02:05 

Хью Эштон Два пузырька

Хью Эштон сейчас довольно известный автор пастишей о Холмсе и считается, что ему прекрасно удается подражать стилю Дойля. Этот рассказ относится к периоду пребывания Холмса в университете и повествование ведется от лица самого Холмса, который и рассказывает все Уотсону.
Интересный момент в начале рассказа героиню называют сестрой матери молодого человека, а потом дальше исключительно сестрой отца. Интересно, это тоже сделано в качестве подражания стилю Дойля даже по части такой забывчивости? Я тоже это обнаружила только, когда все сегодня перечитывала. Решила оставить, как есть)
В принципе, это обычный кейс, который вызвал у меня интерес рассказом об одной очаровательной женщине, упомянутой Холмсом в "Знаке четырех".

Два пузырька

В своих отчетах о приключениях мистера Шерлока Холмса я часто упоминал, что он почти ничего не говорил о своих детских и юношеских годах. Время от времени он упоминал о своих приключениях и делах, которые он расследовал еще до нашего знакомства, и с его слов я рассказывал о некоторых из них.
Однако, мне помнится, что как-то он сказал, что «самая очаровательная женщина, какую я когда-либо видел, была повешена за убийство своих троих детей. Она отравила их, чтобы получить деньги по страховому полису». Так как в отношении противоположного пола ему редко случалось употреблять такой термин, как «очаровательная», его слова зажгли в моей груди искру любопытства. В тот момент это была лишь едва приметная искра, ибо, конечно же, тогда все мои мысли были заняты моей дорогой Мэри, за исключением разве что немедленного благополучного завершения дела, которым мы с Шерлоком Холмсом тогда были заняты. Однако, эти его слова надолго сохранились у меня в памяти, и однажды, когда мы возвращались после расследования одного дела за городом – речь идет о случае, произошедшем в Кингс-Пайленде, связанном с исчезновением фаворита скачек, Серебрянного, – я заговорил на эту тему.
Мы сидели одни в купе первого класса, и просторные равнины Дартмура давно уже остались позади. Я сделал глупость, не купив на станции ни газет, ни какого другого чтива в дорогу, и кажется, Холмс, подобно мне не знал, чем занять свой ум, как часто с ним случалось после успешного завершения дела.
- … Честное слово, Уотсон, никогда бы не подумал, что вы еще помните ту мою фразу, которую я небрежно обронил уже довольно давно, - воскликнул он в ответ на мой вопрос. – Браво, друг мой, вот уж впрямь, браво. Насколько я понимаю, вы очень хотите услышите всю эту историю.
Я с готовностью кивнул, и Холмс начал свой рассказ.
-Это произошло в те времена, когда я еще был в университете. Как я уже говорил вам прежде, я уже начал развивать и усовершенствовать свои способности к наблюдению и умению построения выводов на основе этих наблюдений. Как вы легко можете себе представить, это возбуждало немалое любопытство среди моих однокашников, и они постоянно устраивали мне небольшие проверки, заключая между собой пари, смогу ли я разрешить очередную поставленную ими задачу.
Таким образом, благодаря постоянному испытанию своих талантов, я накопил много знаний, в том числе и практических, для получения которых каким-то иным способом потребовался бы не один год занятий. Могу сказать с должной скромностью, что ставки, поставленные на то, что я потерплю неудачу, увеличивались с каждым месяцем.
Однажды когда я сидел и занимался, раздался стук и в комнату вошел студент, который был с того же курса, что и я. О’Доннелл, как его собственно звали, был явно обеспокоен и я попросил его присесть и собраться с духом, прежде, чем он заговорит. Он послушно сел, уронив голову на руки, он сидел так добрых десять минут, а потом поднял голову и заглянул мне в глаза.
- Вы были терпеливее, чем я в этом возрасте, - засмеялся я. – Не могу представить, чтобы я, молча, смог долго сидеть рядом со своим однокашником, минуту… ну максимум, две.
- Тем не менее, Уотсон, как я уже отмечал в прошлом, теперь вы обладаете великим даром молчания и умиротворения, который так часто является подлинным бальзамом для души, подобно моей. В те времена, о которых я говорю, я по натуре был – да и сейчас ничуть не изменился – мятущейся душой, не знающей покоя. Я пытался дисциплинировать себя, вырабатывая привычку к невозмутимости, стараясь быть более уравновешенным, особенно, когда приходилось иметь дело с взволнованными собеседниками. Я нахожу, что это часто вызывает доверие и побуждает тех, кто приходит ко мне за помощью, говорить более свободно. И после нашего длительного молчаливого единения, если можно это так назвать, О’Доннелл сказал мне:
- Холмс, весь колледж знает о ваших способностях в этой странной области, которую вы называете дедукцией. И теперь я хочу вас спросить, настолько ли вы сдержанны, насколько проницательны?
- Что за оскорбительный вопрос! – воскликнул я. – Не удивлюсь, если вы тут же выставили его за дверь.
- Не настолько оскорбительный, как вы можете вообразить, - ответил Холмс. – Должен признать, что я устраивал в колледже нечто вроде представлений в надежде, что это повлечет за собой дальнейшие испытания собственных сил, в которых я смогу отточить свой ум, и позволю себе заметить, что у меня была репутация хвастуна. Тем не менее, для себя я решил, что применяя свои таланты для пользы других, я буду вести себя осмотрительно, следуя кодексу поведения юриста или врача. Поэтому я заверил О’Доннелла, что его опасения напрасны.
Он поблагодарил меня и начал свой рассказ.
- Речь идет о моей мачехе, - сказал он. – Мой отец недавно женился второй раз, после того, как два года назад умерла моя мать. У меня еще есть две сестры и брат, намного моложе меня. Им соответственно восемь, семь и пять лет. Недавно новая жена отца, которая лишь немногим старше меня, кажется, настроилась против моей тети, сестры моей матери.
- В чем это выражалось? – спросил я.
- Я приведу в пример один случай, который произошел несколько дней назад, когда я вернулся в дом отца в графстве Клэр. Мои сестры и брат были в детской. Я выглянул из своей комнаты в коридор, что ведет к детской и увидел тетю, которая как раз шла к детям. Я увидел, как она постучала в дверь, дверь открылась, и к своему удивлению, вместо няни я увидел свою мачеху, которая стояла в дверях. Они с тетей тихо обменялись парой фраз, которые я не расслышал. Произошедшее дальше крайне меня удивило. Моя мачеха обеими руками сильно толкнула тетю в грудь, отчего та зашаталась и упала.
Я не знал, что делать: бежать ли ей на помощь и вызвать, таким образом, гнев своей мачехи, или не обращать внимания на этот инцидент. Без осторожности нет и доблести, и я тихо закрыл дверь и решил обо всем забыть.
Однако, как вы можете представить, мне было нелегко забыть то, что я видел, и, вернувшись в колледж, я решил попросить совета. Холмс, вы должны помочь мне выяснить, что происходит в этом доме.
- Очень хорошо, - сказал я ему. – Но вы должны ответить на несколько вопросов. У меня еще недостаточно данных, на основании которых я могу основывать какие-то предположения, не говоря уже о том, чтобы прийти к какому-то заключению. Прежде всего, какого возраста ваша тетя? Того же, что и ваша мачеха? Вы можете заметить здесь , Уотсон, как медленно я учился прежде собрать побольше фактов, а потом уже пытаться найти им разумное объяснение.
- Я заметил это, - улыбнулся я.
- Как бы то ни было, я установил следующее: новая миссис О’Доннелл была приблизительно того же возраста, что и мой приятель, возможно, на пару лет старше, но не более; тогда как мисс О’Доннелл, старшая сестра его отца – лет на двадцать пять старше. Она живет вместе с ее братом и его семьей, никогда не была замужем, и после смерти матери О’Доннелла и до самой второй женитьбы его отца заботилась о детях, включая и моего приятеля.
- А какие у нее отношения с детьми? - спросил я его.
- Отличные, - не колеблясь , ответил он. – Признаюсь, что когда я был еще юношей, стоящим на пороге зрелости (каким я видел себя два года назад), у нас были ссоры и разногласия, как это обычно бывает меж людьми разных поколений, но она была сама доброта, и все ограничения моей свободы были продиктованы лишь ее искренней заботой о моем благополучии. Что касается моего брата и сестер, они просто ее обожали. Кажется, у нее всегда находилось для них и свободная минута, и доброе слово.
- А ваша мачеха? – спросил я. – Она настоящая «злая мачеха» из сказки?
- Никоим образом, - улыбнулся он. – Она любит детей, как своих собственных. И я с уверенностью мог бы сказать, что она проводит с ними больше времени и больше к ним привязана, нежели моя мать, когда она была жива, если только это не покажется неуважением к ее памяти. Последние несколько лет жизни она была инвалидом, ее здоровье сильно пострадало после последних родов, и она значительную часть дня проводила в постели.
- И в это время ваша тетя, в той или иной степени, заменяла ее , ухаживая за детьми?
- Да, это так.
- Тогда, - сказал я ему со всей напыщенностью и самонадеянностью чрезвычайно уверенного в себе молодого человека, - причина той ссоры, свидетелем которой вы стали, проста. Это ревность, и две этих женщины сражались так, как это свойственно женщинам, за любовь детей. Вижу, Уотсон, что мой поверхностный ответ и более, чем простое объяснение вызвал у вас улыбку.
- Извините, Холмс.
- Не нужно извинений, друг мой. У меня и самого вызывает улыбку тот неопытный и не в меру серьезный молодой человек, которым я тогда был. Мой приятель был того же мнения, что и вы, и печально улыбнулся.
- Если б все было так просто, Холмс, я бы не стал обращаться к вам. И там было еще нечто большее, нежели то, о чем я рассказал вам. То, что я описал вам, лишь один незначительный эпизод в целой серии прискорбных событий, которые крайне меня озадачили. Три недели назад мои сестры и брат заболели. Наш семейный врач не смог найти причину этой болезни, но предположил, что для их легких оказался губительным воздух близлежащих болот. Хотя мне это казалось невероятным, я промолчал - в конце концов, я не эксперт в медицинских вопросах. Однако, что было действительно странным, так это отношения между тетей и моей мачехой. Три следующих дня и ночи тетя отдала всю себя заботе о больных детях, а моя мачеха все это время даже не входила в детскую. Лишь следуя весьма недвусмысленным требованиям моего отца, она, в конечном счете, начала ухаживать за моими сестрами и братом; к тому времени тетя уже почти валилась с ног от полного изнеможения. Меня неприятно удивило то, что мачеха не желала помогать тете ухаживать за детьми, особенно принимая во внимание то, что она говорила о своей любви к детям.
- Значит, то, что вы описывали раньше, несомненно, не более, чем просто ответная мера на пренебрежительное отношение вашей мачехи к своему долгу, - ответил я. – Я по прежнему придерживаюсь своего первоначального предположения. Это просто борьба за любовь детей.
- Пусть так, - ответил он. – Я пришел пригласить вас провести у нас в гостях несколько дней, так чтобы вы сами могли увидеть , как обстоят дела и понаблюдать за основными участниками нашей маленькой драмы.
- Очень хорошо, - сказал я, ничего не имея против. Предмет моих занятий был не особенно мне по вкусу, и его изучение вполне можно было отложить. Мы условились относительно даты, когда я должен был приехать в Дансени-хаус, дом моего приятеля.
Я улыбнулся про себя, слушая, как Холмс описывает свои занятия, зная его экстраординарные и глубокие знания некоторых областей науки наравне с тем, что я могу назвать крайней неосведомленностью в других, про что я уже когда-то писал.
- Поэтому, - продолжал Холмс, - в назначенный день мы тронулись в путь. Как всегда, в этой части земного шара, было пасмурно и сыро и двое замерзших, промокших и довольно мрачных молодых людей нетерпеливо дергали дверной молоток у парадной двери Дансени-хауса .
Но внутри нас ждал очень теплый прием. Было очевидно, что какие бы отношения не были между тетей и мачехой моего однокашника, других членов семьи связывала завидная близость. Та теплота, с которой здесь принимали молодого хозяина, распространялась и на его гостя, и скоро, переодетый в сухое, я уже почувствовал себя почти членом семьи, и расслабился, сидя перед горящим камином с бокалом местного виски в руках.
Младшие дети были очаровательными юными созданиями… Вы хотели что-то сказать, Уотсон?
- Ничего, Холмс. Просто я первый раз слышу, чтобы вы называли детей «очаровательными».
- Не такой уж я арифмометр, каким вы меня как-то назвали, - сказал он с улыбкой. – И хотя, как вам прекрасно известно, брак и семья – это не для меня, но это вовсе не значит , что я не могу оценить прекрасные стороны семейной жизни других, и было подлинным удовольствием пребывать в столь приятной семейной атмосфере. И мне было нелегко примирить между собой тот образ, что сложился у меня в голове под впечатлением от того, что рассказывал об этой семье О’Доннелл, и то, что я видел собственными глазами.
- Ик каким же выводам вы пришли относительно тети и мачехи вашего знакомого? – в нетерпении спросил я.
- Все в свое время, Уотсон. Позвольте мне сперва описать вам других действующих лиц этого дела. Видите, - и в глазах Холмса сверкнул огонек, - и я не прочь применить те драматические приемы, что используете вы, когда описываете наши маленькие приключения.
Ну, во-первых, мой однокашник Кевин О’Доннелл. Довольно приятный малый, и мы немного узнали друг друга, благодаря общему увлечению фехтованием. Мое оружие, как вам известно, это рапира, а он предпочитал саблю, поэтому мы редко встречались лицом к лицу в тренировочных поединках, но знали друг друга немного лучше, чем просто знакомые. Его отец был типичный представитель своего класса – и должен сказать, что он больше прислушивался к своему сердцу, нежели к рассудку, но он сознавал долг, возложенный на него его положением, и заботился о нуждах своих арендаторов.
Дети, как я уже сказал, были очаровательны и это определение прекрасно им подходит. Находясь в комнате вместе с нами, он вели себя почти неестественно тихо, и я приписал это неизвестной болезни, от которой они страдали. По собственному опыту мне было известно, что дети этого возраста обычно выказывают гораздо больше любопытства и ведут себя более шумно, чем это делали они. Однако, они подошли ко мне с почти комической серьезностью и поклонившись и сделав реверанс - в зависимости от их пола – они представились мне. Дэйзи, самая старшая, мило улыбнулась, Мэри была серьезна и спокойна, так же как и Дермот, самый младший из детей.
А теперь что касается двух главных героинь этого дела, как я уже стал их называть. Во-первых, тетя. Внешне она была довольно непривлекательна; у нее была кривошея, да еще к тому же и косоглазие. Однако, если отбросить в сторону эти ее природные недостатки, то на ее лице читалась одна доброта, и ее можно было ощутить в словах и в тоне голоса, когда она приветствовала меня, как приятеля своего племянника. И, как и сказал О’Доннелл, было совершенно очевидно, что дети ее обожали. И, естественно, эти чувства были взаимны.
Мачеха О’Донелла с первого взгляда произвела на меня впечатление женщины , лишь немногим лучше тех, которых можно увидеть вечером недалеко от Пиккадили. Молодая, как и сказал мой приятель, и , несомненно обладавшая какой-то особой привлекательностью, она одевалась в довольно вызывающем стиле, который мало что оставлял для воображения. Она представляла собой резкий контраст с тетей, одетой во что-то темное. Уотсон, мне не достает вашего умения описывать женские наряды, поэтому мне остается удовольствоваться этим сухим изложением фактов.
Даже прежде, чем она заговорила, признаюсь, я уже составил о ней мнение, как о довольно вульгарной охотнице за богатством. Но первые же ее слова , обращенные ко мне, вынудили меня изменить свое мнение. Голос был низким и приятным, и она специально так подбирала слова, чтобы я мог почувствовать себя непринужденно. И не забывайте, что моя хозяйка была лишь на два или три года старше меня, и к тому времени мой опыт общения с женским полом ограничивался лишь пределами моей семьи. И в любом случае, для меня было ново и волнующе столкнуться с подобным существом. Признаюсь, что не был полностью равнодушен к ее знакам внимания и обхождению и тем, как близко она стояла, когда обращалась ко мне. Мое волнение еще более усугубил пьянящий аромат ее духов, заполнивший мое обоняние.
Но, несмотря на все это, я не мог не отметить, что дети с радостью подбежали, чтобы обнять ее, так же, как и свою тетю, и она относилась к ним так, что лучше нельзя и пожелать. Из того, что я видел, нельзя было сказать, что это была принужденная привязанность с той или другой стороны, и нежность, которую дарили друг другу эта женщина и ее пасынки, была вполне искренней.
Однако, от меня не укрылся тот факт, что когда какой-нибудь ребенок бежал из объятий тети в объятия мачехи, и наоборот, то покинутая им женщина бросала на свою соперницу взгляд, полный неприязни. Кажется, старшая из женщин смотрела на молодую с большим негодованием, но , возможно, это просто плод моего воображения, ибо косоглазие мисс О’Доннелл порой придавало ее лицу зловещее выражение.
Я не мог разглядеть ничего , что послужило причиной для рассказанного мне инцидента, кроме соперничества за детскую привязанность, и в относительно уединенном уголке этого дома, было бы легко увидеть, как это соперничество могло возрасти до таких размеров, которые могли бы привести к насильственным действиям, вроде того, о котором мне рассказали.
Через некоторое время пришла няня, чтобы отвести детей пить чай, после чего я обратился к их тете.
- Кажется, недавно дети были больны? – спросил я, надеясь узнать подробности. В мои намерения также входило вовлечь в разговор мачеху в надежде на то, что мне удастся понаблюдать за взаимодействием двух этих женщин. И я заметил, что в этот момент мой хозяин, отец моего приятеля, вышел из комнаты.
Мои слова тут же возымели действие на мачеху детей, хотя я обращался к их тете. Лицо молодой женщины приобрело застывшее выражение, и ее решительно сжатые губы говорили о внутренней решимости, на которую , как сначала мне показалось, она была неспособна.
- О, да, мистер Холмс, - ответила мне тетя. – Несколько дней бедняжки были очень больны. Доктор говорит, что это из-за загрязненной атмосферы здешних мест.
Я как раз собирался сказать, что слышал об этом, когда заговорила молодая женщина.
- При всем уважении, мисс О’Доннелл, - сказала она тоном, в котором не было ни капли уважения, - этот доктор – глупец.
- Вам бы не следовало говорить так о тех, кто старше вас, Кэтлин, - произнесла тетя столь же холодным тоном, что и ее собеседница. При этих словах молодая женщина зарделась румянцем, но закусила губу и ничего не ответила.
Я поспешил вмешаться.
- А какие точно были симптомы? – спросил я, обращаясь к тете.
- Вы изучаете медицину, мистер Холмс? – спросила она, казалось, что весь ее гнев испарился. Я что-то уклончиво ответил, и она стала рассказывать об обстоятельствах болезни детей.
- Все трое проснулись утром с головной болью и жаловались на усталость и слабость. Я сделала для них все, что могла, но к полудню было уже ясно, что больше ничего не остается, как послать за доктором Флэнэганом, который тут же пришел. Он пощупал у них пульс и сказал, что жизнь малыша Дермота, как самого младшего из них, под угрозой. Он прописал им всем холодный компресс на лоб и микстуру, и особую микстуру для Дермота. Три дня я сидела рядом с ними днем и ночью, пока не была вынуждена немного поспать.
Когда от этих воспоминаний у нее на глазах выступили слезы, которые она утерла платком, я выразил должное сочувствие.
- Простите, мистер Холмс, - сказала она мне сквозь слезы. – Мне все еще больно вспоминать об этом. Надеюсь, вы простите, если я сейчас вас оставлю.
Я встал и проводил ее до двери. Теперь мы с О’Доннеллом остались в комнате одни с молодой миссис О’Доннелл, которая обратилась к моему приятелю.
- Кевин, - сказала она ему, и я заметил, что она свободно и непринужденно обратилась к нему по имени. – Я, кажется, оставила наверху свою книгу. Это «История двух городов» Диккенса, в зеленом переплете. Она лежит возле моей кровати.
Он кивнул и вышел из комнаты.
- Полагаю, миссис О’Доннелл, - заметил я, - что вы хотите поговорить со мной наедине, ибо вижу, что книга лежит возле вас, на сиденье вашего кресла.
Она весело рассмеялась и, наклонившись вперед, похлопала меня по руке, но ее взгляд был каким-то настороженным.
- Ну, мистер Холмс, - сказала она, – от вас, видно, ничего не скроешь. Хорошо, сейчас я быстро скажу вам то, что вы должны узнать. Доктор, и в самом деле, глупец. Я знаю, о чем говорю. Мой отец сам был врачом и хорошим врачом. Вы видите, как я одета и накрашена и, несомненно, для себя уже решили, что я охотница за состоянием. О, да, я вижу это у вас на лице. Вам не нужно краснеть, потому что каждый, кто видит меня, приходит к такому же заключению. Я одеваюсь и выгляжу так потому, что это доставляет большое удовольствие мистеру О’Доннеллу, которого я люблю всем сердцем и уважаю, как великодушного и доброго джентльмена. Мне приятно доставить ему такое удовольствие. Но я не безмозглый раскрашенный манекен, мистер Холмс. У меня есть голова на плечах, столь же разумная, как и у большинства людей.
Когда я услышал эти слова, Уотсон, я почувствовал себя пристыженным за свои скоропалительные выводы. Мне казалось, что в ее словах звучала неподдельная искренность.
- Может быть, вы еще были под влиянием ее духов и платья? – предположил я.
- Возможно, это тоже сыграло определенную роль, - признался мой друг, - но я не мог не считать ее искренней неопытной девушкой, хотя возможно, тогда и сам был незрелым юнцом.
Она продолжала.
- Доктор, как я сказала, глупец. Их болезнь не имеет ничего общего с миазмами, поднимающимися от болот. Когда Шарлота О’Доннелл отправилась спать после своего продолжительного бдения в детской, я пошла к детям и через два или три часа моего ухода за детьми, им стало лучше. Через два дня все трое снова были здоровы.
- Почему же вы не пришли помочь мисс О’Доннелл раньше? – спросил я.
- Мне это было не позволено, - ответила она. – Я предложила свою помощь, как известно всем в этом доме, но, как сказала она, не может быть и речи, чтобы она оставила свой пост. Я несколько раз предлагала свою помощь, но напрасно.
Заметьте, Уотсон, что относительно интерпретации фактов этот рассказ значительно отличался от того, что я слышал до этого от О’Доннелла. Для меня это был урок, что не только одни факты могут иметь значение, но и их интерпретация.
- И какова же была реакция вашего мужа на все эти события? – спросил я.
- Мой дорогой Дэвид всю жизнь был предан своей сестре. Они почти никогда не разлучались. Я никогда не выражала перед ним своего мнения на ее счет, и всегда стараюсь, насколько это в моих силах, не спорить с ней в его присутствии.
Она посмотрела мне в глаза и взяла меня за руку.
- Мистер Холмс, я не знаю, кто вы, или даже что вы за человек. Но я боюсь за этих малышей, мистер Холмс, и у моего страха даже нет имени. Но ради Бога, сэр, помогите нам и изгоните это зло из нашего дома, каким бы оно не было.
Когда я услышал эти ее слова, Уотсон, у меня буквально кровь застыла в жилах. Продолжая смотреть мне прямо в глаза, она еще крепче сжала мою руку. Не представляю, что бы могло произойти дальше, если бы за дверью не раздались шаги. Она отпустила мою руку и села в кресло, и тут в комнату вошел О’Доннелл.
- Прости, Кевин, - сказала его мачеха, когда он подошел к ней с пустыми руками, - но через минуту после твоего ухода я увидела, что книга лежит здесь. Извини меня за то, что из-за меня напрасно потратил свое время на ее розыски.
О’Доннеллу, казалось, не требовались ее извинения, и он повернулся ко мне.
- Холмс, кажется, небо слегка прояснилось. Может, пройдемся и взглянем на лошадей?
