говоря уже о том, чтобы хоть что-то произнести.
Однако, я все же попытался.
- Не знаю, о чем вы говорите, - прохрипел я.
- Вы разочаровываете меня, - сказал Стенхоуп, опуская в карман пистолет. – Я буду с вами откровенен, сэр, так как знаю, что вы умный и понимающий человек, не лишенный благоразумия. Вы оказались втянуты в ситуацию, понять которую вы не в силах, и добавлю, вы не в состоянии хоть как-то воспрепятствовать нам. Вы лишь помеха, не более, просто муха на шкуре слона.
- Муху можно прихлопнуть, - сказал мерзкий Горацио Сэлсбери, хихикая вместе с братом над собственной остротой.
Стенхоуп натянуто улыбнулся.
- И верно, Горацио. Вот только прежде, чем его постигнет такая участь, этот человек скажет нам, куда спрятал наши бриллианты.
- У меня их нет, - с усилием сказал я.
- Вы украли их у нашего клиента, мистера Эндерби, пожилого джентльмена, с которым вы столкнулись немного раньше. Вернувшись, я нашел его в полной растерянности; он сказал, что в клубе к нему в карман влез высокий молодой стюард. Не надо обладать особым воображением, чтобы понять, кто был этот вор.
Его рука опустилась на стену возле моей головы, и он чуть ли не вплотную приблизил ко мне свое лицо.
- Мистер Холмс, даже если нам придется разнести этот клуб на куски, будьте уверены, что рано или поздно мы найдем их. Однако, пока до этого не дошло, вы все нам скажете сами.
С упрямством, которое, возможно, граничило с глупостью, я покачал головой. Стенхоуп пристально и очень долго смотрел на меня, видя в моих глазах решимость, и, наконец, со вздохом, в котором звучало явно неискреннее сожаление, он сел.
- У меня есть некоторый опыт по части вытягивания нужной информации из упрямых молчунов, - сказал он, бросая пальто мрачному Джефрису. Со все более растущим беспокойством, я смотрел, как он расстегивает свои манжеты. – Последнее время я имел несчастье частенько сталкиваться с упорством людей, которые считали, что если они произнесут несколько раз «нет», то смогут меня разубедить. Они на собственном опыте убедились в обратном.
- Соммерс и Фэншоу? – с трудом произнес я, отчаянно стараясь как-то отсрочить неминуемое.
Он подтвердил правильность моей догадки легким кивком.
- Это вам, несомненно, рассказал Финсберри?
- Нет, - ответил я.
Усилия, которые я прилагал, чтобы говорить, лишали меня сил гораздо быстрее, нежели это мое противоборство с Хэндимэном. Я спешил, в своем нетерпении услышать, как этот человек сделает признание, за которое может отправиться на виселицу, если Лестрейд вообще когда-нибудь появится на этой трагической сцене.
-То, как они были убиты: раны на груди, которые должны были замаскировать те ранения, которые нанесли им вы.
-О, боже… - сказал Стенхоуп, на которого мои слова явно произвели впечатление. – Да, вы не теряли времени даром. Вы совершенно правы. Этому приему я научился во время службы в Индии. Приготовьтесь лишить человека жизни, а потом, в последнюю минуту, дайте отступного. Вы бы удивились, если б узнали, у скольких храбрецов развязывался язык при таком повороте событий.
Боль и близость ужасной и мучительной смерти оказывают на ум поразительно благотворное воздействие, обостряя его. Я смог увидеть все это ужасное дело в целом и смог нащупать связи меж его отдельными звеньями, которые прежде ускользали от меня.
- Вы сделали все, чтоб скрыть следы своих действий, - сказал я. – Этим и объясняется столь загадочная на первый взгляд гибель ваших жертв.
- Любой стоящий полицейский хирург по симптомам сможет определить пневмоторакс, так, кажется, это называется. Добавьте к этому немного эксцентрики, а в остальном вам поможет легковерная публика. И полиция тогда уже будет искать не убийцу, а вампиров и единорогов. Несмотря на то, что миновало уже несколько веков Просвещения, мы не так уж далеко ушли от своих средневековых предков и их веры в людей с головами псов и небесные корабли , бросающие якоря на кладбищах.
- И все это ради кражи нескольких бриллиантов? - спросил я.
Он казался почти уязвленным.
- Обижаете, мистер Холмс. Мы не какие-нибудь обычные садовые воришки. Нас интересует лишь самый совершенный из бриллиантов. Самый крупный, безупречный, самый прекрасный. Вы слышали о рубине «Маркиз»?
Сказать по чести, я стал ощущать, что мне трудно сконцентрироваться. Дыхание стало затрудненным, и я чувствовал, как этот гнет, подобно тяжелому камню, лежащему у меня на груди, давит на ребра. Однако, у меня еще оставалось достаточно силы духа, чтобы вспомнить, что этот рубин был украден полтора года назад из Бэкингемского дворца у короля Богемии.
- Соммерс украл его для нас, - пояснил Стенхоуп. – Знаете, он был скрипач – и весьма искусный, когда не злоупотреблял выпивкой. Мы добились того, чтоб его приняли в состав оркестра, который должен был играть во дворце для Их Королевских Величеств. Соммерс смог вынести камень в своем футляре для скрипки. Никому бы и в голову не пришло обыскивать музыкантов. Ему все это великолепно удалось. – Он театрально вздохнул. – Но потом он стал требовать еще денег.
- Вы убили его.
- Не сразу. Сперва он сказал нам, куда спрятал камень, а уже затем я позволил ему умереть. После этого его тело было выброшено из окна, и Джефрис, находившийся поблизости, стал распространять слухи, что это дело рук призрака.
От того, как он сказал это, у меня по спине поползли мурашки.
- А Фэншоу? По-видимому, он воспротивился тому, чтобы разрушить работу своего отца.
- Это было неожиданно. Мы передали ему рубин с тем, чтобы он разрезал его. Так мы поступаем в подобных случаях. Гораздо легче продавать небольшие бриллианты, нежели известный всему миру алмаз. Однако, Фэншоу узнал камень и отказался. Он нес какой-то вздор о возвращении камня его законному владельцу и заявил, что больше не желает иметь с нами дел. Он клялся, что если мы согласимся, то он ничего не скажет о других наших делах, но я должен был знать наверняка. То же самое, конечно же, относилось и к Хардингу. Меня не было в тот вечер, когда он взялся несколько завуалировано угрожать нам. Хэндимэн взял дело в свои руки и, как обычно, только все испортил. Когда я приехал, все уже было кончено к немалой моей досаде.
- Уже почти светало, сэр, - сказал, защищаясь, Джефрис. Что ж ничего удивительного, если учесть, что произошло. – Мы не могли вытащить его из клуба, нас обязательно бы увидели, поэтому майор Хэндимэн сказал, что нам следует оставить его здесь и создать видимость, точно один из этих охотничьих трофеев воскрес и растерзал его.
- Кретин, - пробормотал Стенхоуп. – Он привел к нашему порогу полицию – и вас. И из-за чего? Хардингу и не знал ничего особенного. Из того, что он рассказал, мы узнали, что за нами шпионит еще один малый. После этого мы очень внимательно следили за Финсбери. Затем Джефрис услышал, как он говорил с вами. Мы не могли допустить, чтобы он пошел в полицию.
- Поэтому вы убили его.
- Это сделали мальчики, - сказал он, указывая на близнецов Сэлсбери.
- Он был похож на задушенного цыпленка, - сказал, хихикая, Морис.
- И вот теперь, что делать с вами? Я надеялся, что после случая с псом вы будете держаться отсюда подальше. И вот вам, пожалуйста. – Его недобрая улыбка померкла. – Где камни, мистер Холмс?
Я покачал головой.
- Я понимаю, что для вас это сейчас очень тяжело, но постарайтесь все же послушать, - сказал он довольно рассудительно. – Во время вашего ранения было проколото ваше легкое. Сейчас воздух неминуемо просачивается в вашу плевральную полость. Даже сейчас, когда мы говорим, ваше сердце в грудной клетке находится под давлением. Вы умрете довольно скоро, но отнюдь не безболезненно. Если я вытащу кинжал, который не дает выходить воздуху, вы снова сможете свободно дышать. Я сделаю это, когда вы скажете, то, что мне нужно.
Не буду отрицать, что это было искушение. Мой ум кружил в бешеном ритме, бросаясь от одной фантастической идеи к другой, точно бабочка со сломанным крылом. Наконец, мне удалось сконцентрироваться, и я заставил себя заявить о своем отказе.
- Вы в любом случае убьете меня, - прошептал я.
- Но смерть, мистер Холмс, тоже бывает разной. Ответьте на мой вопрос, и вы не будете страдать. Ваша смерть будет быстрой, и вас найдут здесь с майором Хэндимэном, все будет выглядеть так, что во время поединка он смертельно ранил вас, а вы застрелили его. Все очень чисто и аккуратно, и у полиции не возникнет с этим никаких затруднений. Итак, - произнес он хрипло, с явной угрозой, - где мои бриллианты?
Я был избавлен от необходимости ответить на его вопрос. Звук отдаленных выстрелов и топот бегущих ног возвестил о прибытии на место официальных представителей закона. И хоть я терпеть не могу клише, но пословица «лучше поздно, чем никогда» сейчас пришлась бы как нельзя более кстати.
Джефрис бросился к двери, чтоб запереть ее, но слишком поздно. Он уже не в силах был остановить стремглав ворвавшихся в зал нескольких здоровенных констеблей, которые сбили его с ног и быстро одержали над ним верх. Горацио и Морис с криком бросились, было, бежать, повторяя мою ошибку, ибо дверь тут была только одна. Загнанные в угол, они начали рыдать и молить о пощаде, полицейские окружили их и надели на них наручники.
В отличие от своих сообщников майор Стенхоуп бежать не пытался. Если уж на то пошло, он казался слегка разочарованным, то ли от того, что был лишен удовольствия добиться от меня того, чего он хотел, то ли от того, что был схвачен. Я увидел, как злобное выражение его лица постепенно сменилось почти покорным.
- Здесь, - сказал он, не отрывая взгляда от моего лица, - и больше нигде.
С этими загадочными словами он поднялся на ноги и предстал перед констеблями и офицером полиции, глядевшим на него крайне презрительно и гордо.
Среди этой суматохи и шума я услышал неподражаемые интонации Лестрейда.
- Какого дьявола здесь творится? – кричал он. – Мистер Холмс, сэр, с вами все в порядке?
Теперь его голос прозвучал совсем близко. Я открыл глаза и увидел, что он стоит на коленях, склонившись надо мной, широко распахнув глаза от беспокойства, а его взгляд скользил от моего лица к рукоятке кинжала, торчавшего у меня в боку.
Когда я попытался ответить , с моих уст сорвался звук совсем не похожий на мой голос, да и вообще на чью бы то ни было речь. Хриплый шепот, принуждавший Лестрейда наклониться поближе, зазвучал вновь с новой силой, ибо теперь я был одержим идеей, что если не выживу, то не унесу с собой в могилу имена убийц Хардинга, Финсбери, Соммерса и Фэншоу.
- Не тревожьтесь сейчас об этом, мистер Холмс, - сказал Лестрейд.
Он отвернулся и скомандовал через плечо:
- Сержант, в пяти минутах ходьбы отсюда Клуб Докторов. Идите туда и приведите доктора – арестуйте его, если потребуется – и возвращайтесь, как можно быстрее.
Я осознавал, что он ушел и что Лестрейд велел констеблям увести Стенхоупа, но ощущал все это словно на расстоянии, будто бы между мной и остальным миром появилась некая завеса. Я чувствовал, как сознание начинало оставлять меня. Мне не сможет помочь уже ни какой врач, если я сам не попытаюсь облегчить свое состояние.
Я на ощупь нашел руку Лестрейда и сомкнул его пальцы на рукоятке кинжала.
- Вытащите его, - прохрипел я.
- Но разумно ли это будет?
Я кивнул из последних сил. Его колебания продолжались, кажется, целую вечность, и за это время мое дыхание становилось все более прерывистым, а в комнате будто бы стало темнее. Наконец, к моему огромному облегчению, Лестрейд решил последовать моему совету. Крепко сжал рукоять кинжала и потянул.
К чести инспектора надо сказать, что это произошло очень быстро. Однако, в боку словно полыхало пламя. Но эффект от этого действия возобладал над этим дискомфортом. Давление на грудь уменьшилось и я сделал вдох, слыша при этом довольно неприятный звук от воздуха, проходящего сквозь рану в моем боку. От прилива кислорода у меня закружилась голова и перед глазами заплясали черные круги, пока мои чувства не пришли, наконец, в норму. Когда это произошло, моя рубашка оказалась расстегнута, и какой-то констебль под внимательным надзором Лестрейда зажимал мою рану большим носовым платком.
Когда он увидел, что я открыл глаза, то быстро постарался скрыть свое беспокойство, и теперь на его лице промелькнула тень неодобрения.
- Я думал, что мы с вами условились, что вы не станете совершать никаких опрометчивых поступков, - сказал он с упреком. – Более того, вы обещали , что не вернетесь в это проклятое место.
И говорить тоже стало значительно легче, хотя, конечно, определенный дискомфорт все же имел место.
- Обещал. Вы приехали не слишком быстро.
-Эта миссис Дюбуа оказалась не самой приятной дамой из всех, с которыми мне приходилось иметь дело. Да она едва не откусила ухо констеблю Россу! Однако, как только мы надели на нее наручники, она с готовностью рассказала нам все, что знала.- Его взгляд упал на прикрытое тело.- Жаль майора Хэндимэна.
- Ну, только если с той точки зрения, инспектор, что мне хотелось бы видеть, как он предстанет перед судом. Он убил Майкла Хардинга.
- Он? А кто убил его?
- Майор Стенхоуп. Он застрелил его. – И тут мне в голову пришла ужасная мысль. – Он все еще вооружен. Вы должны…
Мое предостережение запоздало. До нас донесся звук выстрела. Минутой позже в комнату поспешно вошел констебль и сообщил инспектору, что майор Стенхоуп застрелился.
- Вытащил откуда-то пистолет, сэр, - сказал он. – Выстрелил себе в голову. Мы ничего не могли сделать.
Лестрейд помрачнел.
- Вам следовало обыскать его. Считайте, что вам повезло, констебль, что он не попытался застрелить вас.
Пока он отчитывал бедного парня, я почувствовал, что давление в груди вновь усилилось. Я оттолкнул руку, которая зажимала мою рану и почувствовал облегчение.
- На вашем месте я бы этого не делал , сэр, - сказал констебль. – Вы потеряете так немало крови.
- Из двух зол надо выбирать меньшее, - заметил я. - Я либо истеку кровью, либо задохнусь.
Однако, в том, что он сказал, была доля истины. Прилив кислорода к моему истощенному мозгу наряду с все более увеличивающейся слабостью привел к тому, что я почувствовал себя точно в дурмане и лишился чувств. Не в силах держаться, я начал медленно сползать по стенке.
- Держитесь, - сказал Лестрейд, подхватив меня. Он снял свое пальто, скатал его в валик и подсунул мне под голову. – Ну, где этот доктор? – сердито воскликнул он. – Держитесь, сэр. Вы не можете умереть у меня на глазах. Мне предстоит еще немало возни с отчетом обо всей этой истории, и без вас это будет просто гиблое дело. – Лестрейд улыбнулся, но его улыбка была сейчас натянутой из-за беспокойства. – И, кроме того, вы все еще должны мне два фунта.
Я собрался с силами и засунул руку в карман брюк, а потом вытащил оттуда пятифунтовую банкноту, которую получил от ростовщика за свою скрипку.
Инспектор напрягся.
- Я не могу это принять. Это слишком много.
На этом наши дебаты прекратились, ибо в этот момент вернулся сержант в сопровождении джентльмена с раскрасневшимся от гнева лицом и нафабренными усами, топорщившимися от его возмущения.
- Вы здесь за старшего? – спросил он Лестрейда. – Что все это значит?
Инспектор поднялся ему на встречу.
- Вы врач?
- Именно так, сэр, я действительно врач. Этот самонадеянный юнец вытащил меня из клуба под угрозой ареста и все из-за того, что, видите ли, какой-то болван был ранен. Что вы на это скажете, сэр?
- Скажу, что мы компенсируем вам это неудобство, - сказал Лестрейд. – А теперь, пожалуйста, доктор…
- Вудфорд, - ответил тот ворчливо.
- Доктор Вудфорд, этому молодому человеку нужна ваша помощь.
Чтоб сконцентрироваться на том, что происходило вокруг меня, требовалось слишком много усилий. Меня уносило по морю расплывчатых оттенков и слов, звучащих где-то вдали. Находясь на грани сознания я слышал фразы «ужасная рана» и « выглядит очень скверно». Последнее, что я запомнил, проваливаясь в темноту, это то, что у доктора Вудфорда были очень грязные ногти. И подумал, что мне очень повезет, если я когда-нибудь вновь смогу открыть глаза.

***

Когда заканчивала переводить эту главу, появилось чувство, что я таки стронулась с мертвой точки.

Потом вот - чисто заметки по ходу дела. Так вышло, что ненадолго оказалась без ноута и решила рискнуть и немного перевести за рабочим компом. Насколько же это удобнее! Производительность труда выросла прямо таки вдвое, если не больше. Стремно, что засекут, но так классно...

Теперь хочу сказать,что во второй половине перевод шел очень туго, и сейчас редактируя, пришлось помучиться над некоторыми оборотами. Так что если кому-то покажется,что перевод сырой, готова согласиться, но я старалась)

Теперь еще такие моменты. Английский язык, на мой взгляд, отличается тем, что кое-что можно понять только в контексте. Вот и здесь был такой момент. Стенхоуп там говорит загадочную фразу, а я все еще не уверена, что он имел в виду. Так что оставляю за собой право как-то изменить ее в случае необходимости.

Потом вот еще что. Холмс тут всю дорогу падает)) Сразу после ранения прислоняется к стенке и оседает, после чего уже полулежит. И вдруг во время разговора с Лестрейдом он снова куда-то оседает и съезжает по стене. Куда это он съезжает? И буквально написано, что "если б Лестрейд меня не подхватил, я бы упал". Падать некуда, он же и так лежит на полу или я чего-то не поняла...