И так я ушел , имея на руках загадку, которую надо было разрешить. У меня не было сомнений, что тут была какая-то тайна, и эта тайна была связана с недавней болезнью детей. Для меня было столь же ясно, что я имею дело с двумя женщинами, обладающими сильной волей, и по крайней мере, одна из них обладала острым умом.
С самым небрежным тоном, на какой я только был способен, я поинтересовался у О’Донелла относительно финансового положения их семьи. Я узнал от него, что род О’Доннеллов обеднел относительно недавно, после смерти деда моего приятеля, когда всплыл на поверхность целый ряд его карточных долгов, которые он скрывал от семьи. Оплата этих долгов привела к значительному уменьшению семейного состояния. Пусть это будет для вас уроком, Уотсон, - предостерегающе заметил Холмс, строго погрозив мне пальцем. – Вы и сами только что видели в Кингс-Пайленде сколько зла происходит благодаря азартным играм.
- Мой дорогой Холмс… – с негодованием начал я и умолк, поняв, что мой друг всего лишь по-доброму подшучивает надо мной.
- Что ж, отлично. Однако, дела семьи , кажется, шли прекрасно, и О’Доннелл объяснил это тем фактом, что его покойная мать унаследовала весьма значительное состояние от ее родителей. Этих денег было достаточно, чтобы содержать прекрасное поместье, в котором мы сейчас находились, включая сюда и конюшни с лошадьми. И это явно были не какие-нибудь тяжеловозы и клячи, обычно красующиеся в конюшнях деревенских сквайров, а, похоже, были прекрасными охотничьими лошадьми.
- Предмет увлечения моей тети, - объяснил О’Доннелл. – Хотя сама она не ездит на охоту, но гордится своим знанием лошадей и следит за содержанием этих скаковых лошадей, которые участвовали в различных скачках.
- Они побеждали в них? – полюбопытствовал я.
О’Доннелл покачал головой.
- Боюсь, что, нет, - улыбнулся он. – Но это не помешало тете Шарлотте продолжать свои попытки сделать из них чемпионов. Мой отец щедро помогал ей в этом ее начинании.
- Она унаследовала склонность к азартным играм от вашего деда? Простите меня за этот вопрос, но если вы хотите, чтобы я разобрался в этом деле, мне кажется, я должен знать такие вещи.
Его улыбка померкла.
- Боюсь, что это так. Боюсь, что в прошлом отец был слишком щедр. Когда он женился вторично, полагаю, что моя мачеха убедила его снизить подобные расходы. Но, насколько мне известно, тетю это не охладило.
Как видите, Уотсон, теперь у меня была еще одна причина поверить во вражду, существовавшую между мачехой и теткой О’Доннелла. У меня не было ни полномочий, ни, откровенно говоря, желания, копаться в финансовых делах этой семьи, но я подумал, что подобное расследование может показать , как довольно значительные суммы денег стали поступать не в распоряжение любимой сестры хозяина дома, а в карманы его модной новой супруги. Так я и сказал О’Доннеллу и добавил, что привязанность детей – еще одна причина для напряженных отношений, установившихся между двумя этими женщинами.
- Думаю, вы правы, - сказал он, когда я привел ему свои доводы. – Но вы же видели мою мачеху. У нее нет этой постоянной денежной хватки.
Да, подумал я про себя, но неуклонное следование моде, свойственное Кэтлин О’Доннелл – и снова должен сказать Уотсон, что мне не хватает вашего зоркого взгляда и опыта в подобных делах – видимо, было отнюдь не дешевой привычкой. Возможно, ее любящий муж предоставил в распоряжение своей супруги достаточно средств, чтобы удовлетворить ее прихоти.
Мы вернулись в дом, где нас встретила мисс О’Доннелл, пристально взглянувшая на меня своим косым глазом, повернув свою искривленную шею в мою сторону.
- Мистер Холмс, - тепло сказала она мне, - надеюсь, вы не подумаете обо мне дурно , если я уже прямо сейчас удалюсь к себе. У меня, и, правда, очень чувствительное сердце и мысль об этих бедных страдающих крошках пробудила во мне к моему глубокому сожалению болезненные воспоминания. Я в какой-то степени стыжусь своих поступков. Можете приписать их слишком возвышенной натуре. – Она говорила это мягким, но уверенным тоном, который придавал искренности ее словам. – И молю вас, - добавила она, - забудьте те сова, что я сказала Кэтлин. У нее доброе сердце и благие намерения. Мы обе испытывали большое напряжение во время болезни детей, и боюсь, что еще ни одна из нас полностью от этого не оправилась.
Это была прелестная маленькая речь, Уотсон, ее очень убедительные слова были произнесены не менее убедительным тоном. И все же… я не знал, что и думать. В старшей из женщин было нечто очень привлекательное, несмотря на изъяны в ее внешности, и хоть я и знал о ее склонности к азартным играм, меня не могло не привлекать простодушие ее нрава. И в то же время существовало нечто, не дающее мне покоя – слова молодой мачехи О’Доннелла, умоляющей меня защитить детей от каких-то неизвестных сил зла. И когда я имел возможность внимательно изучить своих собеседниц, то решил, что невозможно поверить в то, что в этом доме может существовать подобное зло.
Когда мой разговор с мисс О’Доннелл был окончен, я вновь сказал своему приятелю, что женщины соперничают друг с другом, борясь за привязанность детей, а возможно, и его самого, как самого старшего из них (ибо я заметил , как ласково смотрят на него обе женщины). И это их противоборство еще более усугубляют разногласия из-за денег, о которых он мне говорил. Поэтому я предположил, что мне лучше при первой же возможности вернуться в колледж, но О’Доннелл воспротивился этой идее, настаивая, чтоб я остался с этой семьей еще хотя бы на пару дней.
Я поступил согласно его требованию, продолжая наблюдать за семьей и делая на основе своих наблюдений соответствующие выводы. О’Доннелл-старший продолжал казаться мне лучшим из представителей своего класса так же, как и его сестра, которая после той вспышки негодования, о которой я говорил, открылась как самая приятная из всех женщин, с какими мне доводилось встречаться. И в то же время, молодая миссис О’Доннелл продолжала очаровывать меня и не только своей красотой, которая бы опьянила любого молодого человека, но и силой своего ума, который проявлялся, когда она высказывала свое мнение в разговоре на политические и другие подобные им темы. В ее речах при этом сквозил почти мужской ум. Однако, я заметил, что это происходило лишь в отсутствие мисс О’Доннелл.
Ни разу за все то время, что я пробыл у них, она не возвращалась в разговоре к той нашей беседе наедине, ни единого раза, до самого моего отъезда . Когда мы с О’Доннеллом садились в двуколку, она схватила меня за руку и крепко сжала ее, заговорив так тихо, что ее мог слышать только я:
- Не забывайте того, что я сказала вам. Жизни трех невинных существ зависят от этого.
Ее слова звучали у меня в ушах весь наш обратный путь до Университета. Я и представления не имел об опасности, о которой она могла говорить, и в то же время считал, что не мог быть более наблюдательным и что во время своего визита не пропустил ничего важного. Мог ли я не заметить чего-то прямо у себя под носом?
Уотсон, вам должно быть знакомо чувство, когда вы несколько часов проведя за тщательным изучением каких-то мелких деталей, вдруг обнаруживаете, что исходная величина, позволяющая распутать загадку, была настолько внушительных размеров, что казалась невидимой.
- Да, действительно, - ответил я.- Докторам также свойственно подобное заблуждение.
- Как бы там ни было, я не смог разглядеть того, что творилось у меня перед глазами. В следующие несколько недель я редко виделся с О’ Доннеллом, так как приближались экзамены, но однажды он ворвался ко мне в комнату, совершенно обезумевший.
- Холмс! – вскричал он. – Вы должны немедленно поехать со мной. Они все мертвы! Слышите, мертвы!
- Успокойтесь, - сказал я. – Кто мертв?
- Мой брат и сестры! В один миг все трое скончались!
Как вы можете себе представить, я весь превратился в слух и умолял его ничего не упустить, тем временем вручив ему стакан виски с содовой, в чем он явно нуждался. Прихлебывая виски, он дал мне понять, что примерно на той же неделе, когда мы уехали, дети вновь заболели. Я вспомнил, что в предыдущий раз дети поправились, когда забота о них легла на плечи их мачехи, после того, как за ними три дня ухаживала их тетя. Поэтому я тут же спросил, кто был рядом с детьми. И что вы думаете, он мне ответил, Уотсон?
- Я вряд ли могу вам это сказать, - ответил я. – Основываясь на прошлом случае, я бы предположил, что дети заболели, когда были под опекой тети, а поправились, когда ее сменила их мачеха. Можно предположить, что как дочь врача, она обладала некоторыми познаниями в медицине, хоть и не была обучена специально, и благодаря ее умелому уходу болезнь протекала уже в более легкой форме.
- Так решил и я. Но к моему удивлению, О’Доннелл сказал мне, что все было с точностью до наоборот. Когда дети заболели все с теми же симптомами, тети не было, она уехала на скачки куда-то на юг графства. Мачеха заботливо ухаживала за ними, но судя по всему, тщетно. Вызванная срочной телеграммой, тетя взяла на себя обязанности сиделки, и дети вскоре поправились.
- Но вы только что сказали мне о том, что О’Доннелл сообщил вам об их кончине?
Холмс печально улыбнулся.
- Так и было. Выслушайте меня, как я был вынужден слушать О’Доннелла. Хотите верьте, хотите –нет, но через несколько дней ситуация повторилась. Тетя отсутствовала, дети заболели и поправились, когда вернулась мисс О’Доннелл . И вот еще одни скачки привлекли внимание тети, и та же история повторилась в третий раз. Дети снова заболели, тете послали телеграмму, но она не смогла вернуться вовремя, и дети умерли.
- Все это довольно подозрительно, - сказал я. – Можно подумать, что возвращение тети было первым шагом на пути детей к выздоровлению, когда за ними ухаживала только их мачеха. Я бы заподозрил, что здесь ведется нечестная игра, и тот факт, что миссис О’Доннелл – дочь врача может быть веским аргументом в пользу теории об отравлении.
- Я подумал точно также, - сказал Холмс с загадочной улыбкой. – Поэтому я, не теряя времени, бросил в саквояж кое-что из вещей и вместе с О’Доннеллом направился в Дансени-Хаус.
Мы приехали в убитый горем дом. Лица обеих женщин были залиты слезами, когда они встретили нас на пороге. Отец был более сдержан, но по его поведению было очевидно, что для него это страшный удар.
Я спросил, проводилось ли дознание и мне сказали, что ничего подобного не предпринималось. Доктор подписал свидетельство о смерти, в котором написал, что причиной смерти детей была «дурная атмосфера». Я быстро пришел к выводу, что симптомы этой роковой болезни были те же, что и прежде, а именно , чрезвычайная вялость, сопровождаемая острой болью в руках и ногах, начинавшейся с кончиков пальцев и, в конце концов, проникавшей в самое сердце.
- Это явно похоже на какое-то отравление, - сказал я Холмсу. – Я бы проконсультировался с фармакологом, чтобы определить, какой точно яд был применен, но эти симптомы не подходят ни к одной из известных мне болезней.
- Я пришел к такому же заключению и поэтому стал думать, кто мог отравить детей. Миссис О’Доннелл позволила мне опросить слуг относительно того, какая еда подавалась детям перед самой их болезнью и во время нее. Я собирался задать тот же вопрос миссис и мисс О’Доннелл и обратить внимание на наличие несоответствия между тем, что говорили они и слуги. Кстати, следует отметить, что тогда, как мисс О’Доннелл была хорошо известна слугам и кажется вызывала общее уважение и почитание, молодая миссис О’Доннелл, хотя и была им знакома гораздо менее, породила среди слуг почти те же самые чувства. Иначе говоря, обеих женщин можно было отнести к разряду хозяек, о которых вряд ли бы кто сказал хоть одно худое слово. Я знал, что слуги порой говорят гораздо охотнее, чем их хозяева, но ничего дурного о своих хозяйках они не сказали. И в самом деле, личная горничная мисс О’Доннелл, служившая ей уже около тридцати лет, казалось, была так же предана молодой хозяйке дома, как и своей госпоже.
Затем я отправился к доктору, который жил на другом конце деревни, чтобы узнать, какие лекарства он выписывал больным. Он оказался таким, каким я его себе и представлял – неряшливый, неопрятный малый, слегка под хмельком, который, кажется, забыл те немногие медицинские познания, которые у него когда-то были. Пилюли, что он прописал, казалось, были не более, чем плацебо и на первый взгляд в их состав не входило ничего такого, что могло бы вызвать вышеупомянутые симптомы, если, конечно, этикетка, на пузырьке, который он мне показал, соответствовала истине.
- Я клянусь, - сказал он мне. – Дети, молодые жены и старые служанки – всем им от этих лекарств только польза. Зачем бы тогда мисс О’Доннелл в свое время пила их прямо таки горстями?
- В самом деле? – спросил я и был заверен в том, что это чистая правда.
Я пришел к единственному выводу, что миссис О’Донелл была великолепной актрисой и каким-то образом добавляла яд в пищу детей, делая вид, что заботится о них и демонстрируя свою любовь к ним. Я еще не был уверен, что это был за яд и каким образом его давали детям, но я был уверен, что мне уже известен преступник и общие черты совершенного преступления.
- Но с какой же целью? – невольно вырвалось у меня.
- Это была еще одна область, в которой, надо признаться, я был совершенно не сведущ. Я предположил, что, возможно, на карту было поставлено семейное состояние, но исходя из крайне юного возраста детей и того, что мой приятель был старшим сыном, то вряд ли кто-то смог бы извлечь выгоду из устранения младших наследников.
Теперь я должен был отнестись к этому с большой осторожностью. Тогда, так же, как и теперь, для меня было крайне нелегкой задачей обвинить хозяйку дома в убийстве трех маленьких детей. Вы улыбаетесь, Уотсон, но уверяю вас , дело было нешуточным. Каким-то образом мне нужно было найти какую-то улику, которая подтвердила бы справедливость моих подозрений. Такой шанс у меня появился на следующий день, когда мистер и миссис О’Доннелл вместе с мисс О’Доннелл были приглашены на обед к соседям, которые хотели тем самым выразить свое сочувствие их утрате. Мой однокашник должен был их сопровождать и упрашивал меня пойти с ним в качестве друга семьи, но я отклонил его приглашение на том основании, что все это дело исключительно семейное, а я, как посторонний, буду там совершенно лишним.
Таким образом, дом оказался в моем распоряжении, и я мог никем не замеченный пройти в спальню миссис О’Доннелл и в гостиную, считая, что там вполне могли храниться вещества и инструменты, которыми она могла пользоваться для своих недобрых целей. К моему удивлению, я ничего там не обнаружил. С тех пор я усовершенствовал свои методы по проведению подобных розысков, но даже на том раннем этапе я могу смело утверждать, что моя техника намного опережала методы официальной полиции. Конечно, было вполне возможно, что она где-то спрятала яд или даже выбросила, но я закрыл за собой дверь спальни несколько озадаченный и расстроенный своей неудачей.
И тогда мне пришло в голову, что каким бы это не казалось невероятным, но мне следует уделить такое же внимание и мисс О’Доннелл. Этого требовал, как минимум , научный подход, если ни что-то иное. Вот таким образом, Уотсон, я и наткнулся на нечто такое, то изменило ход моих мыслей. Это был листок бумаги, на котором стояли три имени – имена умерших детей – а над ними название широко известной страховой компании. Это было письмо мисс Шарлотте О’Доннелл, в котором говорилось, что в случае кончины троих детей она сможет получить у своих банкиров значительную денежную сумму.
Я стоял, словно пораженный громом. При своем довольно ограниченном опыте, я никогда не слышал, чтобы дядя или тетя страховали жизни своих племянников и племянниц и уж, по крайней мере, не на столь значительные суммы. Я не сильно преувеличу, если скажу вам, что на эти деньги респектабельное семейство могло бы несколько лет вести безбедное существование.
Теперь у меня был мотив для убийства, но это был мотив преступления у женщины, которую я наименее всего подозревал в убийстве. Теперь я стал осматривать комнату и нашел очень интересную коллекцию. Два пузырька с теми же дьявольскими пилюлями, что и следовало ожидать, учитывая то, что сказал мне доктор, но еще и синий пузырек с белым порошком и с четкой надписью «ЯД». Пузырьки стояли так, что можно было предположить, что их поставили в таком порядке умышленно; один за пузырьком с ядом, а другой чуть поодаль. Тут мне, возможно, следует объяснить, что сами пузырьки были такими, в которых лекарство заключено в желатиновой капсуле, которую можно вынуть, а потом вновь убрать на место после применения.
Я решил, что в пузырьке с пилюлями, стоящим за пузырьком с ядом была капсула с добавленным туда ядом, а содержимое другого было безвредно. Поэтому я спрятал подозрительный пузырек в карман и направился в конюшни. Там я увидел одну из обитавших там кошек и засунул три пилюли ей в горло.
- Холмс! Меня возмущает такая беспричинная жестокость по отношению к бессловесным созданиям! – с негодованием воскликнул я.
Он печально улыбнулся.
- Это было во имя благого дела, сказал я себе, и в любом случае, это создание расквиталось со мной, ужасно царапаясь и кусаясь. Как бы то ни было, я не собирался убивать это животное. Я хотел посмотреть на действие яда, но мгновенный яд бывает, как вам известно, лишь в романах. И я подумал, что его действие, видимо, скажется к утру.
Теперь у меня был мотив, и было орудие преступления. А так как мисс О’Доннелл находилась возле больных, у нее была возможность дать им смертельную дозу.
- Но, - возразил я, - если я правильно помню, состояние детей ухудшалось в отсутствии тети и улучшалось только, когда она возвращалась.
- Все это так, и это определенно заставило меня задуматься. Но потом, когда я лежал ночью без сна, размышляя над этим, то неожиданно мне в голову пришла разгадка. Что если, спросил я себя, мой оппонент более хитер, чем мне это представлялось? Что если, например, она ухитрялась добавить яд в пищу детей до своего отъезда, так, чтоб они заболели, а затем устроила все так, чтобы преданная ей служанка заменяла пузырек с таблетками, что должен был прописать своим маленьким пациентам доктор , на пузырек, приготовленный ею ? Когда ей отправляли телеграмму с просьбой вернуться, яд заменяли безвредным лекарством и дети выздоравливали. Любой, кто пытался бы оценить эту ситуацию пришел бы к совершенно очевидному выводу: тетя спасала детей от козней их молодой мачехи.
- Ну, а как же самый первый случай?
- Я пришел к выводу, что тогда она экспериментировала с размером дозы. Так как тетя одна была тогда рядом с детьми, нам не известно, насколько серьезным в тот раз было их состояние, и я предполагаю, что тогда она пыталась установить минимальную дозу, которая, тем не менее, способна будет нанести вред здоровью детей, при чем создавалось впечатление, что они были серьезно заболели. Следующие два случая были предумышленными попытками навести подозрение на мачеху детей, и в то же время повысить статус истинной виновницы и показатья ее полную невиновность.
- Поистине дьявольский замысел, Холмс, - воскликнул я.
- Да, действительно. На этом я сделал паузу, повернулся на бок и заснул. На следующее утро рано проснувшись, я отправился в конюшни и обнаружил, что кошка испытывала на себе воздействие того принудительного лечения, которому я подверг ее накануне вечером, хотя , думаю, вы будете рады узнать, что это воздействие было не слишком серьезного характера.
Теперь я решил поговорить с Бриджет, служанкой мисс Шарлотты О’Донелл. Я нашел ее на половине слуг, и к ее большому удивлению, предложил ей пройти со мной в какое-то укромное место, где мы могли бы поговорить без риска, что нас кто-нибудь услышит. Я предъявил ей свои теории, говоря со всей убедительностью и горячностью, на которые только был способен, и был вознагражден тем, что она тут же , плача, во всем мне призналась, подтвердив справедливость моих подозрений. Она сказала, что за ее содействие этому преступлению ей была обещана приличная сумма денег, и она сделала все, что от ее требовали , боясь, что в противном случае ее могут выгнать прочь , дав плохие рекомендации.
Теперь я был совершенно доволен своими достижениями. Когда я входил в гостиную, у меня в карманах были два пузырька с этими ужасными пилюлями, один – с таким содержимым, каким его сделал аптекарь, а другой - подвергнутый зловещим действиям со стороны мисс О’Доннелл. Я подошел к ней, сидящей за столом, и встал так, чтобы она не могла игнорировать мое присутствие.
- Мистер Холмс, я желаю вам самого доброго утра, - сказала она с милой улыбкой, от которой мог бы растаять и камень.
- Боюсь, что вы немного устали после вчерашнего визита к друзьям, - сказал я.
- Ну, может быть, самую малость, - согласилась она.
- Возможно, одна из этих пилюль пойдет вам на пользу, - сказал я, вынимая из кармана один из пузырьков – тот, чье содержимое не подверглось изменениям.
- Боже, как вы узнали, что я принимаю это лекарство? – спросила она, слегка захваченная врасплох.
- Или может, таблетки из другого пузырька? – сказал я, вытаскивая другой. Ее лицо побелело.
- Где вы их нашли? – спросила она, внезапно разгневавшись.- Я хочу знать. И для чего весь этот фарс?
- Ну, что ты, Шарлота? – сказал ее брат, сидевший во главе стола. – Молодой человек просто немного шутит.
- Мне не до смеха, - выпалила она.
- Дэйзи, Мэри и Дермоту тоже было не до смеха, - отозвался я.
Теперь вся краска отхлынула от ее лица.
- Так вы все знаете? – произнесла она хриплым шепотом.
- Думаю, да. Бриджет только что подтвердила те выводы, к которым я пришел минувшей ночью.
- Боже мой… боже мой, - только и твердила она.
Молодая миссис О’Доннелл шагнула между нами и со всей силы ударила ее по лицу, а потом обошла ее сзади и связала ей руки за спиной так ловко, что это сделало бы честь любому констеблю.
- Проклятая убийца! – вскричала она.
- Что здесь происходит? – воскликнул ее муж
Я коротко изложил факты, так, как я понимал их, и его лицо стало мертвенно бледным.
- Это правда, Шарлотта? – спросил он свою сестру, которая не ответила, а лишь безмолвно кивнула и по ее щекам потекли слезы. – В таком случае тут уже ничего нельзя сделать, - сказал он и, вызвав лакея, отправил его за полицией.
Эта ужасная женщина, рыдая, покинула дом в сопровождении полицейских. В следующий раз я увидел ее на скамье подсудимых, когда был вызван в суд в качестве свидетеля. Так случилось, что после смерти первой жены ее брата она была главной наследницей в его завещании. Не ожидая, что он женится вторично, она наделала долгов – заметьте, Уотсон, все из-за азартных игр, - вновь погрозил он мне пальцем - с обязательством уплатить долг после получения наследства.
- А потом ее планы были нарушены появлением молодой жены ее брата?
- Именно. От этой новой жены нужно было избавиться, и быстро найти где-то деньги, ибо кредиторы преследовали ее по пятам. Она решила одним ударом достичь обеих целей сразу. Застраховав своих племянников, она могла обеспечить себе денежную прибыль, полученную по страховому полису после их смерти, и если ей удастся каким-то образом навлечь подозрения в убийстве на ее соперницу, каковой она считала Кэтлин О’Доннелл, то так будет реализована и другая ее цель.
Задуманная ею хитрая система небольших доз яда и периодов выздоровления детей приводилась в исполнение именно так, как я и вывел логическим путем. Служанка стала пособницей преступления при помощи угроз и подкупа. Исходя из ужасной природы преступления и столь юного возраста жертв, суд присяжных даже не удалялся на совещание перед тем, как объявить свой вердикт и приговор
- И каков же он был? – спросил я, хотя знал ответ.
- Она была повешена, - коротко сказал Холмс, и на какое-то время в нашем купе воцарилась тишина, пока поезд замедлял свой ход. – А, ну вот мы и в Паддингтоне, - заметил мой друг, когда поезд остановился, и наше путешествие подошло к концу. – Давайте поторопимся. В половине четвертого Сарасате играет в Виндзор-холле, и времени у нас в запасе совсем немного.