@темы: Westron Wynde, Тайна Тэнкервилльского леопарда, Шерлок Холмс

10:25 

Насмотревшись на некоторые кадры из наших фильмов, иностранцы вполне резонно считают наши фильмы просто кладезью слэша












@темы: Слэш, кино

17:40 

Последнее время бывают странные сны. Вернее, может, они и всегда такие, но как-то вдруг удалось отследить поподробнее. Просыпалась прямо посреди сна, когда от будильника, когда от шума. И создалось впечатление, что параллельно я живу где-то еще. Такие мысли приходили еще когда я вдруг засыпала в метро, просыпалась, а в голове у меня какие-то реплики. Похожие на ответ кому-то. Что-то вроде:"да нет, подождите, он скоро придет". Кто он и куда придет я уже без понятия.
Вчера снился целый фильм, типа мелодрамы, про какую-то молодую маму. Сегодня была целая гроздь, и вроде были там члены моей семьи, причем те, кто не снился очень давно или не снился совсем. Иду я не то в школу, не то на работу, в руках у меня планшет, а там в планшете, не то дед, не то бабушка и я им через этот планшет показываю, где работаю или учусь, они оттуда смотрят как по скайпу, хотя я им никогда не пользовалась. А потом я вроде пришла домой и спрашиваю деда, где родители. Чувствую, что мир какой-то другой, но вроде я там всех знаю. И заметила, что встала отдохнувшая, хотя спала-то всего навсего два с половиной часа

Часто бывало, что, наоборот, снится что-то незнакомое, но я вроде должна знать этих людей, происходят какие-то события, я решаю там какие-то вопросы. Но кто там и где , сказать не могу. Снились иногда красивые города, явно, европейские, с красивыми набережными, где я опять же никогда не была. А то еще недавно был совершенно чудесный сон, где я вроде вбежала в воду и вроде как поплыла, а кончилсь все тем, что вода это как-то плавно превратилась в снег и я съехала в сугроб)

Сегодня опять же в метро глаза закрыла буквально на минуту - увидела двух спорящих моряков, похоже, что совсем не современных.

А еще как-то недавно отец. Он сидел за рулем машины, чего в жизни никогда не было. Я села и он печально сказал: Ну, что у меня опять только полчаса? Я удивилась и даже возмутилась, хотела сказать, что всегда же приезжала, как минимум, часа на три... А уже потом подумала: это, наверное, мы сейчас с ним постольку времени видимся, просто я не помню.

Вот решила зафиксировать, ничего конкретного, все такое... воздушное. Но, наверное, постараюсь что-то отслеживать, раз оно стало таким ...осязаемым

@темы: Сны

16:58 

Захотелось заметить попутно, что, как говорится, "один бог без греха", и все эти холмсоманы совершают ошибки, которые приходится потом расхлебывать.
Переводила маленький кусок из "Священных улик" - он будет позже, потому что автор углубился в такие дебри, что я решила сделать перерыв). И вот приводит он цитату со словами Холмса из "Знака четырех", довольно лирическую и попутно говорит, что это говорил Холмс, сидя в лодке и поджидая катер "Аврора". Я полезла в книгу за цитатой - нет такой! Вот думаю и здесь вырезали, пропахала весь кусок - нету. Но потом присмотрелась к английским словам и что-то мне показалось знакомым, полистала "Знак" и нашла эти слова, но сказаны они были совсем не в лодке, а тем утром когда Холмс с Ватсоном бегут следом за Тоби по свежему следу. Это ж надо! Я сама следопытом себя почувствовала.)

Далее перевожу исследование на тему университета. Автор, критикуя, между прочим, Дороти Сейерс, предлагает обратиться еще к трем рассказам из "Архива Шерлока Холмса" - «Три студента», «Пропавший регбист» и «Человек на четвереньках». Решила уточнить, заглянула в Канон - из "Архива"-то только "Человек на четвереньках", а два остальных из "Возвращения".
И прямо услышала голос Ливанова: "Все это мелочи, мелочи, но нет ничего важнее мелочей")

@темы: Канон, Шерлок Холмс

16:16 

Тайна Тэнкервилльского леопарда Глава 18

В этой главе мы собственно возвращаемся к прологу. И частично здесь будет повторение.
Не скажу, что глава шла легко, чувствую, что временами была очень косноязычна, порой просто оставляла все, как есть, надеясь все исправить, когда буду редактировать. И естественно что-то исправляла, но все равно осталась не очень довольна...


Глава 18

Все-таки поразительная это вещь – понять что-то задним умом.
Для меня это случилось слишком поздно.
Я знал, что допустил серьезный промах, такой, что мог бы пристыдить самого худшего из любителей. Я допустил кардинальную ошибку, недооценив своего врага. Я должен был предвидеть, что у Хэндимэна в клубе был миньон, выполняющий для него самую грязную работу; единственным утешением было то, что Джефрис сыграл роль кроткого и раболепного стюарда столь же хорошо, как и я свою. В результат чего я был обманут, и обратил на себя гнев членов Тэнкервилльского клуба, будучи уличен в краже с доказательствами вины, рассыпанными возле моих ног.
В идеале, в таких ситуациях лучше оказываться , когда ты невинен, как грудной младенец, а мое положение сейчас было весьма невыгодно. Не следует обвинять члена респектабельного лондонского клуба в убийстве и воровстве, не имея за спиной в качестве поддержки небольшого отряда полицейских. Я надеялся, что они были уже на пути сюда, но до тех пор мне придется постоять за себя самому. И я не сильно рассчитывал на успех. Этих людей, готовых на проведение незаконных собачьих боев и избавление от прислужников, ставших им неугодными, вряд ли сильно обеспокоит судьба скромного частного детектива.
В будущем, сказал я себе – если, конечно, оно у меня будет – я постараюсь сосредоточить большее внимание именно на «консультирующей» части придуманной мною самим профессии. Я понял, что ремесло, в котором во имя моральных принципов неизбежно придется рисковать жизнью и здоровьем, имеет свои недостатки.
На какую-то минуту я даже не знал, как быть дальше. Майор Хэндимэн быстро надвигался на меня; на его лице я не видел гнева, скорее злорадное удовлетворение. Другие члены клуба также повскакивали со своих мест, ошеломленные совершенным преступлением.
- Теперь вы у меня в руках, негодяй! – сказал Хэндимэн, презрительно скривив губы. – Клянусь Богом, молодой человек, я обещал вам раньше порку, но такой , такой произвол вам дорого обойдется!
В этом я не сомневался. И у меня также не было сомнений в том, что другие члены клуба будут спокойно стоять и смотреть, как майор Хэндимэн осуществит их общий мстительный замысел. Я вернулся мыслями в то утро, когда майор обжег мне руку кофейником. Тогда мне на помощь пришел майор Моран, сказав: - Если он сделает это снова, вы сможете отхлестать его кнутом с нашего общего одобрения. Кажется, его слова вот-вот сбудутся; он не бросится защищать вора от своего товарища, каковы бы не были прегрешения Хэндимэна.
Хоть мне и нечего было терять, но то, что они вот-вот узнают, кто я такой и какова настоящая цель моего пребывания в клубе, сильно ухудшало мое положение. Но как гласит старая пословица, семь бед – один ответ.
Я сбросил с себя личину Генри Холмса, как змея сбрасывает кожу, отбросил в сторону его очки в роговой оправе, и встал перед ними в полный рост.
- Я не вор, - сказал я вызывающе. – И не местный мальчик на побегушках. Мое имя – Шерлок Холмс. Я – частный детектив-консультант.
Ропот пронесся по комнате.
- Но с другой стороны, майор Хэндимэн, вам уже это известно. Прошлой ночью ваш лакей Джефрис проинформировал вас об этом факте, после того, как подслушивал у меня под дверью и слышал, как я говорил с покойным Саймоном Финсбери, - сказал я, подчеркнув слово «покойный» - И он также сообщил вам, что сегодня вечером я вернулся.
- Частный детектив-консультант, - задумчиво произнес Моран. Из всех членов клуба, он один, казалось, был совершенно невозмутим. – Если вы консультируете, то, что вы делаете здесь, мистер Холмс?
Отличный вопрос, подумал я. Я мог приписать это только юношескому энтузиазму, чувству долга и упрямому стремлению не допустить, чтобы такие мерзавцы, как Хэндимэн оставались безнаказанными.
- Вы работаете с полицией? – полюбопытствовал он.
Ложь всегда должна таить в себе элемент правды, ибо это придает ей убедительности, которой не хватает сфабрикованной выдумке. И, кроме того, не придется прилагать чрезмерных усилий, вспоминая детали. Хотя Лестрейд был достаточно предусмотрительным, чтобы придумать предлог для моего пребывания здесь и чтоб он был совершенно не связан с гибелью Майкла Хардинга от клыков набитого опилками леопарда.
- Я был нанят майором Прендергастом, чтобы очистить его имя от позора, - заявил я.
- Прендергастом? – переспросил Моран, немало удивившись. – Этим нечестивым мошенником?
- Так ли это?- возразил я. – Мне кажется, что майор Хэндимэн ловко умеет сфабриковывать улики, изобличающие тех, кто встанет у него на пути.
- Тех, кто у него на пути? – медленно произнес Моран, глядя на Хэндимэна. – Какое любопытное выражение, мистер Холмс. Как вы считаете, майор, что он хочет этим сказать?
- Это не более, чем блеф,- раздраженно буркнул Хэндимэн, лицо его было пунцовым от с трудом сдерживаемой ярости. – Чтобы выпутаться, он скажет все, что угодно. Мы схватили его на месте преступления. По его собственному признанию, он проник сюда, чтобы шпионить за нами. Он всего лишь жалкий шпион этого мерзавца, Прендергаста!
Что бы там о нем не говорили, Хэндимэн оказался убедительным рассказчиком. Атмосфера в комнате накалилась, то тут, то там раздавались призывы подвергнуть меня наказанию. Я чувствовал, что не намного облегчил свою участь, но надвигающаяся опасность делает нас безрассудными. Я считал минуты и предполагал, что Лестрейд вот-вот должен появиться.
- Вы называете меня вором, майор, но как бы посмотрели на вас ваши коллеги, если б узнали, каким образом вы приобрели свое состояние, - изрек я.
- Довольно, - вмешался Моран, прежде, чем Хэндимэн успел мне ответить. - Вы кажетесь мне умным молодым человеком, мистер Холмс. Вам удалось довольно долго водить нас за нос. Это требует мужества и хладнокровия. Я не хотел бы ошибиться, но мне кажется, что у вас есть какое-то объяснение. Ну, допустим, все эти ваши предположения – правда. Есть ли у вас доказательство, что майор Хэндимэн намеренно подстроил все так, чтобы Прендергаста обвинили в мошенничестве?
В этом-то как раз и заключалась моя проблема: в доказательстве. Поэтому я и оказался в этой абсурдной ситуации, был вынужден вернуться в клуб, чтобы пойти на самые отчаянные меры в борьбе с этими опасным людьми, но по-прежнему остался ни с чем.
- Нет, - сознался я. – Скажу только, что я не вор. Случившееся здесь сегодня вечером является достаточным доказательством того, на что способен майор.
- С тем же успехом это доказывает и то, что вы совершили преступление, мистер Холмс. – Моран натянуто улыбнулся. Сказанное вами может быть, а может и не быть правдой. Однако, по законам этой страны клевета является преступлением. Вы не можете опорочить человека и спокойно уйти. Я предлагаю, - сказал он, поднимая руку, чтобы заставить замолчать возмущенного Хэндимэна, - чтоб вы извинились за свое поведение этим вечером, а затем вы уйдете отсюда и никогда больше не вернетесь в Тэнкервилльский клуб, и не будете повторять свои обвинения.
- Я был оклеветан и должен так это и оставить? – рявкнул Хэндимэн. – Нет, Моран, так не пойдет!
- Это только начало, майор. Ну, мистер Холмс?
Я не мог заставить себя сделать это, даже ради спасения от порки. Пасть ниц перед хладнокровным убийцей и умолять его о прощении – было сродни чему-то такому, чего не могли допустить мое чувство собственного достоинства и чувство справедливости.
Моран понял мое состояние и печально кивнул.
- Что ж, я сделал все, что мог. Желаю вам доброй ночи, сэр.
- Майор, и вы не хотите принять участие в небольшом кровопускании? – усмехнулся Хэндимэн. – Я всегда считал, что вы слишком мягко обходитесь со своими людьми.
- Хэндимэн, мне не нужно, подобно вам, возвращать себе доброе имя, - ответил Моран. – Вот только я не уверен, есть ли оно у вас.
- Да как вы смеете…
-И, кроме того, меня приводит в ужас пустая растрата времени и сил. До свидания, мистер Холмс. Если только провидению не угодно будет позаботиться о вас, нам вряд ли суждено увидеться.
Поклонившись напоследок другим членам клуба, он ушел, оставив меня гадать , какую участь приготовил для меня Хэндимэн. Если у меня и был здесь защитник, я только что его лишился. Со временем наши пути вновь пересекутся, и в тех обстоятельствах мои способности уже не будут вызывать у него такого восхищения. Ну, а теперь я находился в одной комнате с целой толпой возмущенных вояк, которые горели жаждой мщения.
Хэндмэн был рад угодить им и снял свое пальто, готовясь приступить к своей миссии.
- Джефрис, принеси мою трость и длинную веревку, - приказал он. – Я выбью из вас извинения, мошенник.
Не стану отрицать, что при мысли о том, что меня ждет, у меня внутри все сжалось. Я не забыл о том, что Хэндимэн обвинялся в том, что по его приказу человека запороли насмерть. Ходили слухи, что он сделал это собственноручно. И у меня не было иллюзий, что он не осмелится поступить так со мной; а буду ли я стоять, сложа руки , и ждать, когда это произойдет, это уже другой вопрос.
- Если я оклеветал вас, сэр, - смело сказал я, - то отдайте меня в руки правосудия и пусть со мной поступят по справедливости.
- По справедливости? – воскликнул он, разражаясь смехом. – Правосудие существует лишь для идиотов, мистер Холмс, для идиотов и мечтателей, которые верят, что справедливость восторжествует. Здесь, в Тэнкервилле, мы не полагаемся на волю случая. Эй, Горацио, Морис, держите его
Я ошибался гораздо сильнее, чем думал раньше. Мне и в голову не приходило, что безмозглые близнецы Сэлсбери также являются людьми Хэндимэна. Я полагал, что они не способны выполнить даже элементарные указания, не говоря уже о том, чтобы работать на такого человека, как майор. Они оказались его усердными слугами и нетерпеливо бросились вперед, собираясь схватить меня.
Мне не потребовалось особой ловкости, чтобы увернуться от них и укрыться за столом, который теперь отделял нас друг от друга. Им хватило ума на то, чтобы понять, что если они разделятся, у них будет больше шансов поймать меня, чем если они будут бегать за мной кругами. Я сделал шаг назад и наткнулся на стену, деваться было некуда. Я продолжал уверять себя, что Лестрейд и отряд городской полиции будут в этом чертовом месте с минуты на минуту. Если я хотел дожить до следующего дня, то крайне важно было – важно для нас обоих - оттянуть каким-то образом время.
- Значит, вот что случилось с Майклом Хардингом? – рискнул я в то время как близнецы Сэлсбери стали с двух сторон подкрадываться ко мне. – Он вызвал ваш гнев, майор? И из-за этого он умер?
Хэндимэн бросил на меня взгляд, полный ярости.
- А, так теперь я еще и убийца? – произнес он, и по его чертам скользнула елейная улыбка. – У вас совсем стыда нет, мистер Холмс? Есть ли предел вашим клеветническим измышлениям? Мне доставит огромное удовольствие видеть, как вы пожалеете о своих словах.
- А что вы скажете полиции? Сейчас они уже на пути сюда.
- Вы лжете, так же, как лгали и прежде. Но даже, если они и придут, кто поверит вашим словам, кому они поверят – такому вору, как вы или членам почтенного клуба?
Я решил, что его самоуверенность проистекает не столько из веры в то, что я не являюсь достойным доверия свидетелем, сколько из уверенности , что я не смогу поведать свою историю кому-либо за пределами этого дома. Что касается других членов клуба, то мне не стоило ждать от них ни поддержки, ни единого слова, сказанного в мою защиту. Неистовство Хэндимэна было заразительным. Здравый смысл был давно позабыт; они видели лишь одно – Хэндимэну нанесено ужасное оскорбление и кто-то должен за это ответить. Они видели перед собой свою жертву, словно волки, обступившие загнанного в угол оленя, и не намерены были выказывать жалость.
К счастью для меня, дверь была совсем близко. Когда братья Сэлсбери уже готовы были на меня наброситься , я рывком распахнул дверь, в мгновение ока перелетел через порог, в спешке сбив с ног Горацио, и побежал по коридору так быстро, как только мог.
Никто не любит признавать себя побежденным. Мысль о том, чтобы махнуть на все рукой и бежать, была для меня подобна проклятию. Но тот, кто сказал, что без осторожности нет доблести, должно быть, имел в виду как раз вот такие моменты. Оказаться лицом к лицу с подавляющим числом противника и пытаться выиграть битву, которую я, наверняка, проиграю, было крайне безрассудно. Мои предки, должно быть, переворачивались в своих гробах, видя, как я бегу с поля битвы, но лучше уж жить, сознавая, как разочаровал их, чем встретить жестокий и кровавый конец.
Поэтому-то я и бежал, чтобы укрыться от Тэнкервилльского клуба и его опасных членов. Пока я бежал по пустынным коридорам, мои шаги отбивали четкий ритм стаккато по полированным доскам паркета. Как я и предполагал, они гнались за мной, как целая свора гончих, побуждая своими криками и других примкнуть к этой травле.
Моей целью было выскочить на улицу. Чтобы не творилось за величественными стенами Тэнкервилльского клуба, я был уверен, что оно не выдержит критики в холодном свете дня. Я знал, что снаружи, даже если там еще и не было Лестрейда, они не посмеют поднять на меня руку на глазах у всех. Ведь даже самый тупоумный из лондонских полицейских не сможет не заметить кровавого убийства, совершенного у него на глазах.
Но я никак не ожидал внезапного появления Джефриса, поднявшего тревогу и готового с пистолетом в руке воспрепятствовать моему побегу. Этот человек был полон сюрпризов, и большинство из них были отнюдь не приятны. Мы яростно глядели друг на друга; он практически подзадоривал меня попытаться проскочить мимо него. С минуту я подумывал выбить у него из рук оружие. Однако, у меня за спиной раздались громкие крики настигавшей меня своры. Я нырнул в ближайшую открытую дверь и оказался на лестнице для слуг.
Подняться наверх значило оказаться в ловушке верхних комнат; нечто подобное сулил и спуск. Исходя из соображения, что если выпрыгнуть из окна нижнего этажа, то полученные повреждения должны быть несравненно легче, нежели при прыжке откуда-нибудь сверху, я побежал вниз.
С такими мыслями я направился к первой же двери, которую увидел, спустившись с лестницы. Но в спешке я забыл, что за этой дверью был гимнастический зал, пол которого я натирал целую вечность до мучительной боли в спине и коленях, и в нем был только один выход, тот через который я вошел. Я знал, что уже поздно исправлять этот промах, ибо следом за мной сюда уже ворвались мои преследователи во главе с майором Хэндимэном.
- Ну, что же, мистер Холмс, - сказал он, выступая вперед и держа в руке трость с вкладной шпагой. – Вы думали так легко ускользнуть отсюда после того, как так опорочили меня? Теперь вы у меня в руках, негодяй!
- Лучше быть негодяем, чем убийцей! – воскликнул я.
Он остановился и взглянул на меня из-под полуопущенных век, придававших ему сходство с какой-то хищной птицей.
- Сэр, вы вновь повторяете свои клеветнические домыслы. За тот позор, которым вы запятнали мое доброе имя, я требую сатисфакции!
- Не бойтесь, в суде у вас будет такая возможность.
- О, нет, мистер Холмс, я требую этого немедленно! Вы забываете, где находитесь, сэр. Это Тэнкервилльский клуб. Здесь действуют другие правила. Здесь мы устанавливаем собственные законы.
Порка, которой он намеревался подвергнуть меня, вскоре была забыта, и его глаза вспыхнули недобрым огнем, когда его взгляд упал на стойку с рапирами. Ему в голову пришла куда более заманчивая идея, и он выхватил оттуда саблю. Другую майор бросил мне, и я имел глупость поймать ее правой рукой, до крови содрав кожу на месте ожога.
При других обстоятельствах я бы счел свои шансы на победу в таком поединке довольно высокими. В Университете я делал успехи в благородном искусстве фехтования, но с тех пор, как приехал в Лондон, меня занимали совсем другие вещи, и последнее время я почти не практиковался. Вдобавок к этому моя правая рука сейчас была совершенно бесполезна, что вынуждало меня действовать левой. Учитывая, сколь немногое говорило в мою пользу и стоя лицом к лицу со вторым по своему мастерству фехтовальщиком по эту сторону Альп, я не был уверен, что выйду победителем из этой схватки.
- Дуэль, сэр, - сказал мой противник – До первой крови, а потом я жду от вас извинений. Если же нет…
Он доказал, что это была не пустая угроза, опробовав большим пальцем насколько отточено острие. Это соприкосновение с ребром его оружия, которому предполагалось бы быть тупым, тут же повлекло за собой появление капельки крови на его пальце. Как и пристало военному клубу, здесь применяют настоящее боевое оружие , не предназначенное для спортивных поединков. Зазубрины и выемки, которые я заметил на своем собственном клинке, могли быть сделаны только на поле битвы. Я надеялся, что тот, кто шел некогда в бой с моей саблей, был удачливее меня.
- И я предпочитаю саблю, - с видом знатока сказал Хэндимэн. – Это воистину оружие мужчины. Я вижу, мистер Холмс, вы держите его с привычной легкостью.
- Полагаю, имея дело со мной, вам потребуется приложить больше сил, нежели с вашим последним противником.
- Ха! Но ведь он не был джентльменом. Хардинг был опустившийся мерзавец из отбросов общества, трусливый слюнтяй. А вы, сэр! Волк в овечьей шкуре, насколько я могу судить. Пришли шпионить за нами, а? Но то, что происходит в Тэнкервилле, остается в его стенах, в чем вы скоро убедитесь!
Он поднес эфес к лицу в знак традиционного салюта противников, а потом стал приноравливаться к гарде. Я отбросил в сторону сюртук и жилет, а потом ответил на его жест. Не имеет значения, что то, к чему мы готовились приступить, было запрещено двадцать шесть лет назад актом парламента; на собственном печальном опыте я убедился, что члены клуба Тэнкервилль устанавливают свои собственные правила, к которым относится заключение пари на исход запрещенных законом поединков, таких как этот; и сейчас как раз этим и занимались остальные члены клуба, столпившиеся у задней стены зала в ожидании начала поединка.
Во время схватки – термин «фетовальный тур» был слишком элегантен, для описания того, что имело место в тот вечер – он яростно нападал, я же лишь защищался. Он бросился на меня, как сумасшедший, выписывая передо мной смертоносную дугу своим клинком, заставив меня отступить. Если б я хоть немного замешкался , то был бы разрублен пополам мощным ударом, обрушившимся на то место, где секунду назад была моя голова.
Огромная сила этого человека была поистине ужасна. Он не отрывал от меня своего безумного взгляда, глаза налились кровью, из полуоткрытого рта вырывался почти звериный рык. Если я и был обманут его заверением, что мы будем сражаться до первой крови, одного его вида было достаточно, чтобы я все понял. Он намерен был взять надо мной верх и убить, в этом я был уверен. Бешеные удары его сабли были слишком смертоносными, и цель их была только одна – зарубить меня, и каждый свирепый выпад, который делал майор, был направлен на то, чтоб вогнать саблю мне в живот по самую рукоять. Я мог лишь парировать его столь агрессивные удары, но это продолжалось слишком долго; у меня уже ныло плечо, рука налилась тяжестью, а со лба градом катился пот.
Наш танец смерти закончился, когда, ничего не замечая, я наткнулся на стену и, ударившись об нее, лишился последних остатков силы духа, которые еще теплились во мне. Что-то мелькнуло у меня перед глазами, и я почувствовал резкую боль над левым глазом. Я инстинктивно поднес руку к лицу и омочил пальцы теплой кровью, которая текла со лба, заливая мне глаза и щеки.
Хэндимэн пристально смотрел мне в глаза, его взгляд светился триумфом. Он победил. Однако, как я вполне справедливо предположил, этого было недостаточно.
Острие его сабли коснулось моего горла.
- На колени, негодяй, - прошипел он сквозь зубы. – Я хочу услышать ваши извинения, мистер Холмс. А уж потом мы поглядим, что с вами делать.
Я и не вздумал повиноваться и сказал, что никогда не склонюсь перед ним.
- Вам не следовало совать нос в мои дела, юноша, - сказал он.– Нет в мире человека, что пересек бы мне дорогу и дожил до того, чтобы мог похвастаться этим.
- Полиции все известно. Они арестовали вашу сообщницу. Ей есть, что им рассказать.
Он приподнял бровь.
- Так вам известно о мадам Дюбуа? А вы умнее, чем я считал. Не то что бы это имело какое-то значение… Она ничего не скажет.
- Когда она узнает, что замешана в нескольких убийствах, уверен, что она с радостью расскажет им вполне достаточно, чтобы отправить вас на виселицу, Хэндимэн.
Он невесело рассмеялся.
- Таких людей, как я, не вешают , как обычных преступников, мистер Холмс.
Учитывая сложившуюся обстановку, я был рад, что еще мог сохранять поразительное спокойствие. Это было как нельзя более кстати сейчас, когда я стоял перед убийцей, которому, тем не менее, не под силу было запугать меня.
- Такие, как вы, переоценивают свою значимость, - сказал я.
Он прищурился, и по его губам скользнула зловещая улыбка.
- Уходите! – крикнул он через плечо своим спутникам. – Мне нужно кое-что обсудить с этим мерзавцем.
Остальные, занятые обсуждением своих игорных долгов, замолчали. Преподать какому-нибудь прохвосту урок – это одно, но когда речь заходит об убийстве, каковы бы не были их личные чувства, они предпочли бы не участвовать в этом последнем акте. Лучше уйти и сказать потом, что им ничего не известно - в таком духе они действовали и прежде, и сейчас весьма благоразумно молча удалились.
Вот почему никто не задавал вопросов, когда в ночь убийства по всему дому раздавались крики Хардинга. Тэнкервилльский клуб был во власти Хэндимэна и сети его агентов, и никто не пожелал выступать против него ради убитого стюарда. В мою защиту также никто не произнесет ни слова, когда мне придется один на один столкнуться с Хэндимэном и его саблей.
После того, как зал покинул последний член клуба, преданный Джефрис закрыл дверь и прислонился к ней, сунув пистолет в карман пиджака. Я не сомневался, что на крайне невероятный случай моей победы, ему было приказано позаботиться о том, чтобы его хозяин не остался не отомщенным.
- А теперь, - сказал Хэндимэн, - берите свое оружие.
Так я и сделал, хотя был совершенно без сил и полуослеп от крови, все стекавшей мне на глаза, и подозревал, что наш поединок может быть совсем коротким.
- Но Хардинг… почему он? – спросил я, все еще не в силах отдышаться и, надеясь выиграть время и оттянуть неминуемый конец. – Почему он должен был умереть?
- Потому что пытался шантажировать меня. Сказал, что ему известно, все , что мы делаем. Сказал, что также хочет принять в этом участие, идиот. – Хэндимэн презрительно фыркнул. – Он был жалким лжецом. Оказалось, что ничего он не знал. Мы выяснили это уже позже.
Из этого я заключил, что я был не первый, кто пошел таким путем. Хардинг, будучи, как и я, расстроен тем, что не может добыть никаких доказательств, которые подтвердили бы его подозрения, пошел на то, что счел единственным логическим выходом. Предложив свои услуги и дав понять, что ему известно гораздо больше, чем это было на самом деле, он надеялся завоевать доверие Хэндимэна и таким образом, получить желаемое. У меня был почти такой же план, но теперь у майора уже был опыт расправы со шпионами.
- Несомненно, он признался в этом, когда вы пытали его, - сказал я.
Он злобно усмехнулся.
- О, да, он был весьма разговорчив. В отличие от вас он был не очень вынослив. Он визжал, как заколотая свинья, мистер Холмс, и сказал нам все, что нас интересовало, о своем покойном зяте, Джоне Соммерсе, о своем приятеле-конспираторе, Финсбери, и о его пьянчуге-отце, шлифовщике алмазов. Мы временно отложили расправу с Финсбери, но тут появились вы и нам пришлось взять дело в свои руки. А пса все же жаль, - сказал он, глядя на то место, куда упал труп собаки.
Теперь, когда майор заговорил, я услышал уже достаточно, чтобы сообщить полиции. Видя, что он отвлекся, я схватил саблю и ударил его по щеке. Хэндимэн испустил яростный крик боли и упал на колено, прижав руку к лицу и приказывая своим миньонам задержать меня. Когда я бросился к ним, близнецы Сэлсбери остолбенели, а потом бросились врассыпную. У меня на пути стоял лишь Джефрис, и у него был пистолет.
- Стойте, Холмс, - сказал он. – Не думайте, что я не выстрелю.
Я считал, что он скорее болтун, чем человек дела. Действительность показала, что я не прав, ибо он выстрелил тут же, как только я бросился к нему. Я услышал свист пролетевшей пули и кинулся на него, прежде, чем он смог выстрелить еще раз. Он вскрикнул, когда вырвав у него оружие, я оттолкнул его. Я распахнул дверь – и тут же столкнулся с новой проблемой.

@темы: Westron Wynde, Тайна Тэнкервилльского леопарда, Шерлок Холмс

00:43 

Расскажу об одной небольшой книжке, которая когда-то была частью моих холмсовских книг и имела к ним самое прямое отношение. Эта книга Аллы Гербер "Василий Ливанов"

Вот такая вот книга



Только обложки давно уже нет. Главной ее ценностью для меня тогда были фотографии Холмса. До нее были только совсем маленькие в "Науке и жизни". А здесь хоть и черно-белые и бумага такая шершавая-шершавая, но тем не менее... Ведь "Холмса" раньше показывали очень редко и, наверное, это тоже было хорошо и правильно) Ну, а уже позже я ее и читала, правда, как-то урывками, от случая к случаю.

А сейчас просто приведу несколько цитат.. И для ясности скажу, что автор дружила с Ливановым, сейчас ее, кажется, уже нет.

"Он громче всех смеется и тише всех слушает. Вдогонку за временем он носится на машине с рискованной скоростью. Но, забыв о времени, может часами вести неспешный разговор с друзьями, и тогда кажется, что жизнь вообще остановилась и больше никуда и никогда не надо спешить. он может быть безукоризненно вежливым, а может... Не стану вспоминать, каким он может быть, если при нем кого-то оскорбили или вели себя, как ему кажется, не по-мужски. И все это бродит, кипит, перетирается, перемалывается в его жизни, творчестве, спрессовываясь , в конце концов, во что-то единое."




"Когда отец не мог взять какую-нибудь актрису на роль, он никогда не говорил ей, что она не годится. Он говорил: "Вы слишком красивы для этой роли". Вот такая форма отказа. Когда однажды я обидел мать, отец сказал: "Как ты смеешь обижать Женю - она моя жена!" - Не "твоя мать", а "моя ЖЕНА".


Кадры из фильма "Слепой музыкант. На нижнем кадре Борис и Василий Ливановы

"Когда в фильме "Степень риска" профессор Седов (Борис Ливанов) оперирует ракового больного, то мы забываем, что этот хирург - актер. Младший Ливанов талантливо перенял это удивительное умение прославленного актера Художественного театра. Когда он сыграл Сашу Зеленина ("Коллеги"), отец сказал ему: "Будешь актером. Так прикасаться к повязке мог бы только настоящий хирург". И это уже после того, как были сыграны, и с успехом, три роли в кино. Признание публики пришло сразу. Признание отца было поздним и самым дорогим.
Раскачивая палубу в надолго запомнившейся песне Геннадия Шпаликова, молодой врач раскачал нашу память, подарил забытые минуты прекрасны сантиментов, когда - "друзья мои, прекрасен наш союз", и так прекрасны женщины, и так красиво любят их юные в белых халатах гусары. Ливанов словно дорвался до своей стихии: дружба, братство, святые узы товарищества, святая вера в любовь."



На репетиции фильма "Коллеги" Василий Ливанов, Василий Лановой, Олег Ануфриев

"Его просто распирало от счастья, что он сыграл в Холмса, как в детстве мы бываем счастливы, что можем сыграть в "короля". Но короля, как говорил Станиславский, играет еще и окружение. И тут Ливанов оказался в своей стихии - с помощью очаровательно-простодушного, утонченно-изящного, изысканно-доступного доктора Ватсона в исполнении Виталия Соломина он снова продемонстрировал такую притягательность дружбы, такую насущную в ней сегодня потребность, что думаю, этот дуэт в не меньшей степени, чем бескорыстие и благородство самого Холмса внушили англичанам ту веру в победу добра, в которой так нуждается наш измученный от зла век.





Кадры со съемочной площадки "Звезды пленительного счастья"

Маленькие картинки кликабельны), хоть качество там и не очень

@темы: Василий Ливанов, Советский ШХ

17:49 

Чертанов Конан Дойл - окончание

День у меня сегодня вышел плодотворный, только переводить некогда))

Итак...

В прошлом посте я поставила точку, увидев чрезвычайно интересную цитату, где Дойл говорит о Христе. И помимо всего этогосразу наткнулась там на то, что опять же мы можем считать совпадением.

"По моему мнению, слишком много внимания уделено смерти Христа и слишком мало – его жизни, ибо именно в этой последней заключаются истинное величие и настоящий урок. Это была жизнь, которая даже в тех ограниченных воспоминаниях, что дошли до нас, не содержит в себе ни единой черты, которая не была бы прекрасной, жизнь, полная естественной терпимости к другим, всеохватывающего милосердия, умеренности, обусловленной широтой ума, и благородной отваги; жизнь, устремленная всегда вперед и вверх, открытая новым идеям и все же никогда не питающая горечи в отношении тех идей, которые она пришла упразднить, хотя порой даже и Христос теряет терпение из-за узости ума и фанатизма их защитников. <...> Больше ни у кого и никогда не было такого могучего здравого смысла или такого сострадания слабому. Именно эта восхитительная и необычная жизнь является истинным центром христианской религии. <. > Если бы человечество искренне посвятило себя изучению этой жизни и подражанию ей, вместо того чтобы забивать себе голову мистической и противоречивой философией, насколько выше был бы сейчас уровень культуры, благополучия и счастья на нашей планете!"

И вновь я не могу не думать о Каноне. Выше приведенные строки невольно опять вызывают в памяти и "Священные улики" и все мои подозрения насчет связи между Холмсом и Спасителем. И я даже , наверное, озвучить эти мысли не могу, они какие-то смутные и возможно, слишком смелые)

Приведенная цитата из книги Дойла "Новое откровение".
"Далее в этой же главе Дойл (затратив на это всего один абзац) разъясняет, что такое Бог и как «там» все в принципе устроено: над духами недавно усопших землян имеется множество других духов, их превосходящих и иерархически соотнесенных, («назовите их „ангелами“, если вы желаете говорить языком старой религии»). Над этими высокоразвитыми духами находится самый Высший Дух – «не Бог, поскольку Бог столь бесконечен, что недосягаем для нас, – но тот, который ближе других к Богу и который, до известной степени, представляет самого Бога: это Дух Христа». Дух Христа любит и защищает планету Земля; он жил среди землян, чтобы преподать им пример идеальной жизни, и теперь по-прежнему питает к ним самые добрые чувства, несмотря на их несовершенство. Во всяком случае, именно так рассказывают духи, которые общались с медиумами. Был ли медиумом сам Христос, обладал ли он высокоразвитыми духовными способностями (которые мы назвали бы экстрасенсорными)? О, разумеется: иначе как бы он мог излечивать больных, идти по воде и совершать другие деяния, которые описывали его биографы-апостолы и которые церковь трактует как чудо? Сильными медиумами были и сами апостолы, и ничего сверхъестественного в этом нет."

Я , кстати, о таком читала в каких-то продвинутых книгах. Что под Богом там много разных других богов, типа, того же Зевса. Правда, как в одной вселенной могут сосуществовать Зевс и Христос - выше моего понимания)

Наверное, я была несправедлива к Чертанову. Он уделяет много внимания учению спиритизма и вот ниже мы видим, что и тут Дойл все же верен себе - он считает, что несомненное достоинство спиритизма в том, что он представляет свидетельства и факты.

"Воображаемый оппонент замечает Дойлу, что христианская религия и так дает веру в бессмертие души – зачем нужно подтверждать ее показаниями духов? На это доктор отвечает, что традиционные религии потому и воюют друг с дружкой, что все они основаны на слепой вере; спиритическая же религия – единственная, которая основана на уликах и показаниях свидетелей. Спиритизм не верит: он наблюдает факты и анализирует их с помощью логики – тут уж, извините, двух мнений быть не может, и потому именно спиритическая религия способна примирить всех, кроме разве что безнадежных глупцов. Спиритизм – единственная теория, примиряющая религию и науку; его откровения не приписываются древним пророкам или каким-либо очевидцам, жившим в глубокой древности и само существование которых представляется мифом и может быть законно взято под сомнение. Они были удостоверены учеными. Дуглас Хоум летал по воздуху, это видели десятки уважаемых и почтенных людей. Предметы двигаются, столы вращаются, призраки материализуются и расхаживают по комнатам, поют и играют на музыкальных инструментах, медиумы выделяют эктоплазму, которая вполне материальна и приятно пахнет озоном. Религия, в которой нет места вере, – да религия ли это? Хотя книга Дой-ла и называется «Откровением», мир духов автор постигает методом отнюдь не откровения, а исключительно научного – во всяком случае, наукообразного – познания, где единственным критерием истины является практика; иной мир дает о себе знать самыми что ни на есть материальными проявлениями."