@темы: Университет, Шерлок Холмс

15:06 

В очередной раз пришли в голову мысли о карме. Поневоле задумаешься о ней, когда тебя неуклонно преследуют одни и те же жизненные ситуации, и естественно печальные. Считается, что это уроки и нечего пенять на тех, кто , поступает с тобой как-то не так - это тебя учат высшие силы. Умом это понимаю, но все равно божий промысел - это одно и чему тебя учат, поди разберись, а люди - орудие этих самых высших сил уже другое...
В такие моменты чувствую, что готова восстать против таких законов мироздания, и в связи с этим сейчас вдруг вспомнилась одна из моих любимых некогда детских книг.
Так уж вышло, что любовь к историческим романам родилась у меня благодаря нашей историчке, которая учитель была никакой и прекратив опрос, открывала учебник и просто начинала его читать. Ну иногда , правда, приносила еще какую-то дополнительную литературу и кое-что читала из нее. Но однажды в мае перед нашим переходом в 5-й класс, где нас ждала История Древнего мира, она вдруг решила, поскольку уже был конец учебного года, и у всех было каникульное настроение, устроить что-то вроде внеклассного чтения. Открыла книгу и прочла:

" Меня зовут Алкамен, мне тринадцать лет. Я родился в Афинах, в славном городе, который поэты называют "пышновенчанным" и "белоколонным".

Однако, если я иду по улице, я низко опускаю голову и вижу только ноги прохожих. Ведь я раб, сын рабыни и не смею поднимать глаза на свободных. Вот я и хожу по улицам, не видя красоты белокаменных портиков и величавых кипарисов, которые воткнули свои верхушки в ослепительное небо.

По вечерам, когда зной сменяется прохладой, рабы возвращаются с поля или из мастерской. Они еле волочат ноги, их ужин (кусок хлеба и горсть маслин) остается несъеденным до утра: усталые, они валятся спать. Тогда из темных сараев и мрачных подвалов сквозь стрекот цикад и крики сов доносится невнятное бормотание. Это рабы во сне проклинают Афины. Они желают этому городу, чтобы храмы его рухнули и задавили под развалинами его жен и дочерей, чтобы огонь пожрал его масличные рощи, чтобы чума, мор и запустение пришли в его предместья и села...

На разных языках они осыпают проклятьями его, великий город, за то, что заковал их ноги в цепи, забил шеи в колодки, изнурил непосильной работой, отнял молодость и счастье.

Мне же старик Мнесилох (я вам позднее расскажу о нем) говорит:

- Ты еще молод, не испытал еще рабского горя, ты любишь наш город и совсем не похож на раба."

Это был "Алкамен - театральный мальчик" Говорова. Мое первое знакомство с художественной исторической литературой


Книга о Древней Греции , о маленьком рабе Алкамене, служившим в театре Диониса, о его участии в одной из греко-персидских войн. Именно о нем я и вспомнила, при мысли о своем бунте против своих кармических уроков. Для меня в книге очень красивый язык и приведу несколько цитат.
"Чья-то жесткая рука стащила меня с забора.

- Что ты делаешь, скверный мальчишка? - Это был Фемистокл; угольные глаза его пылали.

- Долой благородных, долой ползучих черепах! Да здравствуют морские орлы! - крикнул я в лицо своему идолу те лозунги, которые сегодня провозглашал народ.

Улыбка раздвинула бороду Фемистокла.

- Ах ты, маленький демократ! Запомни, однако, надо быть снисходительным к побежденному противнику. Кто знает? Может быть, завтра нас с тобой ожидает его участь!

Я с таким восторгом смотрел, закинув голову, в его мужественное лицо, что он засмеялся и спросил:

- Как зовут тебя, мальчик?

- Алкамен, господин.

- Чей ты сын?

- Сын рабыни, господин.

Лицо вождя сразу сделалось скучным и озабоченным, он отодвинул меня и стал спускаться по лестнице к своим приспешникам.

Сын рабыни! А он, наверное, думал, что я свободный!"


"- Но неужели девочка повинна в том, что творили ее прадеды? Неужели они сами не расплатились своей кровью?

- Капля крови зовет за собой десять капель.

- Но если таков закон богов, то боги твои не боги, а убийцы и негодяи!

Эсхил поднял в ужасе руки; полы его длинного плаща раздулись от предрассветного ветра, - он стал похож на пророка или на громадную летящую птицу.

- Закрой уста, нечестивец! Помни, что рок кует каждому разящий меч его судьбы! Помни, что Зевс не прощает святотатства!

- Ну, если так, - я тоже от волнения вскочил на ноги, - я повторю тебе, Эсхил, слова твоего Прометея:

"Скажу открыто - ненавижу всех богов!"

- Прометей сам был бог и восставал против бога. Мы же смертные и должны терпеть ярмо судьбы....


- Эсхил положил руку мне на плечо.
- Рабы не цари, - усмехнулся он. - И богам не за что их карать. Пусть счастье сына рабов спасет гонимую внучку Алкмеонидов.
Эсхил порылся за поясом, достал бисерный кисет, вытряс на ладонь монеты. Выбрал одну, на которой совсем стерся знак совы, подал мне.

Ветер развевал его бороду, он неожиданно ласково улыбнулся. Добрый Эсхил!

- Прости меня, господин... - сказал я голосом, хриплым от чувства неловкости.

- Ты сам не знаешь, малыш, что ты здесь говорил... В твоих речах я услышал отзвуки грядущих безумий!"

Кстати, книга выделяется из множества детских тем, что в ней довольно реалистичный безрадостный конец - добро не побеждает, а совсем наоборот.

"Я очнулся от грубого прикосновения. Сразу много рук вцепилось в меня; колючая веревка туго обматывалась вокруг моих рук. Луна скрылась, была полная тьма...

Негодяи, ругаясь шепотом, спешили меня выволочь из храма; в зубы забили вонючую овчину, как это сделали некогда варвары.

На улице слабый свет лампы осветил склонившиеся лица, глаза которых блеснули от любопытства и алчности.

Боги! Это были все те же лидиец и египтянин!

- Не беспокойся, благочестивейший Килик, - шептал вкрадчивый голос, мы его вывезем так, что и муха об этом не прожужжит. И продадим его на край света, в Тавриду или в Элам, откуда ему уже возврата не будет."

@темы: книжки, цитаты

21:27 

Как обещала, кое какие различия в наших холмсовских изданиях и некоторые отличия в переводах.

Когда я стала когда-то, еще в школе обладательницей 2-го тома "огоньковского" издания, то заметила, что в моем томе из "Библиотеки приключений" в сравнении с ним отсутствуют некоторые моменты. А именно:

Союз рыжих

В "БП": "- Право же, ваши приключения всегда казались мне такими интересными, – возразил я.
– Не далее, как вчера, я, помнится, говорил вам, что самая смелая фантазия не в силах представить себе тех необычайных и диковинных случаев, какие встречаются в обыденной жизни."

В Собрании сочинений : " - Право же, ваши приключения всегда казались мне такими интересными, – возразил я.
– Совсем недавно, перед тем, как мисс Сазерленд задала нам свою несложную загадку, я, помнится, говорил вам, что самая смелая фантазия не в силах представить себе тех необычайных и диковинных случаев, какие встречаются в обыденной жизни."

Ну, это совсем пустяк.

В "Тайне Боскомбской долины" подобные моменты встречаются в начале и в конце. Предполагаю, что это было сделано, чтобы юные читатели не заморачивались излишними подробностями и не задавались ненужными вопросами. Но я здесь отмечаю только то, естественно, что заметила сама, а возможно есть и еще что-то. Итак:

В "БП" " -Ты поедешь? – ласково взглянув на меня, спросила жена.
– Право, и сам не знаю. Сейчас у меня очень много пациентов...
– О, Анструзер всех их примет! Последнее время у тебя утомленный вид. Поездка пойдет тебе на пользу. И ты всегда так интересуешься каждым делом, за которое берется мистер Шерлок Холмс."

В "Сс" "- Что ты ему ответишь, дорогой? - спросила жена, взглянув на меня. -Ты поедешь?
– Право, я и сам не знаю, что ответить. Сейчас у меня очень много пациентов...
– Анструзер примет их вместо тебя. Последнее время у тебя утомленный вид. Я думаю, что перемена обстановки пойдет тебе на пользу. И ты всегда так интересуешься каждым делом мистера Шерлока Холмса.
- С моей стороны было бы небагодарностью, если бы я не делал этого, - ответил я. - Но если ехать надо собираться, потому что у меня только полчаса времени."

В конце рассказа вырезали пресловутого Бейкстера.

В "БП" "– Бедные мы, бедные! – после долгой паузы воскликнул Холмс. – Почему судьба играет такими жалкими, беспомощными созданиями, как мы?"

В "Сс" "– Да поможет нам Бог! – после долгой паузы воскликнул Холмс. – Зачем судьба играет нами, жалкими, беспомощными созданиями? Когда мне приходится слышать что-нибудь подобное, я всегда вспоминаю слова Бейкстера и говорю: "Вот идет Шерлок Холмс, хранимый милосердием Господа Бога".

Замечу, что переводчик один и тот же - Бессараб. Могу предположить, что в конце это сделано из атеистических соображений.

С "Желтым лицом" такой казус. В собрании сочинений перевод Вольпина . И начало там такое:

"Вполне естественно, что я, готовя к изданию эти короткие очерки, в основу которых легли те многочисленные случаи, когда своеобразный талант моего друга побуждал меня жадно выслушивать его отчет о какой-нибудь необычной драме, а порой и самому становиться ее участником, что я при этом чаще останавливаюсь на его успехах, чем на неудачах. Я поступаю так не в заботе о его репутации, нет: ведь именно тогда, когда задача ставила его в тупик, он особенно удивлял меня своей энергией и многогранностью дарования. Я поступаю так по той причине, что там, где Холмс терпел неудачу, слишком часто оказывалось, что и никто другой не достиг успеха, и тогда рассказ оставался без развязки. Временами, однако, случалось и так, что мой друг заблуждался, а истина все же бывала раскрыта. У меня записано пять-шесть случаев этого рода, и среди них наиболее яркими и занимательными представляются два - дело о втором пятне и та история, которую я собираюсь сейчас рассказать.

Шерлок Холмс редко занимался тренировкой ради тренировки. Немного найдется людей, в большей мере способных к напряжению всей своей мускульной силы, и в своем весе он был бесспорно одним из лучших боксеров, каких я только знал; но в бесцельном напряжении телесной силы он видел напрасную трату энергии, и его, бывало, с места не сдвинешь, кроме тех случаев, когда дело касалось его профессии. Вот тогда он бывал совершенно неутомим и неотступен, хотя, казалось бы, для этого требовалось постоянная и неослабная тренировка; но, правда, он всегда соблюдал крайнюю умеренность в еде и в своих привычках, был до строгости прост. Он не был привержен ни к каким порокам, а если изредка и прибегал к кокаину то разве что в порядке протеста против однообразия жизни, когда загадочные случаи становились редки и газеты не предлагали ничего интересного.

Как-то ранней весной он был в такой расслабленности, что пошел со мной днем прогуляться в парк."


В"Библиотеке приключений" переводчик А. Ильф и начинается рассказ просто:

"Шерлок Холмс, уступая моим просьбам, однажды ранней весной отправился со мной в парк на прогулку"

И все. Так что у меня было приятное открытие)


В "Шести Наполеонах вырезали растроганного Холмса.

В "Библиотеке приключений" :

"–– Да,-– сказал Лестрейд,-– много раз убеждался я в ваших необычайных способностях, мистер Холмс, но такого мастерства мне еще встречать не приходилось.
–– Спасибо! –– сказал Холмс. –– Спасибо!

И все! И слова Лестрейда порезали.

В "Сс":

"–– Да,-– сказал Лестрейд,-– много раз убеждался я в ваших необычайных способностях, мистер Холмс, но такого мастерства мне еще встречать не приходилось. Мы в Скотланд Ярде не завидуем вам. Нет, сэр. Мы вами гордимся. И если вы завтра придете туда, все, начиная от самого опытного инспектора и кончая юнцом констеблем, с радостью пожмут вашу руку.
–– Спасибо! –– сказал Холмс. –– Спасибо! - повторил он и отвернулся. И мне показалось, что он растроган, как никогда раньше. Секунду спустя перед нами опять был холодный и трезвый мыслитель.
- Спрячьте жемчужину в сейф, Уотсон, - сказа он. - И достаньте, пожалуйста , материалы Конк-Синглтонского дела о подлоге. До свидания, Лестрейд. Когда вы опять столкнетесь с какой-нибудь маленькой загадкой, я буду счастлив, если смогу дать вам один-два полезных совета."



Хочу сказать, что вот этот вырезанный кусок мне почему-то в сети не попался. Писала с книги.

Далее хочу сказать про "Пустой дом". Подчеркну, что это одна из любимых мной фраз Уотсона, и если честно, меня мало волнует, даже если это неверный перевод.

В моей любимой книге так:

"Весь день я перебирал в уме все факты, пытаясь применить к ним какую-нибудь теорию, которая примирила бы их между собой, и найти "точку наименьшего сопротивления", которую мой бедный друг считал отправным пунктом всякого расследования. Должен признаться, что это мне не удалось."

В Собраниии соч. вместо "бедный" стоит "погибший". Как говорится, прочувствуйте разницу. По просьбам трудящихся оригинал:
"All day I turned these facts over in my mind, endeavouring to hit some theory which could reconcile them all, and to find that line of least resistance which my poor friend had declared to be the starting-point of every investigation. I confess that I made little progress".
Переводчик один - Лившиц. Не понятно, в чем фокус.

И напоследок хочу сказать о Долине страха"". В сети вижу только перевод Москвиной. И у меня он есть в одном издании. Но, как я сказала, есть у меня книга 90-х годов, где не указан переводчик (если кто вдруг его знает, буду благодарна) Этот же перевод был в журналах "Смена", где я его впервые прочитала. Про точность я сейчас не говорю, но мне он представляется более изящным и другой я просто не могу читать . Несколько примеров. Этот перевод условно назову "моим"))

Мой перевод:

"- Не думаю... - начал было я.
-Да, уж если кому думать - так мне,- буркнул Холмс, не дослушав."

Перевод Москвиной:

"— Я склонен думать…

— Думайте, думайте, — нетерпеливо бросил Холмс."


Мой перевод:

"- Вы слышали от меня о профессоре Мориарти?
-Знаменитый ученый-преступник, настолько же знаменитый среди нарушителей закона, насколько...
- Краснею, Уотсон, - пробормотал Холмс.
- Я только хотел сказать, насколько он неизвестен публике.
- Попадание! Прямое попадание!"

Перевод Москвиной:

"Я вам уже не раз говорил о профессии Мориарти?

— Ученый и преступник, столь великий в своих хитроумных замыслах, что…

— Что я и теперь вспоминаю о своих поражениях…

— Я, собственно, хотел сказать, что он остается совершенно неизвестным обществу с этой стороны.

— Это явный намек! "

Любимый момент.
Мой перевод:

"- Скажите, Уотсон, - прошептал он. - Вы не боитесь спать в одной комнате с лунатиком, с человеком, страдающим размягчением мозгов, с идиотом, растерявшим все свои умственные способности?
- Ни в малейшей степени, - с изумлением ответил я.
- А, это приятно, - сказал он и больше не проронил ни слова в ту ночь"

Перевод Москвиной:

"— Уотсон, — прошептал он, — вы не побоялись бы спать в одной комнате с лунатиком, с человеком, которого оставил рассудок?

— Нет, — ответил я в изумлении.

— Тогда все хорошо, — сказал он и не произнес более ни слова в эту ночь."

Честно говоря, в своих анналах не нашла оригинал "Долины", а переписывать с книги уже нет сил. Но даже если первый перевод уступает вдруг в точности второму, мне это совершенно все равно, потому что на мой взгляд, он прекрасен, изящен и выразителен. Первый раз столкнувшись с другим, я была в недоумении.
Вот, пожалуй, пока все.

@темы: Канон, цитаты

02:40 



sarosh, добро пожаловать! Располагайтесь поудобнее и чувствуйте себя, как дома)

@темы: ПЧ

13:12 

Несколько новых фоток с фейсбука

A JB pick from 1965 with the quote 'English actor Jeremy Brett (1933 - 1995), November 1965. He is starring with Ingrid Bergman in a West End production of 'A Month in the Country'. November 01, 1965 Licence'



На следующих двух фотографиях Джоан Уилсон с Винсентом Прайсом






Joan Wilson Sullivan centre. WGBH Radio Drama L-R Ed Thoman, Rick Hauser, Unknown, Joan Wilson Sullivan, Norma Farber, Jean Harper


@темы: Джереми Бретт

18:38 

Бернард Дэвис Артистизм в крови

Перед тем , как выложить эту статью, скажу несколько слов. Как я уже писала в одном посте, меня поразили эти Верне и иже с ними. С одной стороны, возможно, что-то надумано, может, даже многое, но изложенная теория довольно интересна, не говоря уже о целом пласте информации. Перед нами проходят несколько эпох, несколько биографий, это история семьи, в конце концов...
Переводила это несколько дней и мне на почту стала приходить реклама, связанная с живописью)) Потому что в самом деле пришлось копаться в биографиях художников и изучать картины. Снова вспомнила, как еще до моего увлечения Холмсом упросила деда купить мне в книжном набор открыток по живописи. Потом разочаровалась, хотела импрессионистов - ими увлекалась мама, а тут были какие-то неизвестные французы, писавшие наших царей и графов. Половина репродукций там принадлежала кисти Верне, но поняла я это только сейчас)
Я старалась переводить как можно ближе к тексту, у автора определенный стиль. Хочу сказаь, что есть вещи не совсем логичные, но , тем не менее, статья мне понравилась.Только лучше читать внимательнее, чтоб не запутаться, кто чей сын, отец, друг и т.д.

Бернард Дэвис
Артистизм в крови
- и еще кое-что помимо этого


Предисловие

То, что изложено ниже, частично основано на документе, переданном мной в Сообщество в 1962 году. В нем были выдвинуты предположения, что очевидно семейные фамилии «Шерлок» и «Майкрофт» были генеалогически связаны с родовым именем (патронимом) «Холмс» и что «скрытое» имя «Верне» также фигурирует среди этих родовых имен. Небрежное упоминание Холмсом «бабушки, которая была сестрой французского художника Верне» без еще каких-то дополнительных уточнений, указывает на то, что она была сестрой Ораса Верне (1789-1863) наиболее известного из всей его семьи в Викторианскую эпоху благодаря его впечатляющим и реалистичным военным полотнам. Он определенно был лучше известен, чем его отец , Карл (1758-1836) или дед , Жозеф (1714-1789). Обнаруженные в северо-восточном Дербишире идеальные условия для альянса Холмс-Майкрофт сделали связь между Шерлоком и одним из Верне не просто возможной, но даже вероятной…
Вот их история
-------------

Клод-Жозеф, известный, как Жозеф Верне, родился в 1714 году и был старшим из 22 детей Антуана Верне, художника-декоратора в папском дворце в Авиньоне. Когда ему было двадцать лет Жозеф поехал учиться живописи в Рим, где, благодаря своей щедрой и великодушной натуре приобрел много друзей – не только художников, но и музыкантов, таких как Глюк и Перголезе, ибо он был чрезвычайно музыкален и прекрасно играл на гитаре.



Истинным призванием Жозефа были пейзажи – особенно морские. Видимо, благодаря своей любви к морю, он познакомился с Сесилией Паркер, дочерью адмирала Паркера, а потом женился на ней. Хотя они и были католиками, эти ирландские Паркеры вели свой род от Мэттью Паркера, первого протестантского Архиепископа Кентерберийского Елизаветинской эпохи.


Умелый администратор, учредивший 39 новых постановлений религиозного устава, Паркер, главным образом, известен тем, что он был первым собирателем древнеанглийских и средневековых манускриптов и основателем английского антикварного движения. Одна из самых ценных рукописей «Англосаксонской хроники» названа в его честь, и его дары колледжу Корпус Кристи в Оксфорде и Университетской библиотеке Кэмбриджа – бесценные древние манускрипты, являющиеся подлинным сокровищем. Его потомок унаследовал эту страсть к древним рукописям и палимпсестам и даже опубликовал несколько статей на эту тему.
Будучи подлинным космополитом, Жозеф обожал Рим. Как уроженец Авиньона, он не был исконным французом, а скорее подданным Папы; его родной язык был провансальским, и на итальянском языке он говорил лучше, чем по-французски. Однако, в 1753 году он с сожалением покинул Италию, чтобы приступить к выполнению грандиозного заказа короля Людовика ХV – написать 20 древнейших портов Франции; подобный заказ говорил о том, что в ближайшие несколько лет ему придется вести кочевой образ жизни. И в 1758 году, когда Верне были в Бордо, у Сессилии родился третий сын, Антуан Шарль Орас, который позже станет известен, как Карл Верне.