В другой его книге "Жизненном послании" большое внимание уделено Библии, но тон уже более жесткий. «Мумия и ангел находятся в самом неестественном соседстве» – это о Ветхом и Новом Заветах. По мнению Дойла, противоречие между этими двумя текстами, механически объединенными под одной обложкой, является одной из главных причин того, что официальная христианская религия изжила себя. Ветхий Завет с его восхвалением жестокости и мстительности отвратителен и приносит вред; лишь Новый Завет есть подлинно христианская книга. Но и ее клерикалы толкуют формалистически-буквально, выхолащивая из нее главное – дух Христа, личность Христа. Доктор замечает, однако, что и Евангелие не стоит воспринимать чересчур буквально, ибо это всего лишь записи, сделанные биографами. «Утверждать в наши дни, что каждый должен буквально раздать все бедным, или что английский военнопленный, умирающий от голода и пыток, должен буквально любить его врага Кайзера, или что два супруга, которые ненавидят друг друга, должны быть навсегда прикованы друг к другу и жить в мучительном рабстве лишь потому, что Христос говорил о святости брака, – все это – гнусная пародия на его учение, пародия на человека, который являл собой образец разумности и здравого смысла!» Опять этот «здравый смысл» – верующего человека это вряд ли обидит, но все-таки довольно неожиданная характеристика Христа, правда? Однако для Дойла она абсолютно естественна: он, хотя и называл Христа «высшим духом», но воспринимал его не как теологическую абстракцию, а исключительно как реального человека – и, вероятно, не раз воображал себе, как «на той стороне» они встретятся, сядут у камина (быть может, даже за трубочкой, раз Рэймонд Лодж утверждает, что там есть табак) и потолкуют обо всем на свете – о войне, о бурах, о суфражизме и, быть может, даже о Шерлоке Холмсе немножко.

****

"7 сентября 1919 года медиум Эван Пауэлл на сеансе «привел» к доктору дух его сына Кингсли. Дойл описал свой разговор с сыном в письме Лоджу: «Вдруг я услышал голос: „Джин, это я...“ Моя жена вскрикнула: „Это Кингсли!“ Я сказал: „Это ты, мой мальчик?“ Он сказал тихим шепотом: „Отец...“ и после паузы добавил: „Прости меня.“ – „Мне не за что прощать тебя. Ты самый лучший сын“, – ответил я. Потом я ощутил на своем лбу дуновение поцелуя. „Скажи, ты счастлив?!“ – воскликнул я. И услышал в ответ очень мягкое: „Я так счастлив.“»

Доктор жаждал общения с сыном и другими близкими постоянно; начиная с 1920 года роль посредника время от времени начала исполнять Джин. «Моя жена всегда неодобрительно относилась к моим исследованиям в области спиритуализма, считая этот предмет неприятным и опасным. В скором времени ее собственный опыт убедил ее в обратном.
До сих пор неясно – и вряд ли когда-нибудь станет ясно, – в какой степени Джин Дойл разделяла веру мужа, а в какой подыгрывала ему, руководимая жалостью и любовью; вполне возможно, смешивалось то и другое. Существует и такая точка зрения, что тщеславной женщине было попросту приятно выступать со сцены, привлекая всеобщее внимание. Автоматическое письмо – самый простой способ выдать себя за медиума, не обладая никакими специальными умениями; Джин даже не утруждала себя тем, чтобы изменить почерк или писать на каких-либо других языках, кроме английского. Почему она согласилась быть медиумом, хотя никогда не обнаруживала к этому ни малейшей склонности? Она всегда была всецело «от мира сего» – практичная, честолюбивая, общительная; что на самом деле водило ее рукой, когда она записывала на бумаге послание от Малкольма – вера, надежда или жалость? С другой стороны, доктор и сам был честолюбив, энергичен и (умеренно) практичен – а стал бескорыстным проповедником. "

Скажу сейчас своими словами) В частности и насчет того, почему у меня было какое-то тягостное ощущение. Вот вроде бы веришь Дойлю, и все, что он говорит разумно и в самом деле были какие-то реальные свидетельства существования мира духов. Но там потом наряду с этим был ряд несколько сомнительных обстоятельств. Некоторые были даже трагичными - некоторые люди настолько поверили Дойлю, что кто-то покончил с собой, чтоб скорее оказаться на той стороне, кто-то совершил преступление, также из этих соображений.
Потом были случаи мошенничества медиумов и Дойля даже обвиняли в пособничестве. Жена Дойля проводила сеансы встреч с духами их умерших родственников очень часто, но в основном говорила с сыном и матерью мужа, почти никогда с его умершим братом. Предполагается, что боялась попасть впросак, ибо не все знала о детстве мужа и об их общих воспоминаниях. То есть , в других случаях могла писать полную отсебятину. Насколько я поняла Гудини обвинял ее в обмане, Дойл защищал, и это одна из причин их ссор.

"На осень у доктора Дойла была запланирована поездка в Скандинавию. Но она не состоялась.

«– Мы чувствуем, что вы необходимы более здесь, в Англии. Англия ведет мир за собой. Если Англия примет наши идеи, то мы таким образом проложим путь к любой другой стране. Вы ослабите нашу энергию, если уедете сейчас. Нужно быть здесь и ковать железо, пока горячо.

– Но зимой я и так буду читать лекции здесь.

– Мы хотим, чтобы вы остались, но мы не можем запретить вам ехать. Поверьте, что мы видим дальше, чем вы.

– Я приму ваш совет».

Этот диалог с мудрым Финеасом (духом) состоялся 17 июля 1924 года. Нас не оставляет подозрение – быть может, несправедливое, – что леди Конан Дойл просто надоели бесконечные поездки. Так или иначе, но Дойлы остались дома."

"Осенью 1928 года Дойл с семьей отправился в Африку. Почти тридцать лет спустя он возвращался туда – не только затем, чтобы проповедовать, но и чтобы показать своей семье места, где проходила «великая бурская». Деннис и Адриан были уже взрослыми – такие же здоровенные «столбы», как их отец в юности, оба заядлые автогонщики, губители девичьих сердец. Для них поездка была приятным развлечением. Джин-младшая училась в выпускном классе и ехать в Африку ей не хотелось: нужно было готовиться к экзаменам, много заниматься. «Мой отец всегда учил нас принимать самостоятельные решения с самого раннего возраста, и он хотел, чтобы я сама решила, ехать мне или нет. После долгих размышлений я решила не ехать, но мой отец сказал, что это ужасно огорчит мою мать. Я снова подумала – согласна ли я причинить боль матери? Конечно, я этого не хотела и потому согласилась ехать. И я очень рада, что поступила так, потому что это были последние годы жизни отца, и сама поездка оказалась очень интересной». Самостоятельные решения – а на дочь все-таки надавил. Стоил ли того Блумфонтейн, где доктора принимали без особой теплоты?"

Ну, и о грустном

"После смерти Дойла проводить соседа в последний путь собрались почти все жители Кроуборо. Цветы и телеграммы прибывали по железной дороге вагонами. Весь парк грузовых автомобилей Кроуборо обслуживал в тот день только одного человека. Присутствовавшие отмечали, что атмосфера на похоронах была скорее торжественная, чем мрачная. Члены семьи не выглядели убитыми. Среди многочисленных венков от домашних наличествовал венок от собаки доктора – ирландского терьера Пэдди. Некоторые гости сочли это проявлением дурного тона.
По желанию доктора, его тело похоронили не на кладбище, а в собственном саду, под буками, около розария, в вертикальном положении, как предписывали обряды спиритуалистской церкви (последнюю деталь, впрочем, некоторые исследователи называют глупой выдумкой). Десять лет спустя рядом с ним положили тело его жены. В 1955 году Деннис и Адриан, проживавшие наследство, продали «Уинделшем». Его купила местная администрация – под дом для престарелых. Тела эксгумировали и перезахоронили в одной могиле и в одном гробу – согласно воле Джин, высказанной ею еще при жизни, – в Нью-Форесте, на маленьком кладбище близ церкви Всех Святых в деревне Минстед. Похоронить нечестивого доктора внутри церковной ограды не позволили, и могила находится позади церкви, под большим старым дубом.
После смерти матери Деннис и Адриан уже через других медиумов продолжали получать приветы и сообщения от обоих родителей. Обо всем этом написаны тонны статей. Джин-младшая, когда ее впоследствии спрашивали, говорила ли она со своими мертвыми родителями, не желала отвечать на этот вопрос."

@темы: Конан Дойль

13:38 

Чертанов Конан Дойл - продолжение

Я совсем забыла про Чертанова и его "Конан Дойля". А потом даже решила, что это уже лишнее, поскольку параллельно мы с oscary обсуждали биографию Дойла другого автора. Но сейчас решила все же расставить все точки над "и". Выложу в завершение только самое интересное из того, что осталось и то, что сильнее всего запомнилось.

"В том же 1914 году, только в сентябре, в «Стрэнде» начнет печататься другая вещь Конан Дойла, которую он писал примерно в одно время с «Опасностью!», с ноября 1913-го по апрель 1914-го, – «Долина ужаса» («The Valley of Fear»). За прошедший год он уже второй раз вернулся к Холмсу. Первый был в рассказе «Шерлок Холмс при смерти» («The Adventure of the Dying Detective»), опубликованном в «Стрэнде» в декабре 1913-го. Больной, несчастный, слабый, безумный Холмс (пусть потом оказывается, что все было притворством – но ведь он и вправду три дня не ел, бедный!); Холмс, который кашляет, всхлипывает, жалобно стонет, задыхается, умоляет о помощи, «тонким голосом поет какую-то безумную песню», «лепечет как дитя», по-детски же просит на него «не сердиться» и в бреду рассуждает о полукронах и пенсах – такого Холмса мир еще не видел; со времен «Этюда», где юный Холмс то и дело заливался хохотом и прыгал по комнате, великий сыщик не был так эмоционален. Сердце Уотсона пронзено жалостью – и он впервые осмеливается ослушаться своего «бедного друга»: «Больной все равно что ребенок. Хотите вы этого или нет, я все равно примусь за лечение». Когда злобный Кэлвертон-Смит грубо трясет больного за плечо, доктор Уотсон сдерживается из последних сил; еще пара секунд – и он бы, наплевав на запрет «бедного друга», непременно выскочил из своего укрытия; доктор Дойл это чувствовал – и сцену тотчас завершил эффектной развязкой, вслед за которой Холмс просит у обиженного друга прощения и, разумеется, получает его. Перед нами один из самых прелестных и трогательных текстов поздней холмсианы. «Долина ужаса» – вещь совсем в другом духе.

Замысел «Долины» появился у Дойла еще до того, как он написал «Холмса при смерти», в апреле 1913-го, когда к нему в гости приехал американец Уильям Бернс – сотрудник знаменитого детективного агентства Аллана Пинкертона. (Бытует неподтвержденна версия, будто Дойл еще раньше познакомился с самим Пинкертоном.) Бернс демонстрировал Дойлу свое изобретение – подслушивающее устройство – и спрашивал, нельзя ли использовать его в рассказах о Холмсе. Дойл, в свою очередь, расспрашивал гостя о его детективной практике. Из многочисленных историй, рассказанных Бернсом, доктора больше всего заинтересовала одна, произошедшая в 1876 году в Пенсильвании. «Ручаюсь, доктор Уотсон, что еще никогда через ваши руки не проходили такие истории. Изложите их, как хотите. Я только вручаю вам факты. Два дня я провел взаперти и, пользуясь слабым дневным светом, который проникал в убежище, набрасывал свои воспоминания. Это история Долины ужаса».

В СССР эту повесть не жаловали. После дореволюционных изданий она была опубликована в очень сокращенном русском переводе лишь однажды, в 1966 году в журнале «Звезда Востока». После 1986-го ее снова стали у нас издавать. Поэтому многие нынешние взрослые, которым не удалось прочесть «Долину ужаса» в детстве, так никогда ее и не читали; многие даже не знают, что такая повесть существует. Почему «Долину» нельзя было печатать в советское время? На этот вопрос многие из читавших ее не задумываясь отвечают: потому что она о масонах, а эта тема для советского читателя неподобающая. Ответ неверный: вовсе не поэтому, а из-за той реальной истории, на основе которой была написана «Долина ужаса» – истории «Молли Магвайрс», изложенной Пинкертоном в своей книге (она была издана в 1877-м) и творчески переработанной Дойлом.

Во всем остальном мире «Долина ужаса» известна так же, как и любое другое произведение о Холмсе, но отношение к ней довольно неоднозначное: многие критики считали и считают эту вещь неудачной. По мнению Дж. Д. Карра, она – едва ли не самый лучший текст холмсианы, а ее американская часть – «совершеннейший образчик детективного жанра». Можно понять Карра – он писал свою книгу в то время, когда гангстерская литература еще только зарождалась. Нынче подобными историями никого не удивишь. Да, сюжет о деяниях Берти Эдвардса довольно интересный, но мы-то читаем холмсиану не ради сюжета, а ради Холмса и Уотсона. Они в «Долине ужаса» – просто бесплотные куклы, без единой человеческой черточки. И это не потому, что Конан Дойл разучился писать о Холмсе или в очередной раз возненавидел его – и в написанном совсем незадолго до «Долины ужаса» рассказе «Шерлок Холмс при смерти», и в «Его прощальном поклоне», который будет написан вскоре, мы находим все, что нам дорого, – обаяние личности, очарование уюта. Нам хочется видеть не мрачные шахты Пенсильвании, а мягкий лондонский туман. Но, в конце концов, доктор Дойл не виноват в том, что читателю XXI века в его текстах важнее атмосфера, чем сюжет. Он хотел написать американскую гангстерскую повесть – и написал ее.

Сам Дойл предупредил Смита, что «Долина ужаса» будет его лебединой песней (в том, что касается Холмса) – «или, точнее, гусиным гоготаньем». О Холмсе давно не выходило ничего нового; «Стрэнд» предложил еще более высокую плату, чем за рассказы предыдущего цикла. Читатели расхватывали журнал, несмотря на войну; все сожалели, что в повести «мало Холмса», многие даже ругались. Доктор полагал, что это последнее его произведение, где фигурирует Холмс. Сколько раз он уже так думал – и ошибался."



Хочу сказать, что не согласна с мнением автора по поводу "Долины". Ничего себе бесплотные куклы! и человеческих черточек там сколько угодно, хотя, честно говоря, сама история с масонами мне тоже не по вкусу. Но там есть немало прекрасных моментов между Холмсом и Уотсоном. Только, добавлю, нужен нормальный перевод, а не тот, что есть в сети.
Ну, а "Шерлок Холмс при смерти" - это, конечно, песня. Помню, как этот рассказ буквально сразил меня.

***
Теперь приведу кусочек из периода Первой мировой. Обратила на него внимание, потому что мне очень близко вот такое отношение к непростым жизненным ситуациям. Мне иногда бывает неудобно признаться в этом и самой себе, что хотя все это тяжело, трудно, порой трагично... но я чувствую при этом себя живой, чувствую, что, говоря словами Холмса, "колеса завертелись".

"И все-таки, когда читаешь мемуары Дойла и некоторые из его статей военного времени, невозможно отделаться от ощущения, что война ему нравилась. Ведь воевать очень интересно! Даже в том, как он описывает различные бытовые неудобства – продовольственные карточки, затемнение окон, постоянные визиты полицейских, неразбериху и хаос, необходимость проходить разного рода регистрации, – за сетованиями немолодого разумного человека чувствуется восторг мальчишки, попавшего на самый увлекательный футбольный матч.Ему нравилось, что всё постоянно меняется, что каждый занимается каким-нибудь новым делом; нравилось ощущение всеобщего единения (отчасти ложное, но в основном все же верное), нравилось, что все кругом заняты чем-то одним и вместе, нравилась атмосфера мужского братского сообщества, нравилась бивачная жизнь, нравилось спать в палатках и есть из котла; нравилась опасность, нравились развеселые ужины для офицеров, нравился особенный военный уют. Ничего сверхординарного в этом нет. В подавляющем большинстве книг о войнах, написанных мужчинами, ощущение мальчишеского восторга присутствует. Из мемуаров Дойла: «Что касается еды, в ней всегда заключался элемент приятной неожиданности. Неизменно присутствовало ощущение приключения и любопытство: удастся ли раздобыть хоть что-нибудь? Все это разжигало аппетит». «Приключение» – вот ключевое слово. Он сам его произнес – семидесятилетний старик, у которого на фронте погибла чуть не вся семья. Нет, войны ему решительно не нравились. Но ему очень нравилось воевать."

Ну, а теперь о той самой встрече с Чуковским, о которой все мы когда-то читали в предисловии к "Запискам". Не уверена как относится к нижесказанному.

"В феврале Ассоциация английских журналистов устроила банкет в честь делегации русских литераторов. Среди них был Корней Чуковский. «Как раз в тот день, когда нам предстояло посетить какого-то немаловажного министра, – вспоминал он, – мне позвонили в мой номер, что в холле ждет меня сэр Артур Конан Дойл. Я спустился вниз и узнал, что автор Шерлока Холмса хочет побродить со всей компанией по Лондону и показать нам достопримечательности этого города. Но, кроме меня и Алексея Толстого, эта перспектива не увлекла никого. Все предпочли свидание с министром. Наружность Конан Дойла поразила меня тем, что в ней не было ничего поразительного. Это был плечистый мужчина огромного роста, с очень узкими глазками и обвислыми моржовыми усами, которые придавали ему добродушно-свирепый вид. Было в нем что-то захолустное, наивное, заурядное и очень уютное».

Далее захолустный Дойл и столичный Чуковский прогулялись по Бейкер-стрит, где «извозчики, чистильщики сапог, репортеры, уличные торговцы, мальчишки-газетчики, школьники то и дело узнавали его (Дойла. – М. Ч.)и приветствовали фамильярным кивком головы». Они сфотографировались вместе – снимок потом у Чуковского кто-то украл. По словам Корнея Ивановича, беседовали они с Дойлом исключительно о его книгах: Чуковский рассказал коллеге, как русские детишки любят Холмса, а Дойл пожаловался, как ему надоело, что все считают его автором Холмса; Чуковский похвалил Челленджера, чему Дойл был рад. «В то время он был в трауре. Незадолго до этого он получил извещение, что на войне убит его единственный сын. Это горе придавило его, но он всячески старался бодриться». Все это (кроме самого факта совместной прогулки по Лондону), разумеется, сплошная выдумка. Чуковский был на такие выдумки мастер."



Не могу не поделиться строками о "Его прощальном поклоне"

"Во время войны Дойл почти не писал беллетристики; в 1917 году он написал только один художественный текст, который цитировался выше, – рассказ «Его прощальный поклон». Первоначально он был опубликован в «Стрэнде» под другим заголовком – «Военная служба Шерлока Холмса».