Жозеф Верне. Морской порт


Жозеф Верне. Вид на Тулон и гавань

Жозеф был в зените свей славы, имея значительный доход и апартаменты в Лувре, и являясь влиятельным лицом не только в художественных салонах, но и при дворе. В 1760 году было задумано выпустить серию гравюр с изображением вышеупомянутых портов Франции, и Верне смог доверить эту работу только своему лучшему другу Жаку Филиппу Ле Ба. Ле Ба был великолепным гравером и лучшим учителем гравировки в Европе. Его мастерская всегда привлекала к себе учеников из разных стран, и они жили вместе с семьей мастера на улице Ла Гарп. Как и Жозеф, Ле Ба, был очень музыкален и прекрасно играл на виолончели.
Один из его учеников , которого он привлек к работе над гравюрами по картинам Верне, был еще довольно неопытный молодой человек, недавно вернувшийся из Санкт-Петербурга, по имени Жан-Мишель Моро. Во время визитов Верне, когда Жозеф пристально изучал работы молодых граверов, Моро смог лучше узнать известного художника-мариниста. Много лет спустя он узнал его еще лучше, ибо позже Моро стал тестем Карла Верне.
Но наше внимание привлекает соученик Моро, сидевший с ним на одной скамье и вырезавший гравюру с одной из картин «Порты Франции» … Возможно, ему не суждено было стать известным, но какая известность сравнится с именем? Он был ирландцем ,и его имя было Уильям Шерлок.
***

В Лондоне с его населением 700 000 человек уже проживало множество ирландцев; особенно много было их в театральной сфере и среди художников. В 1759 году молодой Уильям Шерлок получил премию в 20 гиней за гравировку в Художественной школе на Сент-Мартин Лейн. Ее учредили Уильям Хоггарт и его друзья в «Турецкой голове» на Жерар-стрит, в Сохо. Этот успех также дал Уильяму право делать гравюры для «Истории Англии» Смоллетта наравне с парижским гравером Франсуа Равене. Равене был бывшим учеником Ле Ба, и он уговорил Уильям поработать у своего старого учителя.
Французский язык молодого Шерлока так же, как и его техника, должно быть, претерпели изменения к лучшему, когда он работал над гравюрами по картинам Верне вместе с Моро. Они работали одними инструментами, делили трапезу, а возможно, вместе и ночевали в мансарде особняка старого Ле Ба. Старик был толстым весельчаком, который строил некогда рожи, чтоб развеселить дофина. Он любил увеселения – музыкальные вечера, для которых доставал свою любимую скрипку. Как частый гость на этих вечерах, Жозеф Верне со своей гитарой помогал разнообразить импровизированную программу концертов. Если у молодого ирландца был музыкальный дар – возможно, он играл на том традиционном для ирландцев инструменте, который Сэм Мертон называл «проклятой скрипкой» - его, наверняка , поощрили к участию в концерте. У Жозефа была слабость к землякам его супруги.
Первые четыре гравюры были закончены в 1761 году и мастера приступили к следующей серии работ. Кроме того, Шерлок сделал свою собственную гравюру «Мыза» по картине Жана-Батиста Пильмана. В следующем году, когда Жозеф поселился в своей резиденции в Лувре, Шерлок вернулся в Лондон. Мы не знаем, встречал ли он четырехлетнего Антуана-Шарля, но о его отце у него, определено, сохранились самые приятные воспоминания, так же, как и о своем товарище, Моро. Связь последнего с семьей Верне является одной из самых веских причин, по которой мы можем считать связь между Шерлоком и Верне вполне возможной. Это могло бы быть еще одним ингредиентом «Артистичности в крови», которая, как заметил Холмс, может принимать самые странные формы.
Артистичная жилка у Холмса был , в основном, музыкальной и актерской. Он прекрасно знал и понимал живопись, не имея к ней собственного творческого таланта. Его наброски вряд ли могли бы быть хуже рисунков Уотсона, который изобразил Форин Офис похожим на могилу фараона.
Когда Уильям Шерлок вернулся в Лондон, первый адрес в его списке был «Музыкальный магазин мистера Уэлкера, Жерар-стрит, угол Маклсфилд-стрит, Сохо.» Не означает ли это, что, в конце концов, он все-таки любил «эту проклятую скрипку»?
Происхождение самого Уильяма представляет широкие возможности для артистичности в крови совсем другого , но весьма походящего рода… Хорас Уолпол заметил, что Уильям был «сыном Шерлока, учителя фехтования», и в 1765 году Уильям представил на выставке новую картину «Школа фехтования», на которой определенно была изображена студия его отца на Олд-Квин-стрит, в Уорминтере. Но Френсис Шерлок не всегда был учителем. В молодости он был профессиональным бойцом до того, как поединки с боевым оружием были вытеснены боксерскими. Он был профессиональным воином, бьющимся при помощи палаша или дубинки (или трости) на кровавых, типичных для Англии, представлениях, длительность которых зависела от выносливости участников, а также от полученных ими ушибов и порезов, поэтому поединки эти редко имели фатальный исход.
Родившийся в Дублине, «Парень с реки Лиффи», как его называли, стал известен в Англии, сражаясь на ярмарках и бойцовых аренах, таких, как та, что содержал английский чемпион Джеймс Фигг на Исткастл-стрит, в районе Мерилбоун. Одновременно с Френсисом на ринге тогда выступал дядя Эндрю доктора Джонсона, который научил его борьбе и боксу, и когда Самуэль Джонсон впервые приехал в Лондон он поселился на Исткастл-стрит. Позже Уильям снимал комнаты на Жерар-стрит, недалеко от «Турецкой головы» , известного места встреч не только художников, но и известного «Клуба», членами которого были Джонсон, Гаррик и Джошуа Рейнольдс. Не случалось ли Уильяму проводить время со старым лексикографом?
«Он стоит, словно фехтовальщик с рапирой в руках» - написал капитан Годфри о бойцовском стиле Шерлока. Это может объяснить, каким образом он мог неплохо зарабатывать на жизнь с этим оружием джентльмена, уже после того, как ушел с ринга. Сочетал ли он бокс и борьбу с фехтованием, как делали другие профессиональные бойцы, нам не известно. Хотя мы знаем человека, который при необходимости сочетал во время схватки тот и другой вид защиты.
А через много лет на ринге Фигга на Тоттенхэм-Корт-Роуд Шерлок Холмс одержал победу в поединке с венгерским чемпионом Фэдди, и на этом герцог Кумберлендский потерял несколько тысяч гиней.
Френсис Шерлок определено мог бы стать предком-чемпионом Шерлока Холмса.
***

К 1764 году Уильям Шерлок обратил свое внимание на фешенебельное искусство миниатюры и выставлял свои работы вместе с Обществом Художников, которое было основано группой Хоггарта. Через год он снял студию побольше по адресу Ромили-стрит, в Сохо.
В 1767 году Общество получило Договор о присвоении ему статуса корпорации, но раскол в его рядах привел к выходу из него наиболее выдающихся его членов и к созданию Королевской Академии, президентом которой стал сэр Джошуа Рейнолдс. Однако, Общество продолжало проводить выставки и открыло свою собственную новую галерею на Стрэнде. В 1771 году Шерлок был избран в члены общества, и на выставке было представлено не менее восьми его портретов. В следующем году он стал Директором Общества.
Он поддерживал связи с Францией через своих знакомых французов, таких , как Равене и Пильман, которые также были членами общества. Позже он совершил несколько длительных поездок в Париж и одну в Авиньон, и вероятно, встречался во Франции с Верне.
В 1770 г. художественный Лондон простирался от Сохо до Мэрилебон Филдс и Оксфорд-стрит. В 1775 г. Уильям поселился в доме №17 по Ньюман-стрит – дорогой фешенебельной улице художников. Однако, попытки бросить вызов Академии дорого стоили Обществу и содержание здания собственной галереи фактически привело его к банкротству. Художникам пришлось продать его с убытком для себя и через много десятилетий оно стало Театром Лицеум. Долги привели к затруднительному положению руководящих членов Общества, поэтому ничего удивительного , что в 1779 году Уильям переезжает в более дешевую квартиру в гораздо менее фешенебельном доме по адресу Нортон-стрит ,25.
Всего через два дома от него жил Ричард Уилсон, который был приятелем Жозефа Верне в те времена, когда оба они жили в Риме. У бедного, отверженного Уилсона был только мольберт и совсем немного мебели. Жозеф часто упрекал английских экспертов, за то, что они игнорировали таланты его друга, но, к сожалению, при жизни Уилсона его солнечные пейзажи не были оценены по достоинству, и он умер в нищете. Шерлок должно быть знал Уилсона, одного из членов-основателей Общества, и особенный интерес вызывает то, что его сын Уильям Прескотт Шерлок стал не только страстным почитателем Уилсона, но и лучшим из всех известных подражателей его стилю, настолько, что многие из бесчисленных полотен Уилсона , представленные во множестве галерей на самом деле принадлежат кисти У.П.Шерлока.
Еще одной интересной связью с Верне была дружба Уильяма с Джорджем Стаббсом, самым величайшим из художников, воспевших красоту лошади и оказавшего наиболее сильное влияние на молодого Карла Верне. Монументальный труд Стаббса «Анатомия лошади», опубликованный в 1766 году, стал Библией Карла, и он был первым французским художником, писавшим лошадей в классических и исторических композициях в натуралистической манере Стаббса.
1777-й был тяжелым годом для Общества Художников в связи с понижением доходов. Шерлок выставил в этом году на выставку пять своих портретов. Среди картин Общества, представленных Шерлоком на выставке, можно было увидеть и морской пейзаж Жозефа Верне, что можно было расценить как знак преданности старому другу.

****

Жозеф Верне Автопортрет

Печаль и разочарование омрачили последние годы Жозефа Верне. Война и скупость правительства вынудили его оставить проект «Порты Франции» незавершенным, было закончено лишь пятнадцать полотен. У его жены Сессилии развилась острая меланхолия, и после смерти ее любимого отца ее пришлось поместить в дом для умалишенных. Жозеф пытался отвлечься от своих горестей в светском обществе, и кроме того , он стал франкмасоном, пройдя посвящение в Ложе Девяти Сестер, к которой также принадлежали Вольтер, Бенджамин Франклин и Жан-Батист Грёз.
Жозефа также поддерживали надежды, возлагаемые им на его младшего сына Шарля или Карла, как его называли друзья. Карл должен был стать художником. Будучи хрупким и болезненным в детстве, Карл возмужал, став первоклассным атлетом, ловким фехтовальщиком, самым быстрым бегуном Парижа и превосходным наездником. Любовь к лошадям доминировала в его работе, и он стал настоящим англоманом и верным сторонником английских видов спорта – скачек, охоты, атлетики и бокса. Он получал огромное наслаждение от них и еще от посещения оперы.
Своей худощавой крепкой жилистой фигурой и внешностью Карл пошел в мать ,и нет никаких сомнений в том, что Шерлок Холмс унаследовал его стройную высокую фигуру, впалые щеки, орлиный нос и глубоко посаженные глаза. Достаточно лишь взглянуть на портрет Карла.



К сожалению, Карл также выказывал и нестабильность темперамента, свойственную его матери, черты той наследственной меланхолии, которая чередовалась с периодами приподнятого настроения и лихорадочной активности. Эта черта передалась и его потомку.
Такие настроения и слишком веселые компании заставили Карла пренебречь его занятиями и причиняли немало беспокойства Жозефу. Даже, несмотря на то, что после двух попыток ему удалось получить римскую премию, поездка была крайне неудачной. Расставание с некой молодой леди довело его до отчаяния, близкого к попытке самоубийства, и он даже пытался уйти в монастырь, но потом передумал. В отчаянии Жозеф вызвал его домой, но Карл постоянно уходил из дома – на скачки или же в оперу и так продолжалось много месяцев подряд. Вынужденный отъезд вместе с родственниками в Авиньон отрезвил его, и он полностью погрузился в работу над своим первым большим полотном – при участии множества лошадей – «Триумф Эмилия Павла».
Однажды Жозеф привел в мастерскую Карла своего старого друга. Это был бывший соученик Шерлока, Моро, теперь один из выдающихся граверов Франции. Это знакомство принесло свои плоды, и в 1787 году, когда Карлу было 29, он женился на очаровательной дочери Моро, Фанни. В довершение ко всему, благодаря «Триумфу», Карла приняли во Французскую Академию. В 1788 году у него родилась дочь, а через год – сын, который стал Орасом Верне. Однако, новые ветви появлялись, а старые отмирали , и вскоре после рождения Ораса Жозеф тихо скончался в Лувре, ему было 75 лет. Это был конец эпохи . 14 июля пала Бастилия.
Как и большинство художников, Карл приветствовал Революцию, но пришедший с ней рост насилия шокировал его. Его любимая сестра была приговорена к гильотине за сочувствие к роялистам. Карл отчаянно умолял художника-якобинца Давида ходатайствовать за нее. Последний дал лживый, достойный презрения ответ: «Я писал Юния Брута; я не могу умолять Робеспьера…» Это сломило дух Карла. Он уединился в деревне до тех пор, пока к власти не пришла Директория.
Постепенно к Карлу вновь вернулись энергия и вдохновение художника и за картины, отражающие битвы при Аустерлице и Маренго, он получил Орден Почетного Легиона. Однако, в этой области его затмил его сын Орас, и Карла , главным образом помнят, как яркого и живого художника, воспевшего красоту коня, и прекрасного карикатуриста.
****
Но у нас возникла проблема… Единственная дочь Карла и Фанни, Камилла, была замужем лишь один раз, и ее мужем был Ипполит Леконт. Тут может быть только один ответ. Если бабушка Холмса принадлежит к этому же поколению, то она, видимо, должна быть незаконным ребенком. И как насчет того, что, возможно, был и второй такой ребенок?
Очевидно, что родственники Холмса, Вернеры, были родней не по бабушкиной линии, а от мужской половины Верне. Семья молодого доктора Вернера, купившего с помощью Холмса в 1894 году практику Уотсона, поступила как полагается типичным консервативным викторианцам, изменив свою фамилию, чтобы скрыть французское происхождение. Однако, даже Холмс, который очевидно был заинтригован своей родословной, говорил о своей бабушке довольно неопределенно. Еще можно было бы выпустить из вида одного внебрачного отпрыска Верне, обосновавшегося в Англии, но двое вряд ли не привлекли бы к себе внимания, если только они не прибыли туда вместе – как брат и сестра.
Если мы будем думать о периоде, когда могли появиться на свет эти отпрыски Карла Верне, то весьма вероятно было бы предположить, что это могло быть в 1783 году, после болезненного состояния двадцати пятилетнего Карла, готового уйти в монастырь, когда он вдруг , наоборот, погрузился в роскошную жизнь богемного Парижа. Он все еще зависел от своего отца, и то, что он был принудительно отправлен в Авиньон, возможно, было единственным средством, которым Жозеф мог совладать с кризисом в жизни его сына. Карл не желал покидать молодую леди – кем бы она ни была – танцовщицей из Оперы или гризеткой из толпы в спортивном клубе. Для него это было очень серьезно, ибо она родила ему двоих детей с разницей около года – или может быть, близнецов. Жозеф был обеспокоен, ведь Карл все еще ничего не достиг, как художник.
Жозеф был добрый, великодушный человек, и если этому затруднительному положению надо было положить конец, то он бы позаботился о том, чтобы молодая женщина и ее дети были хорошо обеспечены. Не вероятно, чтобы она и Карл тайно поженились и что впоследствии молодая женщина умерла, так как в этом случае не было бы причин, почему дети не должны быть признаны законными. Их мать в любом случае постаралась бы позаботиться о том, чтобы они носили фамилию отца.
Вероятнее всего, маленькая семья приехала в Англию во время ужасных лет Террора -1793-1794 когда через Ла Манш хлынул поток эмигрантов. Многие из них были людьми интеллектуальных профессий и из мира искусства, либералы, на которых якобинцы вымещали свою ярость уже после того, как покончили с аристократами. У некоторых было совсем мало имущества и еще меньше денег. Они наводнили такие места, как Сохо, Мэрилебон и Блумсбери. Те, кто вывез из Франции ценности , мог теперь снять особняки в Портмане и Кэвендиш-сквер, но было множество тех, кому повезло значительно меньше и им приходилось снимать меблированные комнаты и жить на улицах, гораздо более низкого сорта, выходящих на Тоттенхэм-Корт-Роуд.
Сочувствующие британские художники объединились, чтобы помочь тем, кто был в нужде. Часть Миддлсексской больницы в верхней части Ньюман-стрит превратилась в большой приемный пункт и информационный центр для приехавших французов, и дружелюбно настроенные люди со связями, такие, как Уильям Шерлок, помогали им найти жилье и работу. Общество Художников было, в конце концов, распущено в 1791 году, и в это время Уильям Шерлок, которому теперь уже было пятьдесят, появился в каталогах Академии как участник выставок. У него также был очень успешный побочный бизнес в качестве реставратора по адресу 78, Слоун-стрит, в Челси. Уильям, конечно же, знал, что Карл женат на дочери Моро, но, возможно, ему также было известно и о существовании двоих детей.
В пост-революционный период было трудно поддерживать связи с Францией, особенно после того, как разразилась война. До смерти Жозефа, и возможно, даже немного позже Уильям поддерживал связи с этой семьей, включая и Карла. У них определенно было много общего. Карл был наполовину ирландец и страстно увлекался фехтованием и боксом, не говоря уже о живописи и связи Уильяма со Стаббсом. Если дети Карла и их мать и нуждались в друге в Лондоне 1790-х, то никто не подходил на эту роль лучше Уильяма Шерлока.
Вот самая плодотворная ситуация для нашего предполагаемого альянса Шерлок-Верне - предполагающая еще одну ситуацию, которая могла произойти через несколько лет, когда один из членов семьи Уильяма – один из его сыновей или племянник - в конечном итоге женился на мадемуазель Верне и стал будущим дедом Шерлока Холмса по материнской линии.
Ну, дедушка Шерлок – это, конечно, хорошо, но оставил ли какие-то следы молодой англичанин французского происхождения с талантом – достаточным для того, чтобы попробовать свои силы в том мире, в котором он вырос? В каталоге выставки, проводимой в 1812 году Британским институтом по адресу Пэлл-Мэлл, 52, есть запись «Домашний интерьер» Т.Верне… Адреса нет. И, по крайней мере, мы знаем, что Т. Верне не был французом. Институт выставлял картины только британских художников. Молодому мистеру Верне было тогда, должно быть, 27 или 28 лет.
Конечно же, мы не должны быть шовинистами и сексистами. «Т.Верне» могла бы быть и бабушка Холмса… Может быть, Тереза? Но с другой стороны, ей ведь тоже могло бы быть 27 или 28 лет и мы предпочли бы, что к тому времени она уже была бы миссис Шерлок!