Один-единственный коротенький рассказ – зато какой! В нем Дойл в сжатом, почти афористическом виде высказал все, что он думал об Англии и английском национальном характере, о Германии и о войне.

Фон Борк и фон Херлинг, в начале этой главы стоящие над обрывом в предвкушении большой игры, уверены, что с Англией удастся легко сладить. «Как же она сможет войти в игру, особенно теперь, когда мы заварили такую адскую кашу из гражданской войны в Ирландии, фурий, разбивающих окна, и еще бог знает чего, чтобы ее мысли были полностью заняты внутренними делами?» (Оказывается, даже суфражистки – и те подкуплены Германией; любопытно, неужели доктор Дойл вправду так думал?) Фон Борк заявляет, что англичан «не так уж трудно провести», а фон Херлинг отвечает, что не все так просто. «В них есть черта, за которую не переступишь, и это надо помнить. Именно внешнее простодушие и является ловушкой для иностранца». И он же попадается в ловушку, о которой предупредил, когда с усмешкой характеризует Марту, старую служанку, называя ее «олицетворением Британии – погружена в себя и благодушно дремлет». Старушка и в самом деле являет собой олицетворение Британии – ведь это, по сути, все та же миссис Хадсон, флегматичная, невозмутимая и отважная, хрупкая и немощная, но готовая на любой подвиг для своей страны, настоящая женщина – не чета фуриям, бьющим стекла. Никогда прежде Дойл не возносил старую англичанку так высоко, и мы рады, что ей наконец-то отдано должное.

Не только немцы вездесущи; Холмс тоже поучаствовал во всем, что творилось в последние годы. За американца он выдает себя перед фон Борком неспроста: он, оказывается, был в Америке и входил в тайное ирландское общество (может, вся «Долина ужаса» – обманка и на самом деле никакого Эдвардса не было, а Холмс придумал эту фигуру, чтобы скрыть свое собственное участие в деле «Молли Магвайрс»?); он «причинил немало беспокойства констеблям в Скибберине» (это опять об ирландских делах, но уже в самой Британии) – и все же он предпочел бы спокойно, как подобает пенсионеру, разводить пчел, если бы Герберт Асквит лично не упросил его взяться за работу. Это любопытная деталь: Дойл мог бы написать, что Холмс сам вызвался послужить своей стране, вроде бы так было красивее, ведь сам-то он вызывался, не дожидаясь просьб. Но это противоречило бы характеру Холмса, которого мы знаем, а доктор Дойл в своих рассказах о нем старался не допускать фальшивых нот.

«Его прощальный поклон», несмотря на заглавие, – далеко не последняя история о Холмсе, рассказанная Конан Дойлом. Да, вероятно, Дойл хотел сделать ее заключительной, но трудно сказать, верил ли он в свое намерение, помня, сколько раз уже объявлял очередной холмсовский текст «лебединой песней». Будет еще целый большой сборник. Но с хронологической точки зрения «Его прощальный поклон» – действительно прощальный. О жизни Холмса и Уотсона после 1914 года нам ничего, к сожалению, неизвестно. Но эта милосердная неизвестность дает миру основания предполагать, что оба они по-прежнему живы, здоровы и все у них в порядке."


Очень милый рассказ из жизни семьи Дойлов. И вновь Дойл представляется очень добродушным и где-то даже простодушным отцом)

"Дети спрашивали: почему не приходит Санта-Клаус – неужели его убили немцы? Ни в коем случае, отвечал отец, просто северный олень повредил ногу, но, когда война кончится, Санта обязательно приедет. Деннис и Адриан были в ту пору помешаны на индейцах; мать находила игру грубой, но отец покорно (а может, и с удовольствием) раскрашивал себе лицо и под именем Большого Вождя принимал участие в кровавых битвах, изредка позволяя взять себя в плен. Скальпы! Адриан интересовался, снимали ли когда-нибудь с папы скальп; тот, вздрогнув, отвечал, что Бог его от этого миловал. Тогда Адриан спрашивал: почему, если Бог такой всемогущий, он не убьет дьявола и не снимет с него скальп? Ведь тогда со злом было бы покончено. Отец с ответом затруднился, а мать объяснила, что зло нужно для сравнения, чтобы оценить добро. Логичный Деннис пришел к выводу, что в таком случае зло полезно. Кое-как родители выпутались из этих софизмов. Дети полюбопытствовали: правда ли, что Бог все видит? Стало быть, он и сейчас подслушивает этот разговор? Отец вновь был поставлен в тупик, а мать сказала, что так и есть. В таком случае, заметил Адриан (вызвав улыбку отца и возмущение матери), это весьма невежливо с Его стороны. Вечер завершался молитвой: маленькая Джин просила у Бога побольше сахару для бедных, а Адриан – побольше бензина для папиной машины."

Чтобы не мешать все в одну кучу поставлю здесь точку и сделаю еще один пост, где, наверное, в основном пойдут выдержки о религии и спиритизме. Причем на некоторые из них обратила внимание только сейчас - повторение - мать ученья!

@темы: Конан Дойль

12:07 

Наши герои в детстве и юности










Больше всего мне тут понравился Майкрофт-Клюев. Вспомнила про "Детство ШХ" и рассудительного маленького Майкрофта)

@темы: Василий Ливанов, Виталий Соломин, Майкрофт Холмс, Советский ШХ

09:57 

Я тут сегодня с уловом с утра пораньше. Не самого , может, лучшего качества,ино уж что есть, то есть. Выкладываю оптом )) +еще одна фотка Джереми, которая давно у меня висит на том ноуте, что на работе, а я чего-то все не решаюсь ее куда-то приложить, потому что там несколько не привычный для меня Джереми. Ну, а теперь вот нашлась вторая ей под пару, так что будет в самый раз













На двух последних фотках Джереми с Дейвом Алленом, и на одной из них приписано, что это в "Piccadilly Circus"




@темы: Джереми Бретт

14:23 

Ценность доброты

Выкладываю перевод одного из фиков о встрече Холмса и Виктора Тревора во время хиатуса. Есть еще один гораздо более слэшный) Хотя и тут без слэша, конечно, не обошлось.

Изо всех сил старалась передать смысл и в то же время избежать косноязычия. Боюсь, что это удавалось не всегда, но сделала все, что могла.

Автор mainecoon76

Ценность доброты

- Я не могу, - решительно сказал мне Шерлок Холмс.
Я внимательно вглядывался в его черты, но обнаружил, что, увы, ничего не могу в них разглядеть , и всего менее – тоску, которую я надеялся там увидеть. Не то, что бы меня удивила его реакция: с тех пор, как он накануне без всякого предупреждения появился у меня на пороге, измотанный от своих скитаний и гонимый ветром, как пятнистый орел, и вновь возбуждающий мой ум своими поразительными способностями. В глубине души я знал, что не в силах удержать его, ибо легче приручить индийского тигра, чем связать узами Шерлока Холмса. Во всяком случае, он стал холоднее и был гораздо менее доступным, чем тот студент, которого я когда-то знал, самодостаточный и не нуждающийся в чьем бы то ни было обществе.
Но не в моей натуре принимать неприятный факт без борьбы.
- Друг мой, здесь вам не о чем беспокоиться, - возразил я. – Ваши враги никогда не найдут вас здесь. Вы же не можете вечно бежать. Взгляните сюда, - я указал жестом на расстилавшийся перед нами обширный пейзаж, живописную равнину, окрашенную теплыми оттенками заходящего солнца, окаймленную окутанными туманной дымкой лесами и горами, вздымавшимися на горизонте. Воздух был наполнен ароматом чайных листьев, и царившую вокруг тишину нарушали лишь стук копыт наших лошадей да естественные звуки природы. Этот вид неизменно наполнял мое сердце гордостью.
- Разве вы не говорили мне, что мечтаете, уйдя на покой, поселиться в каком-нибудь тихом уголке? – напомнил я ему об одном ночном разговоре, произошедшем двадцать лет назад. – А это, друг мой, лучше, чем пчеловодство. Здесь места, полные романтики и приключений, и необъятный простор для исследований для такого пытливого ума, как ваш.
Холмс усмехнулся этой моей слишком очевидной попытке убедить его.
- Я вспомнил, что у вас есть эта романтическая жилка, Тревор, - ответил он. – Но вы, может быть, вспомните, что у меня ее как раз нет. У меня есть долг, который я должен исполнить.
- В Лондоне?- я недоверчиво покачал головой. – Вы же сказали мне, что поймали этого «паука». Пусть другие разрушат его паутину. Конечно, если только в самом Лондоне нет чего-то такого, по чему вы… - Я замолчал, не произнеся опасного слова «тоскуете» и вместо этого сказал: - хотите вернуться туда? Это же всего лишь город, Холмс. Вы не настолько сентиментальны, чтобы страдать из-за какой-то точки на карте.
Мой друг прищурился, глядя прямо перед собой и ничего не отвечая, умышленно игнорировал мой вызов. Значит, дело не в Лондоне.

Внезапно, когда я внимательно изучал его худощавое лицо и яркие серые глаза, взгляд которых не желал встречаться с моим, в глубине души у меня зародилось подозрение. Конечно, это не вероятно, но все же…
- Холмс, - осмелился я, наконец, заговорить, - может быть, существует какая-то другая причина для вашего возвращения. Вы, - и я почувствовал, что краснею от собственной смелости, - кого-то там оставили?
Какую-то минуту казалось, что он обратился в камень, застывший, как те странные многорукие боги и богини, которым поклоняется местное население. Я не ждал ответа, но он повернулся ко мне с насмешливой улыбкой.
- Ревнуете, Тревор?
Про себя я отметил, что эта его черта нисколько не изменилась. Он по-прежнему мог читать по людям, так же, как другие читают книги, и он никогда не боялся сказать вслух о результатах своих наблюдений, даже если это и шло вразрез с правилами вежливости и этикета.
Но я и сам не был слишком уж горячим приверженцем этих правил.
- Да, - прямо сказал я. Он засмеялся, услышав такой честный ответ.
- Простите, - продолжил он уже более мягким тоном, и я заметил, что его напряжение несколько ослабло. - Но это действительно так… в общем, у меня есть друг, и он думает, что я погиб. И я должен исправить сложившуюся ситуацию.


В двух этих предложениях было больше информации, чем могли донести простые слова. Шерлок Холмс не принадлежал к числу тех, кто с легкостью использует слово «друг», и вновь у меня внутри все сжалось от чувства невосполнимой потери; однако я совершенно не мог понять, почему он счел нужным оставить друга, который, несомненно, оплакивает его, вместо того, чтобы воспользоваться его помощью в качестве союзника на вражеской территории.
- Почему бы вам не написать ему письмо? – спросил я, искренне недоумевая. – Большинство согласились бы пережить потрясение от драматического появления восставшего из мертвых ради того, чтобы знать, что он все еще жив.
- Я не могу. Пока не закончу свои дела.
- Но почему…
- Потому что они причинят ему вред, вот почему! – сердито прервал он меня, выходя из себя от отчаяния, не имевшего ко мне никакого отношения. – Они используют его, чтоб добраться до меня. Этого не будет. Я смогу оберечь его , даже если это будет последним, что я сделаю в своей жизни.

Вот так я и получил его, признание, которого не хотел услышать, а он, я уверен, не собирался произносить. Только на минуту передо мной промелькнуло нечто, скрывавшееся за этим спокойным, холодным фасадом и я увидел измученного человека, с усталым и напряженным от беспокойства лицом. Чтобы овладеть собой ему потребовалось всего несколько секунд, а я смотрел на него , испытывая одновременно жгучую ревность, грусть, но кроме того, я почувствовал как меня затопляет волна сочувствия – к нему и таинственному незнакомцу, которому каким-то чудесным образом удалось завоевать столь сильную привязанность моего друга, и все равно потерявшему его.

- Холмс, - сказал я через минуту, хотя и был уверен, что он предпочел бы закончить этот разговор; но если мне и в самом деле придется его отпустить, то пусть уж он, по крайней мере, удовлетворит мое любопытство. – Холмс, вы думаете, что ваш друг оценит вашу заботу? То есть то, что вы делаете, чтобы оберечь его?
- Скорее всего, нет.
- И, тем не менее, вы думаете, что он с радостью примет вас, когда вы вернетесь.
Он не ответил сразу же, рассеяно перебирая руками густую гриву его гнедого жеребца.
Конь фыркнул от удовольствия. Откуда-то издали до нас донесся пронзительный крик дикой обезьяны.
- Надеюсь на это, - наконец, произнес Холмс. – Он добрый человек.
Его глаза не отрывались от какой-то отдаленной точки на горизонте, словно бы он мог проникнуть взором сквозь тысячи миль через множество земель и морей и увидеть там знакомую фигуру.


Ну, эпитет «добрый», конечно не нуждается в подробном описании, но в устах Холмса он прозвучал так, словно титул, который предполагалось писать с заглавной буквы: добрый человек, исключительный человек, почти святой по сравнению с нами, простыми смертными, которые лишь стараются вести достойную жизнь и зачастую им это так и не удается. Я спрашивал себя, насколько же добр должен быть человек, чтобы оказаться под столь горячим покровительством и надежной защитой того, кто, как я воображал, предпочитал быть одиноким островом, не нуждающимся в ничьем обществе, кроме своего собственного. И я заходил в своих раздумьях еще дальше и не мог понять, как это могло быть, что Шерлока Холмса привлекала не какая-нибудь интересная личность, а просто добрый человек. Добрый, это значит, порядочный, верный, сердечный, смелый и великодушный: человек, который никогда не станет близким по духу Холмсу, потому что моего друга, как бы восхитителен он не был, навряд ли можно назвать добрым человеком. Любезность и доброта никогда не были самыми сильными из его достоинств, этот недостаток роднил нас, и если этот незнакомец, сам, будучи человеком добрым, видел эти пороки и все же считал Холмса другом, он, должно быть, и вправду, святой.
Я гадал, какова будет реакция этого добряка на обман, обошедшийся ему так дорого, а ведь эти недоверие и манипуляция были всего лишь упрямым желанием Холмса оградить его от какой бы то ни было опасности. Боюсь, что Холмс не знал, какие опасности таит в себе человеческий ум, а если знал, то, очевидно, считал, что его друг выше этого.
Когда последние лучи заходящего солнца исчезли за горизонтом, на видневшийся вдали величественный профиль Гималаев пала тень, и я знал, что пора поворачивать лошадей назад. В этих краях темнеет рано.
- Холмс, - медленно произнес я, пуская коня легкой рысцой. – Если бы это был я, то не знаю, простил ли бы вас.
- Не простили бы, - спокойно сказал он, как будто мог сказать это наверняка, несмотря на то, что уже немало лет миновало со времени нашего близкого знакомства. Возможно, он и в самом деле, точно знал это. – И вы были бы правы, потому что я не заслуживаю прощения. А мне нужен тот, что простит.


Он уехал на следующее утро, и я наблюдал, как он удаляется, идя навстречу неизвестности, ожидавшей его впереди, со своим багажом, настолько скудным, что он был просто увязан в небольшой узел и приторочен к седлу. Шерлок Холмс аскет по натуре, и потребности его совсем невелики; он рассказал мне, как смог выжить в самых ужасных условиях. Это стоило мне несколько бессонных часов той ночью, но я смог, наконец, принять тот факт, что не смогу ни привязать его к этому дому, ни удержать от того, чтобы броситься навстречу опасности, если таково было его решение; и еще труднее было принять то, что единственный человек, которому, возможно, такое и было под силу, был не я. Ему нужен был тот другой, принимающий и понимающий его уникальность, не ограничивающий его свободу, прощающий ему ошибки , который не привязывал его к себе никакими узами, и тем не менее, давал опору его исключительному интеллекту, мягко направлял его и учил прислушиваться к голосу собственного сердца. Ради него же самого я искренне надеялся, что его друг справится с этой задачей.


Много лет спустя и чисто случайно – хотя нам, простым смертным, не дано понять, существует ли такая вещь, как чистая случайность – я наткнулся на старый и довольно зачитанный журнал «Стрэнд мэгэзин», и к своему крайнему изумлению нашел там рассказ, тронувший меня до глубины души: повесть о горе и воскрешении, о дружбе и надежде, а еще более о прощении и непоколебимой преданности.

И в глубине сердца я был рад, что Шерлок Холмс, наконец, вернулся домой.

@темы: Шерлок Холмс, Виктор Тревор, Великий хиатус

22:37 

Тайна Тэнкервилльского леопарда Глава 17

Глава 17

В тот вечер я вернулся в Тэнкервилльский клуб с одной единственной целью: любыми средствами добиться признания от майора Хэндимэна.
Конечно, юности свойственно пускаться в столь рискованные авантюры, но обдумав со всех сторон сложившуюся ситуацию, я не видел другого пути отдать его в руки правосудия. Как бы дерзко он не убивал своих жертв, оставляя их в самых причудливых местах и положениях и заставляя полицию строить совершенно дикие и ошибочные выводы, но, тем не менее, майор был достаточно осторожен, чтобы скрывать свои следы.
Уже миновало слишком много времени, чтобы искать другие способы доказать его вину в гибели Соммерса, Фэншоу и Хардинга. Нельзя было с уверенностью сказать , что на нем лежит вина в смерти Сэмуэля Финсбери, с момента которой не прошло и суток. Будь у меня время, вполне можно было бы найти какое-нибудь доказательство, которой бы хватило для того, чтобы осудить его за кражу бриллиантов, но для меня, и для погибших этого мало. Ничего , кроме короткого пути к виселице, не будет достаточным наказанием для человека, загубившего столько душ.
И единственный, представлявшийся мне способ для этого, - это загнать его в угол. Он и так уже смотрел на меня, как на угрозу. Как иначе можно было объяснить столкновение со свирепым бойцовым псом прошлой ночью? И если это так, то я был на полпути к своей цели. И теперь мне нужно было убедить его в том, что я представлял собой вполне реальную опасность.
Я знал, что это связано с немалым риском. Доказательством преступной натуры этого человека являлась вереница трупов, тянувшаяся за ним от Мэйда Вейл и до самых дверей Тэнкервилльского клуба. Убийство Хардинга, совершенное из бравады, превращало в уверенность мое первоначальное предположение о том, что Хэндимэн не сомневался в том, что , что бы он не сделал, об этом никогда не станет известно.
Хардинг все знал; из-за этого он и погиб. Теперь все было известно и мне. Вся разница была в том, что я твердо решил дожить до того дня, когда майор Хэндимэн будет повешен за свои преступления.
Я дошел до конюшен и задворок клуба. Небольшая фигурка вышла из тени и направилась ко мне. Я был не в том настроении, чтобы пререкаться с мальчишкой. Вытащил из кармана шиллинг, полученный в ломбарде, и бросил ему.
- Имя женщины, - потребовал я.
На минуту на его лице отразилось удивление, вызванное моим тоном.
- Это та, что из гостиницы? А она иностранка. Портье называл ее «мадам Добой».
Произношение мальчишки оставляло желать лучшего.
- Ты хочешь сказать, «Дюбуа»?
Уиггинс просиял.
- Так и есть, мистер Холмс.
- Очень хорошо. Теперь я хочу, чтобы ты отнес вот эту записку по тому адресу, который я здесь написал.
Я передал ему кроткое письмо, которое я заранее заготовил для Лестрейда. Уиггинс посмотрел на надпись, сморщил нос и покачал головой.
- Э, да у вас скверный почерк. Я ничего не могу разобрать.
Адрес был написан вполне разборчиво. Мальчик был удручающе безграмотен.
Я вслух прочитал ему адрес.
- Запомнишь?
Он кивнул.
- Хорошо. Скажи инспектору то, что сказал мне о женщине из гостиницы «Мажестик». Скажи, что я советую арестовать ее перед тем, как он пойдет в клуб. Будет прискорбно, если другие члены этой шайки смогут сбежать.
Уиггинс нахмурился.
- Этот тип, он полицейский, да?
Беспокойство мальчугана можно было понять. Для того, кто большую часть своей жизни избегал встреч с полицией, самому разыскивать полицейского, значило восстать против своих собственных инстинктов.
- Тебе нечего бояться, Уиггинс, - заверил я его. – Нынче вечером нас с инспектором будут занимать гораздо более важные дела. Доставь мое послание, а потом ступай домой.
- А вы не хотите, чтоб я вернулся? Я совсем не против.
- Домой, - твердо сказал я. – До восхода солнца у дверей Тэнкервилльского клуба будет достаточно полицейских.
- Вы собираетесь взять этих негодяев с поличным, да? – спросил Уиггинс.
- Да, это так. А теперь ступай.
Он стал, не отворачиваясь, пятиться назад, в знак приветствия приложив руку к кепке.
- В таком случае, я желаю вам удачи, сэр. Похоже, что она вам понадобится.
Я оценил его жест, хотя он и был совершенно излишним. Никакой удаче не по силам вернуть меня в Тэнкервилльский клуб. Что мне было необходимо, так это хитрость. У меня была одна мысль, из числа тех нелогичных идей, которых порождает полное отчаяние.
Она была прекрасна в своей простоте, но не более того.
Проще простого, я решил войти внутрь и потребовать, чтоб меня восстановили в моих правах.