@темы: Шерлок Холмс, Исследования, Верне

14:26 

Пишу, чтобы отметить в памяти какой-то не очень легкий период и в плане моего отношения к Холмсу и какого-то моего настроения здесь на Дневниках, которое довольно безрадостное, можно даже сказать упадническое. Порой даже вдруг в чем-то понимаю тех, кто все бросил. Наверное, есть какая-то тенденция... Возможно, все это связано и с самим образом Холмса. А, может, просто мои тараканы.
Настроение порой такое, что можно писать фик про Холмса и Тревора, почему у этих отношений не было продолжения. Хотя все это безусловно мои депрессивные фантазии. Впрочем, Холмс и депрессия - видимо очень связанные между собой понятия.
В прошедшие выходные решила, что в праздники для поднятия духа посмотрю "Собаку" Ричардсона - как начало моего кино-Холмса. С Гранадой сейчас как-то очень все тяжело. Но вчера поняла, что на Ричардсона тоже что-то не тянет. Я больше чувствую Викторианскую эпоху Холмса, смотря прекрасный сериал "Ларк Райз против Кэндлфорда". Жаль, что Культура перевела лишь два сезона, но попробую, наверное, глянуть и остальные, есть субтитры, хотя для меня это совсем не то.
Перевожу практически одновременно две вещи. С одной стороны это "Две бутыли" - первое столкновение Холмса-студента с подлинно роковой женщиной. Это пастиш Хью Эштона. Практически, обычный кейс , рассказанный от лица Холмса. Его, правда, оживляют наводящие вопросы Уотсона, которому собственно Холмс все и рассказывает. Автору поют дифирамбы, я же пока могу только сказать, что рассказ действительно в какой-то степени напоминает собой канон. Даже не знаю, стоит ли его выкладывать, но перевод закончу уже просто из спортивного интереса.
Перевожу очередную статью про Верне, надеюсь, что сегодня закончу. Напоролась на целую гроздь этих статей и, наверное, все их переведу. Вообще, с этими Верне и исследованиями по ним странная штука. Конечно, с одной стороны, там, может быть, многое надумано, ведь в конце концов, это пишут шерлокианцы, но там как-то все так увязано, все слилось в этом доме...Верне. Художники, музыканты, фехтовальщики, боксеры, любовь к лошадям... Можно подумать, что этих Верне тоже придумал Дойль, настолько они кажутся увязанными с Каноном, либо невольно приходит мысль...что Холмса он совсем не придумал, а вот даже не пойму, как все это объяснить...
И, наверное, можно сказать, что мне не терпится приступить к серии о молодом Холмсе автора Westron Wynde. С одной стороны... С другой же... отношение к ней у меня сейчас не однозначное. Если "Танкервильский леопард" - совершенно замечательный фик, то дальнейшие части вызывают самые разные мысли.
Я по-прежнему считаю, что там отличные Лестрейд и Майкрофт. Очень реальные, это нормальные люди с недостатками и достоинствами. Во всей этой серии как-то очень выделяется Грегсон, он здесь явный соперник Лестрейда, о чем собственно и говорилось в начале Канона. И он тут как бы по другую сторону. И вообще здесь отношения с полицией у Холмса совсем другие, он только зарабатывает свой авторитет, и ему не всегда просто даже прийти в Ярд и вызвать Лестрейда - могут просто послать.
Но после "Леопарда" в этих продолжениях появилась какая-то болезненность что ли... Холмс часто попадает в очень опасные ситуации, прямо-таки смертельно опасные. Очень часто из них его выручает Лестрейд, который периодически ему советует заняться чем-то менее опасным.
Здесь несколько под другим углом рассматривается вопрос наркоты, а в одном из фиков предлагается теория, откуда у Холмса могут быть эти страшные сны и что в его жизни было такого, что вызывает ужасные воспоминания. Почти во всех фиках Холмс , что называется, работает под прикрытием, изображая то лакея, то конюха, а то и просто вора.
Не могу сказать, что я в полном восторге. Tenar, собственно и писала, что ей больше всего понравились первые два фика. Но в то же время я чувствую, что все это просто надо перевести и все. Хотя весь цикл просто огромный, хоть и как всегда , дописан не до конца...
Но там на протяжении всех рассказов разбросаны довольно интересные моменты, каждый из которых мог бы послужить темой для отдельных фиков. В частности, конечно, очень интересно взглянуть на Холмса в разных ситуациях, когда он драит пол в клубе для джентльменов, подает тем же джентльменам напитки, ведет светскую беседу с дамами на званном вечере, сидит в одиночной камере, чистит лошадей и т.д.
Все вместе очень интересно, хотя есть в этих фиках что-то такое, что я пока не могу описать. Наверное, чтоб во всем разобраться их и нужно перевести.

@темы: Westron Wynde, Про меня, Шерлок Холмс

16:22 

Джереми. Если я не ошибаюсь, фотки из "Johny the priest"






















@темы: Джереми Бретт

17:01 

Верне X

У нас уже заходила речь о Верне... И в ближайшее время надеюсь выложить ряд статей на эту тему. А начну с совсем маленькой и, как мне показалось, не очень серьезной статьи из книги "Франция в крови: руководство по французской холмсианской культуре"

Верне X статья Фрейзера Смита

Интересно рассмотреть последовательное разветвление характеров Дойля в Каноне. Созданные характеры: реально существовавшие люди. Первых – великое множество, вторых – сравнительно немного.
На стенах квартиры по адресу 221б по Бейкер-стрит на видном месте висят портреты Генри Уорда Бичера и генерала Гордона. Королева Виктория – благослови ее , Господь – и еще несколько смертных появляются в рассказах, но число их столь незначительно, что их нетрудно позабыть; в отличие от вымышленных характеров, действующих на переднем плане.
Есть там, однако, и приметное «реально существующее лицо». «Моя бабушка была сестрой Верне, французского художника.»
Кто был Верне? Почему Верне? Он не относится к тем художникам, чье имя немедленно всплывает в памяти в наши дни, но в викторианскую эпоху дело было именно так.
Эмиль Жан Орас Верне (1789-1863)имел репутацию, известную всей Европе.
Его картины на библейские сюжеты с изображением Юдифи и Олоферна и Ревекки у колодца были хорошо известны нашим дедушкам и бабушкам так же, как и картины «Эдит находит тело Гарольда после битвы при Гастингсе» и «Невольничий рынок».

Юдифь и Олоферн


Эдит находит тело Гарольда после битвы при Гастингсе


Невольничий рынок



Его увлекала история войн и многие из его больших полотен были батальными. Его скрупулезная точность не оставляет желать ничего лучшего. Его мастерская была, буквально, заполнена воинами и лошадьми.


Кажется, там происходили даже боксерские поединки. А частенько он давал волю своему врожденному чувству юмора.
Он проявлял интерес к политике и пользовался покровительством французского и других королевских домов Европы. Во время его встреч с русским царем его называли «компаньоном императора». И он много путешествовал по Европе и Африке.
Я не смог ничего узнать о его «сестре», но у художника была тетя, погибшая на гильотине во время французской революции!
У всех членов его семьи были артистические наклонности. Художник был дважды женат. Его вторая жена была англичанкой, мадам де Борисрич, вдовой генерала Фуллера.
Вот таким был брат бабушки Холмса. По крайней мере, по датам все подходит.
Почему же Дойль выбрал Верне? По всему семейному древу Дойля были буквально рассеяны художники. Его отец был архитектором. Он и его братья также писали картины; его дядя Ричард был одним из ведущих литераторов «Панч»; его дед, Джон Дойль считался «королем политических карикатуристов»; его мать занималась геральдикой и т.д.
Можем ли мы и дальше соединять факт с вымыслом?
Взгляните еще раз на самого Верне и задумайтесь.



«Его узкое лицо, большой лоб, черные волосы, темные и густые брови, орлиный нос, тонкие и твердые губы, отсутствующий взгляд, выдающий напряженную работу мысли. Есть и другие ссылки, но взгляните на эти приметы, и вы вряд усомнитесь, где Дойль нашел архетип Холмса, который он описал в его словесном портрете. Или, иначе говоря, в великом племяннике сказались гены его великого дяди. Зайдите в музей Торвальдсена в Копенгагене - уберем в сторону лишние волосы на лице – разве перед вами не сам Мастер?



Титаны – каждый в своей области искусства – Торвальдсен и Верне были близкими друзьями и тому немало художественных подтверждений.

Портрет Торвальдсена кисти Ораса Верне



Недавно на аукционе Сотби была продана картина Верне «Конный портрет Анатоля Демидофф». В каталоге выставки можно было прочитать «из коллекции восточно-европейского королевского дома». А в 1814 году, вскоре после награждения его Орденом Почетного легиона Верне написал портрет «наследного короля Вестфалии».
Титул «наследный король» звучит знакомо.
Вильгельм Готтсрейх был «наследным королем». Следовательно, его отец, видимо был королем Богемии и был в более или менее дружеских отношениях с европейским дворянством того времени (включая и других наследных королей). Это было сообщество, связанное тесными узами. Отец фон Ормштейна мог увидеть портрет Демидофф и пригласить Верне в самом конце его карьеры писать свой портрет.
Наследный король, Вильгельм Готтсрейх каждый день видел портрет отца кисти Верне, но , когда он решил , что и ему необходимо иметь собственное изображение, то, к несчастью, решил прибегнуть к новому еще тогда искусству фотографии, не сознавая к каким прискорбным последствиям это может привести.
И как леди склонны доверяться своим парикмахерам, а мужчины – брадобреям, так и фон Ормштейн пошел за советом к своему знакомому художнику, который напомнил ему, что внучатый племянник художника его покойного отца недавно стал известен, как «первый в мире детектив-консультант».
Не является ли это объяснением, почему странно одетый джентльмен в опереточной маске, готовый весьма неразумно расшвыривать направо и налево золотые монеты, очень скоро прибыл на Бейкер-стрит. Остальное вам известно.
Картины Верне есть во многих коллекциях Англии и Континента. Кажется, я знаю, какой художник скоро станет очень популярным…

@темы: Шерлок Холмс, Исследования, Верне

20:33 

Небольшая зарисовка KCS по просьбам трудящихся

Когда за нашим посетителем захлопнулась дверь, я с упреком повернулся к Холмсу. Он так и не сдвинулся со своего места возле камина.
- Право же, Холмс, - строго сказал я. - Вы могли бы проявить хоть чуточку больше терпения.
- Потворство глупости и скудоумию никому не принесет пользы, Уотсон, - раздраженно бросил он. - Этому человеку уже пора бы узнать, что меня интересует лишь то, что имеет отношение к делу.
- То, что Лестрейд не столь сообразителен, как вы, не дает вам права быть таким грубым, - возразил я. - Ведь со мной вы никогда так не говорите, когда я не успеваю уследить за ходом ваших мыслей.
Его нахмуренное лицо слегка прояснилось.
- Это совсем другое дело.

@темы: Зарисовки с Бейкер-стрит, KCS, Шерлок Холмс

11:42 

Тяжкая неделя. Во вторник ходила к зубному, а это всегда двойные проблемы - во-первых, потому что, как в детстве боялась, так боюсь и сейчас. А во-вторых - отпрашиваешься - каждый раз словно милостыню просишь. Но, слава богу, это позади.
Но трудовая неделя у нас не кончается. Завтра субботник. Такой вот маразм, который никому не нужен. И говорится, что он добровольный, А потом опытные люди говорят: А ты попробуй не приди)) Заключается он в том, что все убираются на рабочих местах. Длится вся эта радость 3 часа. То есть ты тратишь 3 часа на дорогу, чтоб 3 часа делать здесь то, что можешь сделать в любое время в будни. Играет музыка, устраиваются развлечения для детей. Если вдруг их не с кем оставить дома. Все бы ладно, но один выходной? Половина субботы - это совсем не хорошо, уж не говоря о том, что и вставать почти как на работу. Ладно, переживу.

Дочитываю эпопею с молодым Холмсом. Это в самом деле эпопея - огромная, с развитием характера, с развитием отношений с Лестрейдом, Грегсоном... Майкрофтом. Причем последний там довольно неоднозначный. Наверное, таким и должен быть Майкрофт. Я еще не дочитала, но сейчас вижу много общего с Майкрофтом BBC. Не поймешь толком, хороший он или не очень. Но на данный момент у меня нет никаких вопросов, почему Холмс познакомил Уотсона с братом довольно поздно.
Tenar абсолютно права: два первых рассказа - лучшие или даже второй "Танкервильский леопард". Но, когда я начинала, читая, говорить себе, что, нет, вот эту часть просто прочту, но переводить не буду, то тут же там происходило нечто такое, что я понимала, что все это очень важно. Несмотря на то, что там есть и менее увлекательные места, но все это в целом - прекрасное дополнение к Канону.
Прекрасно показано как начиналось соперничество Лестрейда и Грегсона. Как оттачивалось умение Холмса маскироваться, играя разные роли. Его отношения там с женщинами - это отдельный разговор, будь то прачка или леди - Холмс как рыцарь подставит плечо, защитит, но при первой возможности отойдет подальше)
В принципе сюжет, в самом деле, довольно закручен. Местами эти расследования становятся очень опасными, а Холмс еще не может быть уверен в том, что при первом зове на помощь прибегут Лестрейд с Грегсоном. И с Лестрейдом там вообще все очень не просто. Видно, что его путь в полиции был далеко не безоблачным.
И тут присутствуют многие как бы сценические атрибуты Канона - клубы джентльменов, светские рауты, ипподромы, даже тюремные камеры.
На самом деле, работа предстоит большая, и мне даже немного страшно. Но думаю, это должно быть переведено. Хотя все же считаю, что у этого автора есть и еще более интересные работы. Но я очень рада, что решила таки ознакомиться с этой серией. Это целый временной кусок, не охваченный Каноном, но имеющий к нему самое непосредственное отношение.

@темы: Westron Wynde, Шерлок Холмс, Про меня

17:14 

Еще немного "Секрета"

11:35 

Решила все же записать такое наблюдение над собственными вкусами.

Наверное, все же не такой уж я слэшер, если при выборе между слэшем и просто каноническим фанфиком по Холмсу безусловно выберу последний. Такое бывало не раз и вот как раз сейчас был у меня подобный пример.
Человек пишет историю с продолжением на тему Рейхенбаха. Все очень трогательно. Уотсон горюет и даже на этой почве получил воспаление мозга. Винит в случившемся не только себя, но и даже ...Лестрейда, который, явно, мог сделать больше... Не буду вдаваться в подробности, хотя все очень неплохо написано.
И вот вдруг среди всего этого Майкрофт вдруг заявляет: - Да причем здесь Моран! Моран не проблема.... И пошло- поехало Холмс - гей, наворотил дел и его брату приходится с этими делами разбираться. Вся героическая составляющая, риск во имя каких-то высших идеалов, скорбь и самоотверженность Уотсона практически тут же сливается.
Нет, преданность Уотсона и даже нечто большее с его стороны, конечно, остается, но где-то в глубине души промелькнула тень разочарования, уже довольно знакомая.

@темы: фанфикшн, Шерлок Холмс, Про меня

23:11 

Ранние годы Шерлока Холмса часть 3

Часть 2 здесь morsten.diary.ru/p215170476.htm

Я бы датировал предполагаемую трагедию в семье Холмса самым концом 1873 года или первой половиной 1874 –го, когда он был еще впечатлительным студентом. Вспомним, что во время летних каникул 1873 года он был рад провести месяц на лоне природы с Треворами в их имении Донниторп в Норфолке, и явно тогда у Холмса еще не было такой сильной психологической реакции на ужасы, которые могут твориться в уединенной сельской местности. Более того, тогда он еще не решил, чем будет заниматься в будущем. «Мировой судья Тревор», конечно, был так удивлен, когда как-то после обеда Холмс продемонстрировал свое искусство наблюдательности и построения выводов, что устремил на гостя своего сына «непреклонный, странный, дикий взгляд больших голубых глаз и вдруг упал в обморок - прямо на скатерть, на которой была разбросана ореховая скорлупа». Однако, именно слова Тревора-старшего, как сказал Холмс Уотсону, навели его «на мысль, что это могло бы быть моей профессией, а до того дня это было увлечение, не больше». Старый Тревор сказал:
«Не знаю, как вам это удается, мистер Холмс, но, по-моему, все сыщики по сравнению с вами младенцы. Это - ваше призвание, можете поверить человеку, который кое-что повидал в жизни.»
Таким образом, он заронил эту мысль в сознание молодого Холмса. Однако, я не сомневаюсь, что окончательное решение посвятить свою жизнь борьбе против «совершаемых тайком злодеяний» было принято Холмсом в результате его собственного столкновения еще в юности со «страшными грехами». В связи с этим нам нужно вспомнить, что Холмс не нуждался в том, чтобы превращать «простое хобби» в карьеру специалиста по раскрытию преступлений. «Сцена, - писал Уотсон, -потеряла в его лице прекрасного актера», когда Холмс стал детективом. «Дело не только в том, что Холмс переменил костюм. Выражение его лица, манеры, самая душа, казалось, изменялись при каждой новой роли, которую ему приходилось играть.» И, в самом деле изобразить вот такого «любезного простоватого священника» в деле Ирен Адлер мог бы «один лишь мистер Джон Хэр».
Уже упоминалось о боксерском искусстве Холмса, и, несомненно, если бы захотел, он смог бы сделать успешную карьеру на этом поприще. Он сам сказал так Уотсону так же, как и его старый противник Мак-Мурдо, с которым Холмс провел три раунда на ринге Алисона в день его бенефиса в 1884 году. Четыре года спустя они случайно встретились в Пондишери Лодж, где удалившийся от дел Мак-Мурдо, теперь работающий привратником у Бартоломью Шолто, сначала наотрез отказывался впустить в дом Тадеуша Шолто, мисс Морстен, доктора Уотсона и Шерлока Холмса. В одиннадцать часов вечера при свете месяца, иногда выглядывающего меж облаков, и при желтом огне фонаря Мак-Мурдо не узнал своего старого знакомого, пока Холмс не представился:
«- Уж не мистера ли Шерлока Холмса я вижу?! - воскликнул боксер. - А ведь он самый и есть! Как это я сразу вас не узнал? Вы не стояли бы здесь таким тихоней, а нанесли бы мне ваш знаменитый встречный удар в челюсть, я бы тогда сразу узнал вас. Э-э, да что говорить! Вы из тех, кто зарывает таланты в землю. А то бы далеко пошли, если бы захотели!»
Не говоря уже о сцене и карьере боксера, не подлежит сомнению, что Холмс поднялся бы до самых высот профессии, если бы решил стать химиком-аналитиком. Вспомним, что еще молодой Стэмфорд, перед тем, как представить друг другу будущих друзей, описывал Холмса, как «первоклассного химика». Сам Уотсон вскоре назвал познания Холмса в этой области «глубокими», а позже уже после десяти лет близкого знакомства заметил, что «наука потеряла в его лице тонкого мыслителя, когда он стал специалистом по расследованию преступлений».
Химия была первой любовью Холмса, и он сохранил глубокую привязанность к этой науке на протяжении всей своей карьеры сыщика-консультанта. Уотсон говорил, что «Холмс чувствовал себя неуютно» без химических препаратов, и на протяжении всего Канона встречается немало случаев, когда Холмс полностью отдается своему увлечению этой наукой:
«Он едва отвечал на мои вопросы и ставил весь вечер какие-то сложнейшие химические опыты. Нагревал реторты, дистиллировал воду и развел под конец такую вонь, что я чуть не убежал из дому. До рассвета я слышал, как он звенит пробирками и колбами, занимаясь своими ароматными экспериментами.»
И действительно, в деле мисс Мэри Сазерленд, «с нелепой шляпой и простоватой физиономией», довольно обличительный эпизод в отчете Уотсона не оставляет нам никаких сомнений в том, что интерес Холмса к его детективной работе вторичен по сравнению с тем, как он поглощен химическим анализом:
«Однако Холмса я застал дремлющим в кресле. Огромное количество бутылок, пробирок и едкий запах соляной кислоты свидетельствовали о том, что он посвятил весь день столь любезным его сердцу химическим опытам.
– Ну что, нашли, в чем дело? – спросил я, входя в комнату.
– Да, это был бисульфат бария.
– Нет, нет, я спрашиваю об этой таинственной истории.
– Ах, вот оно что! Я думал о соли, над которой работал.»

Холмс страстно желал вернуться к занятиям химией, и еще за двенадцать лет до своего ухода от дел он сказал Уотсону, что его все более и более «привлекало изучение загадок, поставленных перед нами природой, нежели те поверхностные проблемы, ответственность за которые несет несовершенное устройство нашего общества». В тот же период, достигнув финансовой независимости, благодаря услугам, оказанным им королевскому дому Скандинавии и Французской республике, Холмс говорил Уотсону о своих надеждах (которым, к сожалению, как оказалось, не суждено было сбыться) иметь «возможность вести образ жизни, более соответствующий моим наклонностям, и серьезно заняться химией».
Мы видим, что значительное число фактов говорит о том, что Холмс бы скорее предпочел стать химиком-аналитиком, однако, вместо этого по какой-то веской причине был вынужден стать специалистом по раскрытию преступлений. Я показал, что это решение явно было принято им после визита в Донниторп в 1873 году. «Мировой судья Тревор» выразил восхищение его талантами по части наблюдательности и умения построения выводов, но нет причины считать, что эти лестные отзывы были чем-то большим, нежели просто мелкой деталью в решении Холмса оставить университет со степенью бакалавра в 1874 году, вместо того, чтобы продолжив учебу заняться научной работой, к которой у него, судя по всему, были и склонности, и дарования. «Старый Тревор» лишь заронил в сознание Холмса мысль, что он мог бы зарабатывать на жизнь при помощи своего искусства построения выводов.
Однако, в 1874 году выбор был сделан, и Холмс приехал в Лондон, где снял комнаты на Монтегю-стрит недалеко от Британского музея. Он отложил в сторону свою любимую химию и посвятил себя «изучению всех тех отраслей знания, какие могли бы пригодиться» в будущей борьбе с преступностью . Цель подобных действий Холмса ясна. Где-то в это время в Сассексе произошла трагедия, и само по себе это было веской причиной, по которой Холмс не горел желанием остаться в университете. Для его гордой и чувствительной натуры была бы чрезвычайно мучительна дурная слава, которая могла бы потянуться за ним в результате этого события. Пока он был студентом, то был вынужден «часами оставаться в одиночестве в своей комнате», не имея «точек соприкосновения» с другими студентами, как он описывал свое существование Уотсону, но, выйдя за стены университета, ему уже трудно будет сопротивляться перспективе затеряться где-нибудь в Лондоне. Мой друг Джеймс Эдвард Холлройд сделал весьма ценное предположение, что трагедия, постигшая их родителей, произвела подобное воздействие и на брата Шерлока, Майкрофта. Он считает весьма существенным то, что Майкрофт был « одним из самых странных людей» в Лондоне и «больше нигде его не увидишь», кроме как в его квартире на Пэлл-Мэлл, в его офисе в Уайт-холле или в клубе «Диоген». Майкрофт был одним из основателей этого необыкновенного убежища для «самых необщительных, самых "антиклубных" людей нашего города», где «членам клуба не дозволяется обращать друг на друга хоть какое-то внимание».
Более того, Холмс взял на себя роль своего собственного психиатра. Вместо того, чтоб позволить кому-то мучительно копаться в своем подсознании, он дал ему свободу и тем самым одержал над ним победу. Воздух Лондона (и, конечно же, Сассекса, Суррея и многих других графств, в которых проходили его расследования), как он скажет потом Уотсону, должен будет стать чище благодаря его неустанному разоблачению и наказанию «тайных злодеяний». Полностью ли успешным было это психологическое исцеление – вопрос, относительно которого мнения разделились. Жизнь Холмса постепенно исполнилась смысла и содержания, и постепенно он смог преодолеть свое пристрастие к кокаину, который он несомненно использовал в первые годы после смерти родителей, чтобы разогнать преследовавших его призраков. В конечном счете, он счел возможным вернуться в Восточный Сассекс. С другой стороны, Уотсон никогда не писал, что Холмс поборол свою маниакальную депрессию, регулярный переход от «полнейшей расслабленности к необычайной энергии» и от хорошего настроения к состоянию мрачной меланхолии, что, несомненно, было вызвано жестоким ударом, полученным им в ранней юности.
Наряду с другими вопросами , поднятыми в этом эссе, весьма значительным также является необычное отношение Холмса к некоторым преступникам. Конечно же, он был милостив к ним там, где не было преступления против человека и не имело место «тайное злодеяние». Так, например, он отпустил Джеймса Райдера, который не смог устоять от соблазна украсть драгоценный камень. «Возможно, я укрываю мошенника, но зато спасаю его душу.» Это не кажется мне таким уж важным. Если мы принимаем теорию, что отец Холмса cам вершил правосудие, убив миссис Холмс и ее возлюбленного и возможно так же лишив жизни и себя, то важно неизменное отношение Холмса к тем преступным мужчинам и женщинам, которые действовали подобно палачам.
В деле «царственной и величественной леди», разрядившей свой револьвер в сердце шантажировавшего ее человека, из-за которого сердце ее мужа не выдержало, Холмс не раскрыл ее имя полиции, хотя был свидетелем убийства Милвертона. Леди, несомненно, совершила намеренное убийство, но Холмс сказал Лестрейду, что иногда личная месть бывает справедлива и что в этом деле его симпатии на стороне преступников, а не жертвы.
Сэр Юстас Брэкенстол был ужасным человеком. Он проткнул руку жены шляпной булавкой, сжег ее собаку и ударил жену по лицу, оставив большой багровый кровоподтек. В добавление к этому он бросил графином в горничную Терезу Райт. Рыцарственный защитник леди Брэкенстолл капитан Джек Крокер убил сэра Юстаса одним ударом кочерги (здесь не стоит вопрос «тайного злодеяния). Изобразив суд присяжных, Холмс дружески расстается с моряком. Также заканчивается дело и с доктором Стерндейлом в деле «Дьяволовой ноги».
Пусть судит читатель, являются ли эти подобные случаи убедительным примером. Мне кажется, что, да, и я думаю, что они накладывают свой отпечаток на гипотезу трагедии, постигшей родителей Холмса . Симпатия Холмса была всецело на стороне отца, которой избавил мир от «страшных грехов», которые запятнали его собственный дом. Он действовал, как «судья и палач», подобно доктору Стерндейлу, капитану Крокеру и величественной леди, которая также совершила правосудие сама, своими руками. Тот факт, что симпатия Холмса распространяется на этих и подобных им людей, не может не считаться весьма существенным.

@темы: Grand Game, Ранние годы Шерлока Холмса

17:24 

Любовь к собакам обязательна - продолжение

21 февраля 1874 года, воскресенье

Эта ночь была гораздо хуже предыдущей. Не то, что бы я не спал, но в отличие от предыдущей ночи, я был подавлен бременем своих мыслей. Тревор вновь поставил меня в тупик.
Он вообще рассердился? Ни его вид, ни даже тон голоса не говорили об испытываемой им антипатии. Но он ушел так резко…
Да уж, «тешьте свою раненную гордость». Это прозвучало просто отвратительно…
Не лучше, чем «вы, словно женщина, хотите тешить свое чувство вины».

На самом деле, я боялся, что отпугнул его. В своих опасениях я зашел так далеко, что даже не был уверен в том, что он вернется утром. Я вовсе не был калекой, но, тем не менее… мне будет кто-то нужен, по крайней мере, на некоторое время, глупо было бы отрицать этот факт. И, возможно, этот кто-то – Тревор.
Я бы не предпочел никого другого. Конечно, никого другого у меня и нет, но все же.
Но вскоре меня одолело полнейшее изнеможение. Было около четырех утра.
--------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

- Проснитесь и пойте!
Я был довольно резко разбужен этим не в меру жизнерадостным восклицанием. (Я, на самом деле, и понятия до сих пор не имел, что могу храпеть, пока вдруг в момент пробуждения совершенно недостойный храп не коснулся моего слуха. Я был крайне смущен.)
Кто бы это мог быть?
- Ч-что? Который час? – спросил я сонным голосом.
-Который час? Час, когда лентяям пора вставать и немного подвигаться!
- Доктор, уверяю вас, я ничего так не желаю, но зачем было поднимать меня в такую рань?!
- Рань? Ради бога, уже половина десятого!
Куда подевалось мое чувство времени?
- О… ладно, не обращайте на меня внимания.
Доктор только усмехнулся и протянул мне руку.
- Давайте же, вы должны снова начать пользоваться своими ногами, не говоря уже о том, что пора научиться передвигаться на этих штуках.
Только тут я увидел, что в другой руке он держит пару деревянных костылей.
- И должен сказать, - начал он, неловко помогая мне опереться на один из них (ибо это было совсем не легкой задачей, так как пациент был на добрых шесть дюймов выше его самого), что за всю мою карьеру мне не приходилось заказывать таких высоких костылей. Изготовитель дважды обращался ко мне с вопросами: первый раз – чтоб убедиться, что правильно понял мой почерк, а второй – чтобы получить подтверждение, что все мои расчеты точные.
Я подсунул второй костыль под правую руку и в первый раз за эти семь дней наслаждался возможностью встать в полный рост.
В некотором роде.
Ибо, и в самом деле, сохранять вертикальное положение было довольно деликатной задачей, ибо на моей способности сохранять равновесие весьма негативно сказалось то, что я совершенно не пользовался ей целую неделю. У меня было ощущение, что я упаду, если попытаюсь сделать хоть один шаг.
- Отлично. Теперь самая трудная задача – все время держать правую ногу на весу и так, чтобы она не касалась земли.
- Да, я понял.
- Осторожнее, осторожнее! Выпрямите их, иначе они у вас выскользнут.
Я старательно выполнил наказ доктора и подтянул костыли к себе, а сделав это, ощутил, что сохранять равновесие таким образом немного легче.
- Теперь сделайте шаг вперед.
Немного поколебавшись, я поднял эти штуки и перенес их примерно на фут перед собой, после чего, шатаясь, подпрыгнул следом. Около пяти минут я ковылял по комнате, приноравливаясь к этим неудобным ходулям. Однако по истечении этого времени я был готов выйти на улицу (по крайней мере, я так считал).
- Ну вот, видите? Не успеете оглянуться, как снова начнете бегать по кругу, - сказал Стивенсон и вдруг неожиданно щелкнул пальцами.
-Кстати, для вас есть посылка, - сказал он, подходя к стулу, где он, очевидно, ее оставил. Когда он повернулся, я увидел, что у него в руках ни что иное, как мой костюм, тщательно выглаженный и аккуратно сложенный. Поверх него лежала изящная визитная карточка.
- Я оставлю вас, чтобы вы переоделись, но на вашем месте я бы поторопился, - сказал он, кладя на постель свою ношу, и исчез за дверью. Я сел и взял в руки эту карточку.

Я подумал, что возможно вы захотите получить свои вещи. Я имел смелость вытащить это из вашего шкафа. Приведите себя в презентабельный вид. Буду через полчаса.
Виктор


Переведя взгляд на свои вещи, чтобы понять , о чем он говорил в своей небрежно набросанной записке, я увидел, что под карточкой на галстуке лежал мой бритвенный прибор. Не в силах удержаться от смеха, я открыл его и вгляделся в свое отражение на лезвии. Господи, у меня был ужасный вид. Положим, у меня никогда не было яркого румянца, но я никогда не предполагал, что моя кожа сможет иметь такой ужасный оттенок желтизны. Темные круги под воспаленными глазами и неестественно выступающие скулы. Я начал понимать, что настояния доктора о том, что мне нужно прибавить в весе , были не такими уж необоснованными.
И, конечно, никуда не годилось ходить с этой ужасной щетиной.
---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Одеться было отнюдь не легкой задачей с этой штукой у меня на ноге, но, тем не менее, не прошло и десяти минут, как все было готово (довольно впечатляющий результат даже для здорового человека). Побриться было значительно легче, несмотря на то, что мне пришлось обойтись куском твердого мыла. Я всегда необыкновенно ловко управлялся с бритвой, и ухитрялся порезаться лишь в редких случаях. (С другой стороны, Майкрофт… Но это уже другая история.)
Как бы то ни было, к тому времени, когда я закончил свой довольно богемный туалет, я был уже в несколько лучшем расположении духа, нежели то, в котором был, когда проснулся, учитывая все обстоятельства.
Не прошло и нескольких минут, как пришел Тревор. Увидев меня, он широко улыбнулся.
- Рад видеть, что вы стоите, Холмс!
- И я рад, что стою, Тревор, - сказал я довольно неловко. Было очевидно, что он совсем не злился. Совсем наоборот.