Это было не столь уж невероятно, как могло бы показаться. Из всех бывших там четырех младших стюардов Кэмпбелл был за решеткой, Финсбери был мертв, а я исчез в неизвестном направлении, и в ту ночь для исполнения обязанностей дежурного у старшего стюарда остался только подхалим Джефрис. Если Ффэрли-Финч, как я подозревал, не сообщил Фрейзеру о причине моего увольнения, у меня были все шансы воззвать к его лучшим чувствам. Не то, что бы я верил, что у него таковые имеются, но определенно еще одна пара рук точно не помешает в тот момент, когда у него явно не хватало работников.
Преисполнившись уверенности и не взирая ни на какие препятствия, я прошествовал через задний ход клуба и направился прямо на кухню. Когда я открыл дверь, от теплого воздуха, пропитанного запахом испорченного пива у меня защипало кончики замерзших пальцев. В отличие от вчерашнего «жаркого» дня, сейчас температура в кухне была вполне сносной. Сейчас, когда миссис Уорбойс все еще сокрушалась из-за арестованного супруга, огонь в камине еле теплился, а проще говоря, от него оставалось лишь несколько жалких угольков.
Во главе стола с затуманенным взором сидел мистера Фрейзер, он был совершенно один и в одной руке держал пивную кружку, а в другой полупустую бутылку. Порыв ветра, сопровождавший мое появление, заставил его поднять глаза и искоса взглянуть на меня. Судя по его мутному взору и тому, как он раскачивался всем своим корпусом, было ясно, что большую часть дня он топил свои горести на дне бутылки.
- Холмс? – сказал он. – Это вы?
- Да, мистер Фрейзер.
Он попытался подняться на ноги и тут же повалился обратно.
- Мы думали, что вас арестовали, - пробормотал он. – Что вы снова здесь делаете?
- Я надеялся получить ночлег в обмен на временное восстановление в своих правах.
Фрейзер срыгнул.
- Так вы были уволены?
Я оказался прав. Глава правления клуба проявил небрежность и не сообщил старшему стюарду о перемене моей участи.
- Предполагалось, что после прошлой ночи я исчезну, - солгал я. – Но идти мне некуда. Завтра, мистер Фрейзер, я смогу подыскать какое-нибудь жилье, завтра, но не сегодня. И я знаю, что у вас сейчас не хватает служащих.
Он фыркнул.
- Неужели! Мне пришлось послать прислуживать им двух идиотов Сэлсбери. Одному богу известно, какую неразбериху они там устроят. - Он окинул меня критическим взглядом, как это свойственно людям в его состоянии. – Старый Ффэрли –Финч уехал к себе за город на выходные, так что он не узнает здесь вы или нет. Только учтите, мне нечем заплатить вам.
- Только постель и крыша над головой. Это все, о чем я прошу.
- Ну, уж это я могу. Переоденьтесь и поднимитесь к членам клубам, чтобы помочь другим. И не поднимайте головы, Холмс. Допустите сегодня промах и Ффэрли –Финч наверняка узнает об этом.
- А вы, мистер Фрейзер?
Он размашисто махнул своей кружкой.
- Я скоро приду, - сказал он. – Вот только выпью за молодого Финсбери, упокой Господь его душу.
Он сделал глоток и печально посмотрел на дно кружки.
- Дурачок, - проговорил он. – Я повидал немало смертей, но такого не видал никогда. Если б только он дождался наступления дня… Утро вечера мудреней, при свете дня все выглядит иначе. А теперь его ждет могила бедняка, и некому даже погоревать о нем. Есть такие, кто всю жизнь убегает от смерти, а есть такие, кто сам спешит в ее объятия. Что тут скажешь? Дурачок.
Я оставил его наедине с его бутылкой. Вся ирония была в том, что Финсбери убегал, проводя каждый день в ужасе, до тех пор, пока я не убедил его той ночью бежать из клуба. Если б у него хватило смелости заговорить и бежать раньше, то они, возможно, не нашли бы его и не обрекли бы на ужасную медленную смерть на конце веревки.
Я сказал себе это в надежде на то, что это каким-то образом поможет мне не так страдать от угрызений совести. Не помогло. Мне была известна глубина опасности, угрожавшей ему, и я уверился в том, что они ничего не предпримут против него до того, как ему представится удобный случай сбежать отсюда. Оглядываясь назад, я знал, что должен был устроить так, чтобы он ушел отсюда сразу же после того, как все рассказал мне.
Это была непростительная ошибка. Я сделал рискованный ход, а проигравшим оказался Финсбери. То, чего он лишился, вернуть невозможно, и в этом я частично винил себя. Все, что я мог теперь сделать, это отдать его убийцу в руки правосудия.
Я нашел свою униформу там, где оставил ее, брошенной на неубранную постель, готовой к тому, чтоб ее надел следующий, тот, кто займет мое место в этом гнетущем месте. Я вновь надел на себя личину Генри Холмса с тем же энтузиазмом, с каким можно одевать изъеденный блохами пиджак. Я презирал все грани его однообразной личности. Единственным утешением служило то, что после сегодняшнего вечера я смогу избавиться от этого проклятого молодчика навсегда.
Я спустился в клуб и обнаружил, что карточные столы вновь были заняты. Гораций и Морис были здесь же, они расплескивали напитки на себя и на ковер, а когда были не заняты, усердно почесывали различные части своих неуклюжих тел. Их следование правилам этикета оставляло желать лучшего, впрочем, я мог быть им благодарен за полное отсутствие наблюдательности. Они едва смерили меня взглядом и вновь вернулись к своим отвратительным занятиям.
Я легко проскользнул в зал и пробирался меж столами, откликаясь на щелчок пальцев и бесшумной походкой и не говоря ни слова, подходил к нужному столику, почти не заметный остальным игрокам. За исключением звона монет в комнате стояла полная тишина, рожденная невольным напряжением, когда на кону стоят немалые суммы. Игроки находились здесь уже некоторое время, ибо в комнате стоял смог, обвиваясь вокруг присутствовавших клубами табачного дыма.
Майор Хэндимэн сидел за своим столом с майором Мораном и двумя другими игроками, которых я не знал. Перед самым старшим из них, худощавым джентльменом с тонкими губами, цепкий взгляд которого, казалось, ничего не упускал из виду, лежало несколько фунтов. Немалая стопка купюр лежала в центре стола, и Хэндимэн собирался добавить к ней свою собственную ставку.
И вновь был извлечен бархатный кошель, содержимое которого уже было вопросом доверия между игроками. Как и прежде, Хэндимэн проиграл, приняв свое поражение с несвойственной ему готовностью. Его оппонент собрал свой выигрыш, и затем, почтительно поклонившись другим игрокам, извинился за свой уход, говоря, что ночной воздух не слишком полезен для человека его возраста.
Остальные поздравили его с удачей и пожелали счастливого пути. После чего потеряли к нему интерес. Находясь в любом другом месте, я бы заподозрил, что не успеет он дойти до двери, как получит удар по голове и окажется ограблен.
Но это был Тэнкервилльский клуб, где руководствовались своими собственными правилами. Игрок мог быть убийцей, но его поведение за карточным столом должно быть безупречно. Конечно, странная мораль, но всегда полезно знать менталитет людей, с которыми приходится иметь дело; и что до меня, то я собирался воспользоваться этим с таким расчетом, чтобы майор Хэндимэн подорвался на собственной мине.
Но прежде передо мной стояла небольшая задача, связанная с уликой, которая того гляди могла исчезнуть в ночи в кармане пожилого джентльмена. Я поспешил за ним и едва не столкнулся с раболепным Джоном Джефрисом.
Он расплескал содержимое хрустальных бокалов на подносе, который держал и едва его не выронил. Вытаращив глаза, он уставился на меня, больше из удивления, мне думается, чем по какой-либо другой причине.
- Мистер Холмс! – воскликнул он. – Я подумал, что вы уже не вернетесь.
- Как видите, это не так - коротко бросил я, так как видел, что моя добыча вот-вот скроется из вида. – Простите.
Джентльмен был почти уже у лестницы, когда я весьма неуклюже налетел на него. В тот короткий момент нашего соприкосновения, я нырнул к нему в карман. Я стал усердно извиняться, на что он отреагировал довольно невозмутимо; и мы разошлись, он пошел вниз за своим пальто, а я – в зал трофеев, чтобы без помех исследовать содержимое кошелька.
При свете газовых ламп засверкали тридцать крохотных бриллиантов, отбрасывая на меня радужные блики. Маленькие блестящие капельки, наполненные внутренним огнем… передо мной была добыча, захваченная Хэндимэном, благодаря его изощренной паутине лжи и воровства.
У меня на ладони лежало небольшое состояние, некогда бывшее безделушкой какой-то неизвестной горюющей ныне леди, а теперь разделенное на множество камней великолепной огранки. На какой-то ужасный момент я почувствовал их непреодолимое очарование и понял, почему человек мог бы убить за такое сокровище, более надежное, нежели очарование какой-нибудь красавицы, к тому же еще крайне непостоянной в свих привязанностях.
Я зажал их в руке и затем высыпал обратно в кошелек. Сколь многим они уже давали свои обещания и опутывали своими чарами? Трансформация не ослабила их силы; хоть и разделенные, но со сколькими еще людьми они будут говорить и вызывать желание завладеть ими?
Теперь нужно срочно было найти тайник. Я бросил взгляд по сторонам и увидел все еще открытый шкаф, где находился леопард Морана. На всякий случай, привязав кошелек за шнур к зубу леопарда, я опустил его в горло чучела, и он исчез там, чтоб в любую минуту я мог вытащить его обратно и предъявить Лестрейду.
Я надеялся, что он уже был в пути. Теперь Уиггинс уже должен был доставить мою записку, и инспектор должен был вступить в игру. Я рассчитывал, что у него на это может уйти, как и прежде, часа два, мне должно было хватить этого времени, чтобы припереть Хэндимэна к стенке.
Я знал, что это было самым трудным. Убийцы не признаются в своих преступлениях лишь потому, что кто-то этого желает. Нужно было как-то заманить его на путь, ведущий к истине.
Я решил, что нет ничего лучше, как применить тактику самого Хэндимэна. И было бы только справедливо, что уловка, которой он воспользовался в деле с майором Прендергастом, погубит и его самого .
Нужно лишь засунуть под его карты карту, ему не принадлежащую. Поднимется шум. Хэндимэн будет опозорен , и появятся сомнения относительно позора, которое он навлек на репутацию майора Прендергаста. Он будет изгнан из клуба этим же вечером. Затем я дам ему знать, что это сделал я и обращу тем самым весь его гнев на себя. Конечно, тут есть определенный риск, как раз такой, о котором меня и предупреждал инспектор, но я был уверен, что смогу противостоять майору, что бы он не задумал.
Даже если у меня и были сомнения, то память о словах, сказанных в этой самой комнате, о моем самодовольном брате, говорящем мне , что разрешить это дело выше моих сил, укрепила мою решимость. Когда с этим делом будет покончено, мы поговорим, мой брат и я, и я возьму реванш, слушая, как он извиняется за то, что усомнился в моих способностях.
И вот с таким ребячливым, и я бы даже сказал, отчаянным планом, я вернулся к членам клуба. Совсем не трудно было взять карту с одного из столов; принеся поднос, поставить его на зеленое сукно стола, а тем временем взять туза пик. Это было делом нескольких секунд ,и все это время сердце мое колотилось, как бешеное, и я чувствовал, как кровь пульсировала в ушах. Все мое внимание было сосредоточено на том, что я делал, и потому я не заметил приближения Джефриса, и у меня не было времени, чтобы избежать столкновения с ним.
Поднос выскользнул у меня из рук, а вместе с ним и карта. Хрусталь и столовое серебро попадали вниз, а на них пролился дождь из золотых соверенов, которые со звоном заскакали по полу. Когда последняя монета застыла на месте, и перестал дребезжать упавший поднос, последовала долгая пауза, словно бы все ждали, что может случиться еще. Когда Джефрис бросил на меня взгляд, у него в глазах я прочитал страх. Да , это и в самом деле был страх, но боялся он не меня и не того, что уронил все к моим ногам; нет, он боялся совсем другого, человека, который поднимался сейчас со своего кресла с улыбкой на губах, в которой читалось почти удовлетворение, и это был никто иной, как майор Хэндимэн.
Это надо же быть таким идиотом, что не понять, что у Хэндимэна был здесь сообщник. Я мысленно вернулся к той ночи, когда Финсбери рассказывал мне свою историю, и мне показалось, что в коридоре кто-то есть. Когда я выглянул, там никого не было, но теперь я понимал, что подслушивал нас именно Джефрис.
Он , крадучись, поспешил к своему господину, чтобы сообщить новости о Финсбери, его убитом отце и частном детективе-консультанте, что затаился среди них под видом стюарда. И таким образом наша участь была решена майором Хэндимэном. Подвешенный к потолку Финсбери умолк навеки. На меня натравили бойцового пса Кэмпбелла, чтобы он либо убил меня, либо покалечил, и в том и в другом случае они будут, наконец, избавлены от моего присутствия.
Не удивительно, что минуту назад Джефрис так удивился моему появлению. И именно тогда, когда Хэндимэн за карточным столом вел свои грязные дела с украденными бриллиантами. Пока я подстерегал у лестницы курьера и прятал драгоценности, Джефрис , должно быть, информировал Хэндимэна о моем возвращении. План был приведен в исполнение, и ловушка, которую я расставил другому, захлопнулась у меня за спиной.
Поумнеть, конечно, можно, но это всегда случается слишком поздно.
Я оказался в незавидной ситуации. На первый взгляд я выглядел вором, обокравшим выигравшего джентльмена. Если я скажу, кто я такой, то вряд ли вызову у кого-нибудь сочувствие. А у меня в любом случае было не слишком много друзей среди членов клуба, если таковые и были вообще.
Такова цена неудачи. Я понимал, что скоро узнаю, какую кару уготовят мне члены Тэнкервилльского клуба. Я не мог рассчитывать ни на чью поддержку, кроме надежды на то, что сюда уже направлялась полиция. Но буду ли я здесь сам, когда они прибудут сюда, это был уже другой вопрос.

@темы: Шерлок Холмс, Тайна Тэнкервилльского леопарда, Westron Wynde

16:14 

Прочла тут небольшой и довольно проходной фик. Ничего особенного. Но сейчас захотелось поделиться небольшим отрывком.

И хочу сказать, что мы с Лестрейдом сделали один и тот же вывод.

"Сперва он замечал совсем немногое, тут же забывая об этом. Рука Холмса подолгу задерживалась на плече Уотсона. Они часто смотрели друг на друга, не отводя взгляда, словно делясь каким-то секретом. Когда он входил в комнату, где кроме них никого не было, они тут же прерывали свой разговор.
Но вскоре эти знаки становились все более и более очевидными.
Они стали едва-едва касаться друг друга на публике, невооруженным глазом было заметно, что эти прикосновения были крайне сдержанными, а порой они отворачивались друг от друга , стараясь скрыть смущение.
Но он по-прежнему не обращал на это внимание. Холмс часто помогал ему - он был ему обязан бессчетное количество раз за те дела, в которых благодаря ему, добился успеха. И кроме того - хотя
технически это было незаконно, они никому не причиняли вреда.
Сначала он испытал некоторое отвращение. В конце концов, сама природа инвертов была противоестественна. Но трудно испытывать отвращение к такому человеку как Шерлок Холмс - он требовал уважения к себе, не произнося ни слова. Его гениальность была непостижима, и казалось, что сила его личности затмевала все его пороки и недостатки.
И если Шерлок Холмс мог любить мужчину - то это не может быть дурно."

@темы: слэш, Шерлок Холмс

12:01 

Как обещала, выкладываю фотки. Сохранить-то я их сохранила, да их вскоре, видно, оттуда удалили и откуда это я теперь точно не скажу)





















@темы: Джереми Бретт

12:22 

Безмолвный город

Итак, начинаю выполнять обещания)

Рылась вчера в своих папках и отрыла один из обещанных фиков о генерале Гордоне. Рылась вчера и продолжу это делать и сегодня, потому что надо откопать Виктора Тревора, ну и достать поближе "Дело о безумии".
Была у меня мысль прокомментировать свои поиски, потому что натолкнулась на сокровища, о которых почти забыла. Ну, и вообще, можно сказать, что преисполнилась огромным энтузиазмом. Там в самом деле не паханное поле, не паханное, но очень плодородное))
И вновь обратила внимание на папки со слэшем, которых очень много и за который тоже надо потихоньку браться

Итак,

Безмолвный город



- Вы хотите сказать, что видели тот дворец, где погиб Гордон? – спрашивает меня Уотсон, и его взгляд уносится куда-то вдаль вслед за его воспоминаниями о таких же ужасных полях сражений.
Да. Я его видел. Минуло почти десять лет и это место представляет собой печальное зрелище, оно совсем заброшено; суровый климат и битва, которая велась в его залах и коридорах, разрушили это здание. Оно говорило со мной; укрывшись в одном из его уголков ,спустя столько лет я все еще мог читать его столь же просто, как любую книгу, в то время как скорбный крик эхом проносился по городу от минарета к минарету; оно говорило о погибших надеждах и разбитых мечтах. О честном человеке, выполнявшим свой долг, не думая о последствиях, человеке столь похожим на моего дорогого Уотсона, что мне не трудно было представить, как он стоит плечом к плечу с генералом Гордоном, готовясь к этому последнему роковому штурму дворца.
Ветер вздыхал и стонал в полуразрушенных стенах , а песчаный дождь падал вниз через крышу; в этом дворце не было жизни. Местные жители утверждают, что он населен призраками убитых, и многие клянутся, что видели призрак генерала в полном воинском облачении, стоящего на верхней площадки этой роковой лестницы. Я нашел здесь убежище; погибший соотечественник простер ко мне руку, чтобы дать пристанище и укрыть от тех, кто жаждал моей крови с той же жестокостью, с которой была пролита и его собственная.
После минутной паузы я очнулся и мягко ответил Уотсону:
- Да, печальное зрелище, руины. Его кровь все еще на тех ступенях.
Я вздыхаю и не могу заставить себя обременить этого преданного и великодушного человека рассказом о тех двух днях, что я провел в этом одиноком и безмолвном месте в то время, как мои преследователи разыскивали меня по всему городу. Или о последовавшей за этим удивительно спокойным выжиданием погоне, безумной и едва не ставшей роковой погоне по окраинам Хартума, а потом и по пустыне. Хотя немного позже я, может быть, и расскажу ему о своих дальнейших странствиях с караваном, на который я случайно натолкнулся; он обладает жизнелюбием и это каким-то восхитительным образом роднит его с теми людьми, моими спутниками из каравана.
Отбросив в сторону эти воспоминания, я делаю усилие и, придя в более светлое расположение духа, заканчиваю свой рассказ. Нас ждет впереди целая ночь тяжелой работы, и, дай бог, потом еще будет время для рассказов о дальних странствиях.

@темы: Шерлок Холмс" Хиатус, Пустой дом, Гранада

10:34 

Не уверена, что эти фотки нигде не попадались, но решила, что лучше перебдеть)


The Edwardians, 1959



Meet Me By Moonlight, 1957



The Ghost Sonata



Следующие три
“Variation On a Theme”, 1958; Jeremy Brett plays “Ron” opposite Margaret Leighton.








@темы: Джереми Бретт

03:27 

Задумалась после нашего разговора о язычестве и сменившим его христианстве и вспомнила стихотворение Алексея Толстого, которое когда-то большое впечатление, хотя, возможно, я и не все в нем поняла. Но его строки порой звучат для меня очень музыкально

Коринфская невеста

Из Афин в Коринф многоколонный
Юный гость приходит, незнаком,-
Там когда-то житель благосклонный
Хлеб и соль водил с его отцом;
И детей они
В их младые дни
Нарекли невестой с женихом.

Но какой для доброго приема
От него потребуют цены?
Он — дитя языческого дома,
А они — недавно крещены!
Где за веру спор,
Там, как ветром сор,
И любовь и дружба сметены!

Вся семья давно уж отдыхает,
Только мать одна еще не спит,
Благодушно гостя принимает
И покой отвесть ему спешит;
Лучшее вино
Ею внесено,
Хлебом стол и яствами покрыт.

И, простясь, ночник ему зажженный
Ставит мать, но ото всех тревог
Уж усталый он и полусонный,
Без еды, не раздеваясь, лег,
Как сквозь двери тьму
Движется к нему
Странный гость бесшумно на порог.

Входит дева медленно и скромно,
Вся покрыта белой пеленой:
Вкруг косы ее, густой и темной,
Блещет венчик черно-золотой.
Юношу узрев,
Стала, оробев,
С приподнятой бледною рукой.

«Видно, в доме я уже чужая,-
Так она со вздохом говорит,-
Что вошла, о госте сем не зная,
И теперь меня объемлет стыд;
Спи ж спокойным сном
На одре своем,
Я уйду опять в мой темный скит!»

«Дева, стой,- воскликнул он,- со мною
Подожди до утренней поры!
Вот, смотри, Церерой золотою,
Вакхом вот посланные дары;
А с тобой придет
Молодой Эрот,
Им же светлы игры и пиры!»

«Отпусти, о юноша, я боле
Непричастна радости земной;
Шаг свершен родительскою волей:
На одре болезни роковой
Поклялася мать
Небесам отдать
Жизнь мою, и юность, и покой!

И богов веселых рой родимый
Новой веры сила изгнала,
И теперь царит один незримый,
Одному распятому хвала!
Агнцы боле тут
Жертвой не падут,
Но людские жертвы без числа!»

И ее он взвешивает речи:
«Неужель теперь, в тиши ночной,
С женихом не чаявшая встречи,
То стоит невеста предо мной?
О, отдайся ж мне,
Будь моей вполне,
Нас венчали клятвою двойной!»

«Мне не быть твоею, отрок милый,
Ты мечты напрасной не лелей,
Скоро буду взята я могилой,
Ты ж сестре назначен уж моей;
Но в блаженном сне
Думай обо мне,
Обо мне, когда ты будешь с ней!»

«Нет, да светит пламя сей лампады
Нам Гимена факелом святым,
И тебя для жизни, для отрады
Уведу к пенатам я моим!
Верь мне, друг, о верь,
Мы вдвоем теперь
Брачный пир нежданно совершим!»

И они меняются дарами:
Цепь она спешит златую снять,-
Чашу он с узорными краями
В знак союза хочет ей отдать;
Но она к нему:
«Чаши не приму,
Лишь волос твоих возьму я прядь!»

Полночь бьет — и взор, доселе хладный,
Заблистал, лицо оживлено,
И уста бесцветные пьют жадно
С темной кровью схожее вино;
Хлеба ж со стола
Вовсе не взяла,
Словно ей вкушать запрещено.

И фиал она ему подносит,
Вместе с ней он ток багровый пьет,
Но ее объятий как ни просит,
Все она противится — и вот,
Тяжко огорчен,
Пал на ложе он
И в бессильной страсти слезы льет.

И она к нему, ласкаясь, села:
«Жалко мучить мне тебя, но, ах,
Моего когда коснешься тела,
Неземной тебя охватит страх:
Я как снег бледна,
Я как лед хладна,
Не согреюсь я в твоих руках!»

Но, кипящий жизненною силой,
Он ее в объятья заключил:
«Ты хотя бы вышла из могилы,
Я б согрел тебя и оживил!
О, каким вдвоем
Мы горим огнем,
Как тебя мой проникает пыл!»

Все тесней сближает их желанье,
Уж она, припав к нему на грудь,
Пьет его горячее дыханье
И уж уст не может разомкнуть.
Юноши любовь
Ей согрела кровь,
Но не бьется сердце в ней ничуть.

Между тем дозором поздним мимо
За дверьми еще проходит мать.
Слышит шум внутри необъяснимый
И его старается понять:
То любви недуг,
Поцелуев звук,
И еще, и снова, и опять!

И недвижно, притаив дыханье,
Ждет она — сомнений боле нет —
Вздохи, слезы, страсти лепетанье
И восторга бешеного бред:
«Скоро день — но вновь
Нас сведет любовь!»
«Завтра вновь!» — с лобзаньем был ответ.

Доле мать сдержать не может гнева,
Ключ она свой тайный достает:
«Разве есть такая в доме дева,
Что себя пришельцам отдает?»
Так возмущена,
Входит в дверь она —
И дитя родное узнает.

И, воспрянув, юноша с испугу
Хочет скрыть завесою окна,
Покрывалом хочет скрыть подругу;
Но, отбросив складки полотна,
С ложа, вся пряма,
Словно не сама,
Медленно подъемлется она.

«Мать, о мать, нарочно ты ужели
Отравить мою приходишь ночь?
С этой теплой ты меня постели
В мрак и холод снова гонишь прочь?
И с тебя ужель
Мало и досель,
Что свою ты схоронила дочь?

Но меня из тесноты могильной
Некий рок к живущим шлет назад,
Ваших клиров пение бессильно,
И попы напрасно мне кадят;
Молодую страсть
Никакая власть,
Ни земля, ни гроб не охладят!

Этот отрок именем Венеры
Был обещан мне от юных лет,
Ты вотще во имя новой веры
Изрекла неслыханный обет!
Чтоб его принять,
В небесах, о мать,
В небесах такого бога нет!

Знай, что смерти роковая сила
Не могла сковать мою любовь,
Я нашла того, кого любила,
И его я высосала кровь!
И, покончив с ним,
Я пойду к другим,-
Я должна идти за жизнью вновь!

Милый гость, вдали родного края
Осужден ты чахнуть и завять,
Цепь мою тебе передала я,
Но волос твоих беру я прядь.
Ты их видишь цвет?
Завтра будешь сед,
Русым там лишь явишься опять!

Мать, услышь последнее моленье,
Прикажи костер воздвигнуть нам,
Освободи меня из заточенья,
Мир в огне дай любящим сердцам!
Так из дыма тьмы
В пламени, в искрах мы
К нашим древним полетим богам!»