- Гм… Тревор , я понимаю вчера мы наговорили друг другу немало резкостей. Возможно, это были просто шутки, я право не знаю, но…
- Не беспокойтесь, Холмс, - небрежно прервал Тревор мое бормотание, легко, словно он больше и не стал бы об этом задумываться, если бы я вдруг об этом не заговорил.
- Что ж , ладно, - не успел я это произнести, как пришел доктор.
- А, доброе утро, Виктор. Я вижу, ты пришел сопроводить моего бывшего пациента назад, в лоно цивилизации, - сказал он со своей обычной улыбкой.
- Вы можете идти, мистер Холмс.
- Хорошо. Сердечно благодарю вас, доктор Стивенсон.
- Не за что, сынок. Надеюсь, что никогда не увижу вас здесь снова, - сказал он, протягивая руку. Я неохотно снял руку с костыля, но естественно ответил на его рукопожатие.
- Я тоже.
И мы с Тревором двинулись вперед, он по мере сил старался идти со мной в ногу. По коридору до двери мы дошли достаточно легко, но вскоре я буквальном смысле оказался лицом к лицу с новой проблемой.
И как же я буду спускаться по этой лестнице?
- Вы просто… гм, - забормотал Тревор, явно не зная, что ему делать: помочь мне или пощадить мою гордость. Снова.
- Полагаю, нам следует воспользоваться перилами, - наконец, предложил он.
- Думаю, это хорошая идея, - согласился я. По правде говоря, я вообще забыл о существовании перил, пока Тревор не сказал о них, ибо совершенно не привык ими пользоваться. Собравшись с духом, я доковылял до лестничной площадки и поставил костыли на первую ступеньку. Затаив дыхание я стал спускаться, как можно более осторожно, словно имея дело с бомбой с часовым механизмом. Слава богу, все прошло благополучно.
Убедившись, что спуск проходит довольно легко, я был уже не так внимателен, преодолевая следующие четыре ступеньки, и (как и следовало ожидать) едва не упал на последней, когда мой костыль скользнул по краю ступеньки.
Я охнул, но Тревор был рядом и осторожно схватил меня за руку повыше локтя, предотвратив , таким образом, мое падение.
- Благодарю вас, - прошептал я, выправляя костыль и сходя с лестницы. Тревор в ответ посмотрел на меня задумчивым взглядом, и в то же время удовлетворенным взглядом.
- Спасибо вам, Холмс.
У меня никогда не было намерения излишне умничать или проявить грубость, но сейчас я не мог не бросить на Тревора смущенный взгляд. Он лишь усмехнулся.
- Идемте завтракать. Я угощаю.
Я удивленно заморгал.
- Что? – почти неслышно спросил я, немало смущенный этим заявлением.
- Пойдемте. Я умираю от голода, и уверен, что вы тоже. Что вы предпочитаете на завтрак: блинчики или пиво?
Помедлив минуту для того, чтобы убедиться, что я правильно его понял, я невольно нахмурился.
- Конечно, блинчики; особенно если учесть, что еще совсем рано!
- Значит, решено. Идемте к «Дому красных листьев» и поедим.
- Виктор…
- Я уже отсюда чувствую аромат кофе, и он божественный…
- Виктор!
- Да?
Он повернулся ко мне с самым невинным видом, словно его поведение было в порядке вещей.
- Я…Ну… Я благодарен вам за предложение, но вам, право же, не нужно этого делать.
- Холмс, мое предложение ни к чему такому не относится. Если уж на то пошло, я сделал это из симпатии. Я этого хочу.
Это было последней каплей. Я хотел знать, к чему, черт возьми, он ведет, и хотел узнать это сию же минуту.
- Что вы имеете в виду, говоря, что хотите?
Теперь смущенный вид был уже у Тревора.
- Я имею в виду, именно то, что и сказал, Холмс. А теперь перестаньте стоять тут с этим озадаченным видом, и либо примите, либо отклоните мое предложение.
- Я…
Я умолк. Не знал, что ответить. Я был голоден…
Но зачем ему это?
- Это что ваша проклятая гордость снова заставляет вас раздумывать? Холмс, я буду рад вашему обществу.
- Да, но…
Моему обществу?
-Что ж… Хорошо, - наконец, согласился я, хотя все еще мало что понимал. Он снова улыбнулся, но его предыдущее утверждение было верным лишь отчасти. Моя гордость , конечно, имела немалый вес при принятия решения, но значительно большее влияние на него оказывал мой пустой желудок. И этого было достаточно.
- Отлично. Тогда идемте, - кивнул он, и мы двинулись вперед.
Кафе только начинало заполняться посетителями, и Тревор заказал для нас столик. Я усмехнулся, когда он довольно многозначительно отказался снять шляпу. Официант вручил нам меню.
- Сэр, могу я взять ее у вас?
Тревор помолчал. Через минуту он подозрительно провел пальцем по стене. Увидев, что на нем не осталось следов краски, он удовлетворенно кивнул и вручил свой головной убор слегка смущенному официанту. Он ушел за нашим кофе, а я тут же рассмеялся.
- Что на ваш взгляд лучше: французские тосты или хлебный пуддинг? – спросил меня Тревор, когда мы увидели, как два блюда с тем и другим кушаньем подали на соседний столик.
- И то и другое выглядит просто замечательно после того, как вы неделю просидели на баранине и холодном чае.
Он засмеялся.
- Думаю, меня больше привлекает второе.
Тут я впервые обратил внимание на меню. Смутное чувство радости, которым стало наполняться все мое существо, вдруг улетучилось – меня совсем не привлекала цена хлебного пудинга… или, если уж на то пошло, любого другого подаваемого здесь блюда.
- М-м, думаю , я возьму блинчики с клубникой, - рассеянно сказал он.
Я быстро заглянул в меню и почувствовал некоторое облегчение – выбранное им блюдо было дороже моего.
Официант вернулся с нашим кофе и мы сделали заказ. Потом мы уже мало разговаривали, но это молчание было комфортным. Мы оба оглядывали кафе – я наблюдал за сидевшим по левую руку от меня сапожником, который угощал завтраком свою маленькую племянницу, а Тревора, кажется, занимала весьма миловидная блондинка, сидевшая у окна… а потом брюнетка… и наконец, он остановил свой восхищенный взгляд на рыжеволосой даме , с губами весьма вызывающего оттенка.
- Не утруждайтесь, Виктор. Она дважды была замужем, а человек, сидевший напротив нее – даже не приходится ей мужем.
- Как вы об этом узнали?
- О, это не важно.
- Но вы же не можете сказать такое про кого-то и затем…
- Тогда я объясню позже. А сейчас я намерен до последнего кусочка съесть этот хлебный пудинг, - жадно сказал я, когда официант поставил перед нами еду.
- Это самое разумное, что вы сказали за весь сегодняшний день, - проговорил Тревор, сосредотачивая внимание на своей тарелке. Не думаю, что до этого я ел что-нибудь вкуснее. Нет, я уверен, что ничего вкуснее мне есть не приходилось.
И все было замечательно , пока не принесли счет.
- Дайте его мне, благодарю вас, - сказал Тревор, как только подошел официант, поэтому у меня не было возможности увидеть, какие убытки понес на мне Тревор. Но, учитывая наш завтрак и четыре чашки кофе по такой возмутительной цене… да, думаю, убытки были весьма значительные .
- Удивляюсь, как это вы еще не разорились, если имеете привычку угощать своих друзей завтраком в этом заведении.
- Исходя из того, что вы мой единственный друг, думаю, что смогу остаться на плаву еще долгие годы.
Я едва не захлебнулся своим кофе.
- Осторожно; он горячий.
- Тревор, когда это я стал вашим другом?
- Не понимаю, почему бы вы не могли бы им стать именно сейчас, - беззаботно сказал он, а я покраснел и, схватив салфетку, стал вытирать кофе, который самым отвратительным образом вылился у меня через нос. Тревор, казалось, и не заметил этого.
- И вы сказали, что я единственный ваш друг?
- Да, это так. И что из этого?
- Ну… Я просто подумал, что это странно, потому что…Ситуация очень схожая.
Его глаза распахнулись от удивления.
- В самом деле?
-Да, в самом деле, Тревор, - ответил я.
Я думал, что он снова подшучивает надо мной, но вскоре стало очевидно, что это не тот случай.
Ему потребовалась минута, чтобы прокрутить в голове полученную информацию, и он недоверчиво покачал головой.
- В это нелегко поверить. Вы приятный собеседник.
Я пристально взглянул на Виктора Тревора, внимательно изучая его лицо. Насколько я мог судить, он был, по меньшей мере, в здравом рассудке. Однако, я пришел к заключению, что он определенно был … странным. Не то, чтобы я мог винить его за это (или вообще кого-то, если уж на то пошло), это было бы слишком самоуничижительно для меня. И все же…
- Я не заслуживаю таких комплиментов.

- Vrecundia impedio potentia.*
- Я не верю в скромность.
Он открыл, было, рот, чтобы что-то сказать, потом в нерешительности остановился и промолчал
- Это вам тоже позже придется объяснить… У вас , что, серьезно, нет друзей?
- В последний раз…
- Хорошо, хорошо!
Вновь наступила тишина, и мы оба вновь стали изучать окружающую нас обстановку. Какой-то шум вдруг привлек наше внимание к столу на другом конце зала, где довольно тучный джентльмен только что, вставая, опрокинул свой стул.
- Меня поистине поражает, сколько могут съесть некоторые люди, - пробормотал я с отвращением, в той или иной степени, думая и о Майкрофте.
- М-да, и они сами , и вместительность их желудков, - понимающе кивнул Тревор. Прикрыв рот мокрой салфеткой, я кашлянул, чтобы скрыть улыбку.
- О, боже. А сейчас не смотрите туда, - внезапно выдохнул Тревор отрывистым шепотом, прикрыв лицо левой рукой, так чтоб его мог видеть только я. Однако, я украдкой все же бросил туда взгляд и обнаружил, что вышеупомянутый джентльмен, в самом деле, раздраженно смотрит в нашу сторону.
- Черт возьми, - проговорил я и последовал примеру Тревора, быстро отвернувшись и устремив неподвижный взгляд прямо перед собой. Когда через несколько минут этот человек, наконец, направился к двери, мы оба немного расслабились.
- Это было просто ужасно, - заметил Тревор, его лицо было ярко алым.- Думаю, что он каким-то образом нас услышал.
- Потрясающее наблюдение, Тревор.
- Да что это у вас за наблюдения и выводы такие, Холмс?
- Об этом тоже позже.
Я услышал, как он пробормотал что-то вроде: «ну, конечно, у нас еще не накопилось достаточно тем для беседы».





*Скромность – помеха на пути возможного

Но я все еще не мог поверить в то, что у него, так же, как и у меня, совершенно не было друзей. И у меня-то определенно были на то причины. С какой стати я должен был мириться с неуместной болтовней какого-нибудь малого? Люди невежественны, поверхностны, ограничены и глупы. (Не говоря уже о том, что никто из них не в силах узнать подлинный талант, оказавшись рядом с ним. Никто.) Это бесспорно. Честно говоря, я бы очень желал, чтобы все они отошли в сторону и оставили меня в покое. (Собственно говоря, лишь несколько недель назад мой сосед по комнате потребовал, чтобы его перевели в другой дортуар. Мы оба испытали облегчение, когда он съехал, хотя признаюсь, что почувствовал себя слегка не в своей тарелке, когда этот малый, выйдя за порог, и последний раз оглянувшись на меня, любезно со мной распрощался).
И если принять это во внимание, то нет ничего удивительного в том, что мне никак не удавалось подыскать подходящего компаньона, и могу вас уверить, то этот факт ни в малейшей степени меня не расстраивал. Но Тревор был моей полной противоположностью – он был веселый, энергичный, общительный и обладал бесподобным (хоть и чуточку вызывающим) чувством юмора.
И как же случилось, что этот добродушный малый, сидящий напротив, оказался в том же положении, что и я?
Однако, в нем определенно было нечто своеобразное. Очевидно, что и мне не чужда эксцентричность, но к его любопытной натуре вряд ли подошло бы определение «эксцентрик». Оглядываясь назад, я бы сказал, что больше тут подошло бы слово «аномальный», ибо было впечатление, что в нем словно бы отсутствовал некий баланс, хотя , возможно, я еще не до конца в нем разобрался.
- Не пора ли нам уходить? – спросил Тревор через несколько минут, очевидно, испытывая, как и я что-то вроде клаустрофобии, когда это небольшое кафе стало наполняться посетителями.
- Давайте, - коротко ответил я, берясь за свои костыли. И мы вышли на улицу из этой душной атмосферы, наполненной ароматом духов, болтовней и звяканьем столовых приборов.
- Не хотите прогуляться? Или желаете вернуться к себе? Вообще-то … Разумно ли будет сильно напрягать больную ногу? – спросил он.
- Тревор, меня не заботит, что говорит об этом доктор. И я пока еще не намерен менять одну душную комнату на другую. Простите за банальность, но мне совсем не помешает немного свежего воздуха… даже если его и не слишком много в этом городе.
- Великолепно! – улыбнулся Тревор, закидывая трость себе на плечо.

@темы: университет, Шерлок Холмс, Виктор Тревор

15:51 

Фотографии из "Секрета"

14:53 

Сегодня мы говорили с oscary о Шекспире и о том, что не всегда легко читать пьесы.
А я при этом вспомнила, что когда ходила на подготовительные курсы в иняз, то познакомилась там с удивительной девушкой. В моем окружении прежде таких не бывало. Ну, естественно, она знала английский и уже тогда чтала его запросто в метро, но кроме него она знала еще и французский. Я тогда по самоучителю тоже пробовала изучать его и у нас нашлось немало общих тем для разговоров. Но кроме этого она была очень романтично настроенной девушкой, как и я любила Дюма и сказала, что пишет что-то для себя. Нас еще больше сблизило, когда она увидела у меня тетрадь, где я тогда пыталась записывать свои первые фанфики по Холмсу. По-моему, это было совсем не ее, но , почувствовав, что я пойму ее творческие порывы, она дала мне почитать свою пьесу(!) в стихах, которую написала, как она мне сказала под влиянием Гюго. Я, честно говоря, до этого знала только про "Отверженных" да "Собор Парижской богоматери". И вот уже под ее влиянием я прочитала пьесы Гюго. Романтические, с прекрасным советским переводом. Больше всего любила "Рюи Блаза", всегда представляя Жана Марэ, игравшего в одноименном фильме.



Здесь печальная концовка, которую одно время я помнила чуть ли не наизусть


"Рюи Блаз:

Мне имя - Рюи Блаз.

Королева:
(обнимая его)

Да, Рюи Блаз, да, да... Но заклинаю вас -
Ведь это был не яд, скажите?

Рюи Блаз:

Яд. Смертельный.
Но в сердце радости я полон беспредельной.
(Держа королеву в объятиях и подняв глаза к небу.)
О, допусти, господь, во благости твоей,
Чтобы монархиню благословил лакей!
(Королеве.)
Ты сердцу бедному дарила утоленье:
При жизни - свет любви, в час смерти - сожаленье.

Королева:

Он отравился! Яд! Ах! Здесь вина моя.
А я люблю его! Когда б простила я?

Рюи Блаз:
(слабея)

Я б так же поступил.

(Голос у него становится глуше.)
Королева держит его в своих объятиях.

Жить было невозможно...
(Указывая ей на дверь.)
Все будет тайною: ты выйдешь осторожно.
Прости и помни лишь, что умер я любя...
Прости!
( Падает.)

Королева:
(бросаясь к нему)

О Рюи Блаз!

Рюи Блаз:
(перед смертью, когда королева произносит его имя,
на мгновение приходит в себя)

Благодарю тебя!"

@темы: цитаты, про меня

09:41 

Еще немного находок с фейсбука

Про первую фотку никакой информации



Из архива Линды



Судя по всему из "Секрета"








@темы: Джереми Бретт

13:39 

Nattie-K, добро пожаловать!


Вас привел ко мне Холмс? Или Джереми Бретт?

Прошу прощения, что не сразу узнала о том, что вы на меня подписались. Какие-то катаклизмы на странице.

Проходите, располагайтесь и чувствуйте себя, как дома!

@темы: ПЧ

17:57 

Детство Холмса по Баринг Гоулду

Итак, как обещала. И для начала скажу, что точно пастиш "Трещина в линзе" писался по Баринг Гоулду. Автор добавила Холмсу любовную историю и , видимо, психологические проблемы , а так у нее все идет по Баринг Гоулду, как по писанному.
По мне так, как будто один человек писал.
У Баринг Гоулда отец Холмса, бывший военный. Получив травму, выходит в отставку, и поскольку не так давно умирает его старший брат, то он наследует усадьбу Майкрофт в Северном Райдинге, в Йоркшире. Ради интереса следует отметить, что его старший брат умирает после падения с лошади.
И, как написано, став владельцем поместья, Сайгер Холмс тут же сделал две вещи. Во-первых, отпустил бороду, во-вторых, решил найти жену. Ею стала Вайолет Шерринфорд, мать которой была сестрой Эмиля-Жана-Ораса Верне, выдающегося французского художника.
Далее Баринг Гоулд говорит, что никаких портретов Сайгера Холмса не сохранилось, но известно, что он был удивительно похож на своего племянника Джорджа Эдварда Челленджера , таким образом Баринг Гоулд присоединил к семье Холмс еще одного героя Конан Дойла, героя его романа"Потерянный мир". Вот его описание:

"Больше всего поражали его размеры. Размеры и величественная осанка. Такой огромной головы мне в жизни не приходилось видеть. Если б я осмелился примерить его цилиндр, то, наверно, ушел бы в него по самые плечи. Лицо и борода профессора невольно вызывали в уме представление об ассирийских быках. Лицо большое, мясистое, борода квадратная, иссиня-черная, волной спадающая на грудь. Необычное впечатление производили и волосы — длинная прядь, словно приклеенная, лежала на его высоком, крутом лбу. Ясные серо-голубые глаза бросили на меня критический, властный взгляд из-под мохнатых черных бровей. Я увидел широчайшие плечи, могучую грудь колесом и две огромные руки, густо заросшие длинными черными волосами. Если прибавить ко всему этому раскатисто-рыкающий, громоподобный голос, то вы поймете, каково было мое первое впечатление от встречи со знаменитым профессором Челленджером."

Сайгер Холмс женился на Вайолет Шерринфорд 7 мая 1844 года. Их первенец Шерринфорд родился в 1845 году. Второй сын, Майкрофт, появился на свет в 1847 году, а третий сын, Шерлок, семь лет спустя. Полное имя мальчика было Уильям Шерлок Скотт Холмс .
Сайгер Холмс обладал пытливым умом, и вскоре ему стало скучно в уединенном поместье. И в июле 1855 года вся семья отправилась в путешествие на пароходе "Лердо". Они держали путь в Бордо. Оттуда они напаправились в По, где провели зиму. Семья пребывала там до мая 1858 года, пока Шерлоку не исполнилось четыре года. Затем Холмсы направились в Монпелье, где жили родственники миссис Холмс.
Затем семья была вынуждена вернуться в Англию в связи с тяжелой болезнью отца Вайолет. После его кончины его зять повез семью в Роттердам.
Путешествия по Континенту были в то время делом обычным. Еще не наступила эра великих войн, и семья Холмс смело путешествовала по Европе. Дармштадт, Карлсруэ, Штутгарт, Мангейм, Мюнхен, Гейдельберг - их экипаж в любую погоду колесил по самым плохим дорогам ,проезжая тысячи километров .
Они посетили Италию, побывали в Тироле и в Зальцбуге, съездили в Вену, а оттуда в Дрезден.
Путешествие Холмсов продолжалось почти четыре года и оказало большое влияние на молодого Шерлока Холмса. Чуждый обычным мальчишеским интересам, всегда в обществе братьев и родителей, каждый из который был на свой особый лад поклонником изящного и прекрасного - все это произвело воздействие на формирование его характера.
В 1864 году семья Холмс покинула Германию и вернулась на родину.
Сайгер Холмс снял дом в Кеннингтоне. У него были довольно твердые взгляды на образование, которое должны получить его сыновья. Шерринфорд должен был немедленно поступить в Оксфорд. Как старший брат, он, конечно же, унаследует йоркширское имение. Майкрофт, по мнению отца, прекрасно сможет проверять отчетность в одном из госдепартаментов. И ему также следует поступить в Оксфорд, когда ему исполнится восемнадцать. Шерлок, решил Сайгер Холмс, станет инженером. А пока отправил сына в школу-интернат.
В этот период молодой Шерлок знакомится с Шерманом, чучельщиком с Пинчин Лейн. В его лавке он проводит много времени, задавая множество вопросов о птицах и животных.
Зимой 1865-66 года Шерлок был болен и много времени проводил в спальне. Когда он уже поправлялся, отец вручил ему книгу Уинвуда Рида "Мученичество человека" и она произвела на молодого Холмса довольно тягостное впечатление.
После выздоровления родители увозят Шерлока в Йоркшир. В течение года он посещает там местную среднюю школу.
Зимой 1867-68 г. здоровье мальчика ухудшилось и родители вновь везут его в Лондон проконсультироваться с выдающимся врачом сэром Джеймсом Смитом. Тот вынес вердикт, что у мальчика хрупкое здоровье . Его забрали из школы и по совету врача в сентябре 1868 года чета Холмсов вместе с младшим сыном отплывают из Плимута в Сен-Мало. В октябре они прибыли в По.
Чтобы укрепить здоровье сына, Сайгер Холмс сам начал заниматься с ним боксом. И параллельно Шерлок посещает самую знаменитую фехтовальную школу в Европе.
К весне 1871 года семья возвращается в Англию. Холмс-старший полон решимости сделать из Шерлока инженера. С этой целью он нанимает для него летом 1872 года весьма необыкновенного преподавателя. Им оказывается профессор Джеймс Мориарти.
Но между ним и его учеником мгновенно вспыхивает антипатия. Профессор ничему не смог научить мальчика и вскоре он покидает поместье.
А в октябре 1872 года Шелок Холмс, так же, как его братья, поступает в Оксфордский Университет

@темы: Баринг Гоулд, Шерлок Холмс, детство

Приют спокойствия, трудов и вдохновенья

главная