@темы: Стихи

16:47 

Тайна Тэнкервилльского леопарда Глава 16

Глава 16

Есть что-то невыразимо омерзительное в том ощущении, когда что-то стекает у вас по шее. Еще хуже если вам точно известно, что это за жидкость. От дождя, конечно, никуда не денешься, но теплая собачья моча – это совсем другое дело. На минуту я почувствовал тошнотворное отвращение, которое поднялось не из гортани, а где-то под ложечкой и по спине побежала дрожь.
От меня исходил ужасный запах, и плюс ко всему мокрый кусок сгнившего капустного листа попал мне под рубашку. Это злосчастное событие, однако, принесло хоть какую-то пользу, кутилы из таверны вдоволь посмеялись над моим злоключением и теперь были уже не так враждебно настроены.
- Вон отсюда, кровосос, - раздался хриплый голос у меня над головой. – Я выплатил свой долг и ты не получишь больше не пенни. А сейчас убирайся, пока я не спустил на тебя собак.
- Мистер Шерман, - обратился я к нему.
Передо мной быстро промелькнуло землистого цвета морщинистое лицо, увенчанное непокорной копной седых волос, а потом на меня полетели несколько костей и то, что, мягко выражаясь, можно было назвать пищевыми отходами.
- Все, я тебя предупредил. У меня здесь есть волкодав, и он неделю ничего не ел.
- Я слышал, что вы принимаете к себе бездомных собак, - поспешно сказал я. – У меня здесь раненый пес.
Эти слова произвели волшебное действие. Из окна высунулся человек с большой головой, жилистой шеей и самыми покатыми плечами, какие мне только приходилось видеть. Мистер Шерман высунулся еще дальше, лишь слегка держась за раму, так, что я был уверен, что он, наверняка, упадет. Надев синие очки, он, прищурившись, посмотрел на нас.
- Вы не от домовладельца? – с подозрением спросил он. – Вы похожи на судебного пристава, молодой человек.
- Я ни с кем таким не связан, уверяю вас.
Казалось, мои слова его успокоили. Он исчез, и минуту спустя я услышал, как дверь отпирают. Она приоткрылась совсем чуть-чуть, и через эту щель мистер Шерман стал пристально разглядывать меня.
- Раненый щенок, говорите? – сказал он. – Что с ним случилось?
- Его жестоко потрепала другая собака.
- Тогда вам лучше войти.
Дверь распахнулась шире. Кто угодно помедлит, оказавшись лицом к лицу перед сворой рычащих собак, и должен признаться, что после последней моей встречи с этим животным я не горел желанием вновь оказаться в столь же рискованной ситуации.
Шерман, однако, обращался с ними, как со стайкой озорных малышей.
- Ну, ну, будь хорошей собакой и отойди от этого молодого джентльмена,- сказал он, оттаскивая от меня за ухо черную лохматую дворняжку. – Не обращайте на него внимания, сэр, у него только вид такой, но туп, как пробка. Отпугивает грабителей, но не дай ему бог когда-нибудь столкнуться с ними нос к носу. Упадет замертво от такого, уж вы мне поверьте.
Псы подчинились увещеваниям старика и разошлись по своим углам. Когда мои глаза немного привыкли к полумраку, я заметил в этой комнате блеск множества глаз и услышал шелест крыльев. Прямо передо мной вдруг мелькнули какие-то белые брызги, и я услышал хриплые ругательства, произнесенные странным высоким голосом.
-А ну-ка, повежливей, Колин, - сказал Шерман сидевшей на стропилах птице с изогнутым клювом и ярким опереньем. – Простите, сэр, он так дурно воспитан, что просто поразительно, ибо он принадлежал некогда одной пожилой леди из Пэкхэма. И уж поверьте, это еще очень мягко, по сравнению с тем, как на прошлой неделе он назвал викария.
Он указал жестом на стол, на котором сидела мартышка, одетая в красный жилет, которая деловито ковырялась в тарелке с запеченными фруктами. С возмущенным воплем она бросилась прочь, когда Шерман согнал ее оттуда, и уселась на спинке кресла, откуда начала бросаться в спящего кота орехами из стоящей рядом миски.
Я осторожно опустил Тоби на освободившееся пространство, чтобы Шерман мог его осмотреть. Для человека с такой грубоватой внешностью он удивительно мягко обращался с раненым животным. Когда он стал развязывать бинты и исследовать раны, песик недовольно заворчал. После минуты такого осмотра Шерман выпрямился и поправил очки.
- Это был бойцовый пес?
Я кивнул, не ожидая, что он так быстро придет к подобному выводу.
- Видел подобное и раньше, много раз, - объяснил он. – Это видно потому, что они всегда бьют в одно и то же место. Понимаете, они так обучены. Вот таких малышей называют вкусовыми собаками, таким образом, у мастифов развивается склонность к вкусу крови. Обычно, их остригают наголо, и большие собаки знают, куда укусить, чтобы их укус оказался смертельным.
- Он будет жить?
Шерман задумался.
- Должен. Я видел, как собаки выживали и с гораздо более тяжелыми ранениями. Но это зависит от того, хотят ли они выжить сами. Некоторые просто теряют волю к жизни. – Он провел рукой по морде Тоби и был вознагражден проблеском интереса, с которым щенок начал принюхиваться. – Он поправится. Он крепок духом. Как его имя?
- Тоби.
- Ваша собака?
- Она досталась мне по наследству.
- И теперь вы хотите, чтоб я вас от нее избавил?
Мне почему-то было очень неловко признать правдивость его слов.
Старик кивнул.
- Не смущайтесь, сэр. Ведь вы, по крайней мере, принесли его сюда, и сделали , таким образом, гораздо больше , чем многие другие на вашем месте. Ну, а теперь, - заворковал он, обращаясь к щенку, пока перевязывал его раны, - давай посмотрим, как нам помочь тебе.
Пока он занимался Тоби, я огляделся вокруг. Животные тут были повсюду, начиная с птиц, которые чистились, и их перья летели на сидевших внизу псов, и заканчивая клеткой, где вплотную друг к другу свернулись клубком несколько хорьков, да так, что вы не могли бы сказать, где начинается один и заканчивается другой. Эта комната граничила с другой, кухней, где яркое пламя горящего очага притягивало к себе пристальное внимание нескольких кошек и собак. Через стекло двери черного хода мне виден был двор, по которому носились несколько терьеров.
Куда большее замешательство вызывали находившиеся здесь мертвые звери, пребывающие в различных стадиях подготовки к тому, чтобы превратиться в чучел. Безглазая сипуха лежала на боку на верстаке, окруженная различным материалом, применяемым для набивки этих экспонатов. Толстая ветвь, лежавшая рядом, очевидно, предназначалась в качестве ее окончательного насеста, и здесь же лежали два стеклянных глаза, которым предстояло занять место в пустых глазницах птицы. Это было наглядным доказательством того, что является основной сферой деятельности мистера Шермана.
Однако, относительно шкуры курчавого коричневого с белым спаниеля, перевешенной через спинку кресла, у меня не было полной уверенности . Четыре лапы свободно свисали вниз, а голова, лишенная находившегося под шкурой черепа, покоилась на изголовье. И тут я засомневался относительно того, как сложится в этом заведении дальнейшая судьба Тоби.
- А чем именно вы занимаетесь здесь, мистер Шерман? – спросил я.
- Я был чучельщиком, - ответил он. – Работал в приличном костюме в Клеркенвелле, пока меня не уволили.
По мере того, как воображение подсказало мне целый ряд возможных и весьма неприятных ответов, мои сомнения все более росли.
- Почему?
У него вырвалось недовольное восклицание.
- Ну, скажем так, потому что годы моей юности уже миновали. Ну, и глаза начали меня подводить. В этом деле нужно иметь хорошее зрение – вы не можете позволить себе ошибаться. И поэтому я здесь. Оттуда мне еще присылают работу, сделать чучело или что-то в этом роде. Это мелочь по сравнению с медведями и тиграми, с которыми я привык работать, но лишних денег не бывает. Так я могу кормить своих животных.
Он говорил спокойным ровным тоном. Либо он говорил чистую правду, которую воспринимал как неминуемую данность, которую невозможно отменить, либо был самым лучшим лжецом, какого я только знал.
- А собака? – я указал на шкуру.
-Это Лаки, пес старой миссис Хэтуэй. Она не в силах расстаться с ним и после его смерти, и как только эта шкура просохнет, он вернется к ней в качестве меховой полости, которой она сможет укрывать свои колени.
Мне это показалось довольно странным пожеланием, но я никогда не критиковал ничьих предпочтений.
- А другие животные?
- Бездомные и никому не нужные, - сказал он. – Они попали ко мне один за другим, и у меня не хватит духу выставить их за дверь. Молли была первой, - он кивнул на крепко спавшую у камина старенькую собачку, морда которой была покрыта седой шерстью. – Я встречал ее когда-то по пути на работу. Тогда она была маленьким щенком, исхудавшим, но очень дружелюбным. Всегда готова была откликнуться на доброе слово. И вот в одно прекрасное утро я нашел ее лежащей полумертвой в сточной канаве. Какие-то мальчишки избили ее просто ради потехи, да еще к тому же отрезали ей половину хвоста. Я не мог оставить ее там, поэтому принес домой. А потом ко мне попадали и другие собаки. Вместе с Тоби у меня теперь тридцать восемь собак. – Он печально вздохнул. – А , знаете, чего мне стоит прокормить их всех…
Я понял, что это был намек на то, что я должен что-то пожертвовать на его нужды. Поскольку благодаря мне у него появился еще один едок, это было вполне справедливо. Я выгреб из кармана свои последние монеты – пять пенни – и положил их на стол.
- Как любезно с вашей стороны, сэр, - сказал Шерман с благодарной улыбкой. – Многие просто подбрасывают своих собак к моему порогу и больше не кажут сюда нос.
- Мистер Шерман, хоть это и правда, что я не могу дать ему пристанище, я не покидаю его на совсем. Возможно, иногда мне может потребоваться его помощь. У него отличный нюх, который уже как-то оказал мне бесценную услугу.
- В таком случае, сэр, мне лучше написать ваше имя у него на ошейнике, чтобы я знал, кому он принадлежит.
- Мистер Холмс, - рассеянно сказал я. – Шерлок.
Шерман нацарапал имя на куске бумаги.
- Ну вот, значит, Тоби принадлежит мистеру Шерлоку.
- Нет, мистеру Холмсу.
- Именно так , сэр. Мистеру Холмсу Шерлоку. Видите, я так и записал.
Я подумал, что спорить не имеет смысла. Все почти так и есть.
- Что ж, мистер Шерлок, я постараюсь, чтобы Тоби был к вашим услугам, как только он вам понадобится. Если, конечно, я все еще буду здесь.
- Вы уезжаете?
- Я бы ни за что. Это все лендлорд. Продолжает поднимать плату за квартиру, а мы, живущие на этой улице, продолжаем этому противиться. Не знаю, куда нам деваться, если он нас выселит.
- А ваш лендлорд – это окружная строительная компания? Ведь эта земля принадлежит ей, верно?
- Может быть, и так, но этот малый – их арендатор, а мы в свою очередь – его. Он говорит, что может запрашивать с нас любую плату, какую только пожелает, но наш викарий говорит, что это уже переходит все границы. Он говорит, что мог бы с этим что-то сделать, но члены правления – очень занятые люди.
- Что вам нужно, мистер Шерман, так это хороший адвокат.
Он печально улыбнулся.
- У нас тут не хватит денег даже и на плохого, мистер Шерлок.
Такая ситуация не могла не вызвать моего сочувствия. С последнего нашего разговора с Майкрофтом меня не оставляли мысли о том насколько законно действовал мой брат, лишая меня дохода от отцовского поместья, с шиллингом в качестве подачки или без него.
Я готов был признать, что в некоторой степени проблема возникла из-за того, что я сам не возражал против того, чтобы он один управлял нашими финансами. Оглядываясь назад, теперь я понимал, что мне следовало настаивать на том, чтобы по достижении мной совершеннолетия у нас были равные права в финансовом отношении. Теперь будучи лишенным таких прав, я должен был проконсультироваться с юристом относительно сложившейся ситуации.
Но , как сказал Шерман, все дело было в том, что услуги юристов обходились недешево. Отдавая ему свои последние пенни, я решил, что должен сам разобраться в тонкостях английского законодательства, либо найти какой-то другой источник финансирования. К сожалению, ни то, ни другое не случится сию же минуту и ничто не избавит меня от долгой дороги домой в такой ненастный и пасмурный день, что видимо, он напугал даже солнце, которое спряталось за тучами и не желало показываться.
Оставив Тоби в надежных руках Шермана, я поднял воротник, чтоб хоть как-то защититься от холода и отправился в Блумсбери. Дорога заняла у меня больше времени, чем я ожидал, и к тому моменту, когда я достиг Монтегю-стрит, ноги у меня ныли, а обожженная рука начала кровоточить под воздействием холодного ветра, который обжигал даже сквозь тонкую ткань перчаток, и трения тяжелого вещевого мешка, который я пронес почти через весь Лондон.
Мое возвращение привело мою хозяйку в уныние. Она в весьма недвусмысленных выражениях выразила свое разочарование от того, что я решил вернуться, в то время как у нее появилась надежда, что она больше меня не увидит, и сможет найти другого, как она сказала, гораздо лучшего постояльца . И это, естественно, напомнило ей о том, что хоть я до этого и выплатил свою задолженность по квартирной плате, но теперь должен заплатить еще за одну неделю.
И она хотела знать, есть ли у меня деньги, потому что если нет, то к ней заходил сын деревенского сквайра, которому нужна комната. Мне очень захотелось сказать ей, что происхождение не является гарантией платежеспособности, что доказывает мой собственный пример. Но вместо этого, я заверил ее, что очень бы хотел сохранить за собой комнату и что вскоре она получит плату за квартиру. С этими словами я удалился к себе и плотно закрыв дверь, отгородился таким образом от внешнего мира.
Тем богачам, что жалуются на бремя своего богатства, я от всего сердца хочу предложить попробовать остаться без него. Не прошло и суток, как я лишился средств существования, а уже еле-еле сводил концы с концами.
Я подумал, что, если я когда-нибудь стану платежеспособным, то неплохо было бы пересмотреть свое отношение к финансам. Похоже, что деньги у меня в кармане не задерживались. От тех двух фунтов, что одолжил мне Лестрейд, давно уже ничего не осталось, и я ухитрился быстро истратить даже тот шиллинг, что послал мне Майкрофт. Я отдал деньги плачущим женщинам и уличным мальчишкам да еще немного пожертвовал на доброе дело. Теперь у меня было только то, что находилось в этой комнате.
От полного отчаяния меня спасала лишь мысль о вознаграждении, обещанном майором Прендергастом. Однако, до того, как я очищу его доброе имя от клеветы, мне нужно каким-то образом за все платить самому. Выход из этого положения был очевиден, хотя и был не слишком достойным. А проще говоря, придется покориться вынужденной необходимости и пойти в ломбард.
Но что туда отнести? Вот в чем вопрос. Принято закладывать одежду, хотя мне это кажется весьма унизительным. Все мои книги старые и, к тому же, все они довольно странной тематики, вряд ли кто-нибудь проявит к ним особый интерес. Единственным ценным предметом, находящимся в моем распоряжении была моя скрипка, но мысль о том, чтоб заложить ее, приводила меня в отчаяние. Подлинные скрипки Страдивариуса были редкостью, а, приобретенные за пятьдесят пять шиллингов и подавно.
Но ничего не поделаешь, и я заверил сам себя, что скрипка пробудет там недолго, самое большое, сутки. Если к сегодняшнему вечеру майор Хэндимэн за свои злодеяния не попадет в руки правосудия, то я буду не единственным, кто будет страдать от такой неудачи.
С тяжелым сердцем я почтительно положил скрипку и смычок в футляр и закрыл крышку. Я отверг идею о том, чтобы отнести ее назад в ломбард на Тоттенхэм-Корт-роуд, где я прибрел ее, опасаясь, как бы ростовщик не понял свою ошибку. К счастью, я как раз вспомнил, что видел вывеску ростовщика на Бери-стрит, одной из боковых улиц, что лежат к югу от Британского музея. Местность выглядела довольно приятно, поэтому я взял то, что могло мне пригодится предстоящей ночью и , не медля, тронулся в путь.
С наступлением сумерек на улицы вышли фонарщики и приступили к своей работе, пробуждая от сна газовые фонари, которые осветили желтоватым сиянием снежные сугробы и придорожную слякоть. Идя по Бери-стрит, я увидел неяркий свет, струившийся из витрины лавки ростовщика, и поспешил туда, пряча лицо в шарф, чтобы ненароком меня кто-нибудь не увидел.
И мое быстрое появление почему-то напугало хозяина, круглолицего человека средних лет, плешивую макушку которого окружали сальные каштановые завитки. Он стоял на стремянке, расставляя в алфавитном порядке тома, стоящие на верхней полке, и порыв ветра, принесшийся с улицы следом за мной, едва не сорвал его с этого шаткого насеста. Когда к нему вернулось самообладание, он любезно улыбнулся, хотя эта улыбка, как я заметил, не затронула его живых голубых глаз , и предложил мне войти.
Сказать по чести, такая ситуация была внове для меня, и боюсь, что мистер Генри Чиппендэйл прекрасно сознавал, как неловко я себя чувствую. Он говорил мягким и поразительно елейным тоном, одновременно успокаивая и смущая меня. Взяв лупу, он очень тщательно исследовал мою скрипку.
То, как он положил лупу на стол, и выражение сдержанной радости, появившееся у него на лице, заставили меня насторожиться. Над его верхней губой выступили капельки пота, которые он вытер синим вышитым носовым платком, и стал еще более заискивающим, чем прежде.
- Красивый инструмент, - сказал он, взглянув на меня еще более заинтересовано.
- Да, действительно.
Он склонил голову.
- Я должен спросить. Некоторые непорядочные люди, давайте назовем их так, пытались сдавать под залог вещи, вовсе им не принадлежащие.
- Могу вас заверить, что у меня есть на нее документы.
Он нервно облизнул нижнюю губу.
- Отлично. И вы знаете, что это очень ценная скрипка?
- Знаю, - сказал я довольно поспешно, ибо глаза мистера Чиппендейла заблестели еще сильнее. – Мне также известно, что производство весьма качественных копий этих инструментов доведено почти до совершенства. Полагаю, что сейчас в мире существует гораздо большее количество таких скрипок, чем то, что изготовил сам старинный мастер. И скрипки, имеющие сертификат подлинности стоят гораздо выше тех пятидесяти пяти шиллингов, за которые я приобрел ее на одном достойном аукционе.
Уверенность, с которой я несколько приукрасил действительность, заставила поблекнуть елейную улыбку мистера Чиппендейла.
- Совершенно верно, - сказал он.- Хорошо быть уверенным в таких вещах. – Он любовно провел рукой по инструменту. – Однако, это вещь редкой красоты. Если человек не может позволить себе иметь подлинную скрипку, то и эта вполне ему подойдет. Я и сам в некотором роде энтузиаст и особо изучал работы Антонио Страдивари.
У меня замерло сердце.
- Конечно, всегда можно отличить подлинную скрипку Страдивари от поддельной. К примеру, золотистый цвет, с годами принявший более мягкий оттенок, уникальный рисунок отверстий, характерный обвод внешних линий. Метка внутри вашей скрипки весьма убедительна, но это значит, что то, что может сделать один человек, другой может скопировать.
Он положил инструмент в футляр, и я смог облегченно выдохнуть.
- Говорите, пятьдесят пять шиллингов? Думаю, что такая цена меня устроит.
- Я надеялся получить больше.
Он немного подумал и пожал плечами.
- Что ж, учитывая качество инструмента, скажем, пять фунтов и один шиллинг вас устроит?
-Этого будет достаточно.
- С условием, что сумма должна быть внесена в течение трех дней. Студенты, - сказал он пренебрежительно, от его льстивого тона не осталось и следа, - это вечные должники. Учитывая столь большую сумму залога, я должен как-то возместить свои расходы.
Я не был уверен, стоило ли мне радоваться или огорчаться, что мой нынешний облик производил столь невыгодное впечатление. Слишком процветающий вид заставил бы его сделать переоценку скрипки; а так, когда у него создалось довольно нелестное мнение обо мне и моем праве владеть в дальнейшем столь бесценным инструментом, у меня были неплохие шансы получить назад свою Страдивари, а не какую-то дешевую подделку, которой предприимчивый мистер Чиппендейл мог бы ее заменить.
И он вполне мог бы произвести замену, ошибочно считая, что я этого не замечу. Ведь стоя перед ним, я заметил, что за стеклянны шкафом спрятаны статуэтки из стаффордширского фарфора… И как я смогу что-то оспаривать, когда сам утверждал, что моя скрипка всего лишь подделка?
К тому времени, когда я ушел, получив свои деньги, я убедил себя, что расстаюсь со скрипкой не навеки. Я надеялся только на то, что вернусь за ней прежде, чем у него появится возможность продать ее или найти ей правдоподобную замену. Только одно мое безрассудство, укрепившее во мне эту уверенность , когда я направился в тот вечер в Тэнкервилльский клуб, привело ко всем тем событиям, что последовали за этим.
***

Можно сказать, что довольно проходная глава, но не самая легкая) Описаний было более, чем достаточно. Пришлось даже кое в чем покопаться по поводу скрипок Страдивари.
Но не могу не отметить, что события все же неуклонно движутся к развязке.

А я пока пойду копаться в своих аналах и искать сокровища по всем пунктам своей программы-минимум, в которую я кстати, забыла вписать маленький фик о генерале Гордоне)

@темы: Шерлок Холмс, Тайна Тэнкервилльского леопарда, Westron Wynde

21:42 

Дороти Сейерс. Холмс в колледже Часть 2

Первая часть находится здесь morsten.diary.ru/p215980950.htm


Тупо выложу то, что еще перевела из этой статьи, но дальше, наверное, переводить не буду. Поясню только, что здесь в этом параграфе речь пойдет о Tripos - экзаменах на отличие, которые дают право на степень бакалавра
***

В любом случае, дата 1875-й, которую предложил Белл явно является слишком поздней для «Глории Скотт», основанная на предположении, что Холмс не мог поступить в университет до 1873 года; однако, он считает, что эти события вполне могли произойти в летние каникулы после окончания второго курса. Сама я, подробно рассмотрев этот вопрос, считаю, что дело было в 1872 году. Более ранняя дата может еще больше запутать и смешать всю хронологию «Глории Скотт»; но она в любом случае столь несостоятельна, что еще немного путаницы нисколько не ухудшит положения.
Мы можем пролить некоторый свет на этот предмет, если рассмотрим, что изучал Холмс в университете.
Нам мало известно о родителях Холмса и о его детстве. Мы знаем, что он был благородного происхождения, и то, что он был стеснен в отношении финансов, доказывает тот факт, что во время его первой встречи с Уотсоном в 1881 году он не мог сам целиком оплатить всю их квартиру на Бейкер-стрит. Мы можем, таким образом, заключить, что его отец был не богат, и вполне возможно, что он приехал в Кембридж с условием обучения и получения стипендии в одном из небольших и менее дорогих колледжей. Если бы он был студентом-стипендиатом, то вполне естественно, что он намеревался бы получить диплом с отличием, и, было бы, в самом деле, удивительно, если бы человек с такими исключительными способностями удовольствовался бы сдачей обычных экзаменов.
В те времена, основными экзаменами, которые он мог бы сдавать, были: этика; естественные науки; право и история; теология; математика; и знание древних языков и литературы. Древние языки и литературу мы можем исключить сразу; нет ничего более далекого от сферы интересов Холмса. И случайные упоминания им древних философов никак не могут служить подтверждением, что он готовился некогда к экзаменам по этике. Скорее это говорит о не систематическом изучении, нежели о глубоком знании предмета, тогда как (как указывал преподобный Нокс) некоторая его неопределенность в терминологии говорит о том, что, несмотря на большие способности по части логики, Холмс не был в совершенстве знаком с методами академической философии. Его знание терминологии в области логики также не лишено изъянов.
Столь же уверенно мы можем исключить и математику - не столько вследствие наклонностей его ума, который, кажется, просто создан для изучения и исследования, сколько из-за его утверждения, что «занимался я вовсе не тем, чем мои сверстники». В тот период, как и в последующие, экзамены на отличие по математике в Кембридже были самыми серьезными и наиболее известными из всех. В 1874 году студентов, сдававших экзамены на отличие по математике, было 111 против 71, которые сдавали экзамены по классическим языкам, и было абсурдно предположить, что среди однокашников Холмса не было множества этих студентов-математиков.
Таким образом, наш выбор ограничен правом и историей и естественными науками.
Право, несомненно, весьма его привлекало. Старые экзамены по праву и истории, упраздненные после 1874 года, включали в себя римское право, уголовное право, международное право, правовые вопросы, юриспруденцию и право собственности. Таким образом, юридическая сторона экзаменов была намного больше исторической, которая состояла всего лишь из политической истории Европы и истории Англии. И вполне естественно было бы задать вопрос: мог ли студент, изучающий историю, быть столь несведущ о событиях Крымской войны, чтобы не заметить нелепой ошибки в датах в рассказе старого Тревора о его бурной молодости? (Даты Крымской войны и Золотой лихорадки сами по себе верны; но Холмс, кажется, считает, что военные действия произошли за тридцать лет до «Глории Скотт» и лет за десять до его собственного рождения, тогда как он родился или во время этой войны или перед самым ее началом.)
Ответим, что это вполне возможно. Вследствие той академической теории, что ни одно хоть сколь- нибудь значительное событие не считается историческим, пока не останется в живых тех, кто был его очевидцем, и программа экзаменов на отличие по политической истории Европы ограничена 1817-1830 годами, что же касается истории Англии, то были охвачены годы с норманнского завоевания и смерти короля Джона и по 1647-88 годы. Не было письменных экзаменов по английской ил же европейской истории; так что более, чем вероятно, что человек, сдавший эти экзамены, может быть в полном неведении о событиях, последовавших за 1830 годом. С другой стороны, Холмс, кажется, был знаком с событиями Великой Революции 1647 года, которая как раз относится к тому периоду, о котором было сказано ранее. Экзамены по Истории и Праву не пользовались большой популярностью, в 1874 году насчитывалось только 34 кандидата, сдававших их, однако мы вместе с тем не можем не рассматривать такую возможность.
Но когда мы подходим к экзаменам по естественным наукам, вероятность переходит в уверенность. Это изначально те экзамены, которые по нашим предположениям должен был сдавать Холмс, исходя из его наклонностей и известных нам знаний. Сфера, которую охватывали эти экзамены, была чрезвычайно широкой, включая химию, минералогию, в состав которой входила кристаллография, геологию и палеонтологию, биологию, в которую входила ботаника, анатомия и физиология. Конечно, не предполагалось, что студенты сами ознакомятся со всеми составными частями этой огромной программы обучения, чтобы получить аттестат отличия достаточно было показать знание двух или даже одного из этих всех этих предметов. Исходя из того, что нам известно об интересах Холмса, мы можем предположить, что им были выбраны химия и биология.
Если же мы посмотрим на количество студентов, сдававших экзамен на отличие по естественным наукам, то наше первоначальное предположение почти переходит в уверенность. В 1874 году лишь семнадцать студентов имели дело с этим гигантским набором экзаменационных билетов (включающих в себя 168 вопросов, не считая еще практических работ по анатомии и психологии, физике, химии и минералогии), и эти студенты принадлежали к шести разным колледжам; восемь были из колледжа Святого Джона, четверо – из Тринити-колледжа, двое из Киза и по одному из Клэра, Сидни Сасекса и Пемброка. Студент из любого другого колледжа, сдающий экзамены на диплом отличием, вполне мог заметить, что «точек соприкосновения у нас было маловато».




***

Готова признать, что перевод возможно не без греха. Но у меня создалось впечатление, что как-то все топчется на месте и эти экзамены меня порядком утомили. Попутно, кстати создалось впечатление , что система образования там была немного странной

@темы: Шерлок Холмс, Университет

Приют спокойствия, трудов и вдохновенья

главная