Записи с темой: перевод (список заголовков)
21:39 

Грехи отца 1-5 глава

Это надо же было не дочитать фанфик до конца, польститься на интересную для себя тему детства, да еще на присутствие там же Уотсона... В результате вечер прошел в стрессе.
Я вроде обещала, что будет этот фик, и раз обещала, то выложу то, что перевела. Оно наверное, покажется очень интересным и завлекательным, но все это мнимое. Я почти сердита на автора, хотя, по-моему, у него есть и очень хорошие вещи.
Во-первых, с хронологией у него еще хуже, чем у Уотсона. Он даже сам не помнит, что за чем у него следует (по приведенным мной главам этого вроде не видно)
Во-вторых, фик ужасно депрессивный. Если вам покажутся грустными эти пять глав, то учтите, что они просто верх позитива по сравнению с тем, что будет дальше. Я, правда, рада, что я хоть и поздно, но решила пробежать глазами, что там потом. А там просто чернота и конец гораздо хуже, чем в Каноне. В очередной раз самой захотелось переписать то, что здесь написано.
И, в третьих, автор задает вопросы, акцентирует на чем-то внимание, но тут же переключается на другое. С логикой очень плохо. И, типа, на стене висит ружье и даже не одно, но ни одно не стреляет, а стреляет никому не видная пушка. Вот...
Выпустила пар. Давно фик не вызывал таких эмоций. Наверное, я, правда, очень Его люблю...

Но приведенные ниже пять глав, в принципе, неплохие, так что вот. Переводить дальше выше моих сил)

Грехи отца

Глава 1

21 июня 1863 года, Метлок Холл, Девоншир



Маленький мальчик свернулся калачиком на руках брата, его ужасно худенькое тело красноречиво говорило о том, что о нем плохо заботились и жестоко с ним обращались. Сквозь тело, покрытое ссадинами и синяками, проступали кости, воспаленные шрамы резко выделялись на почти прозрачной бледной коже. Майкрофт провел рукой по шраму на спине, и ему стало нехорошо, когда он понял, что это след от кнута, но даже ужасный вид поврежденного тела брата не смог приготовить его к той боли, что он увидел в его глазах и к состоянию его духа. Он очень бы желал не видеть ничего подобного, и он вновь стал укачивать мальчика, осторожно проводя пальцами по его ранам, точно исцеляя их своим прикосновением.
- Ты оставил меня, - нарушил мальчик это ужасное молчание, его слова были подобны соли, просыпанной на открытую рану. Но его брату разбили сердце не эти слова, а то, как они были сказаны. Его фраза была констатацией факта, и она не таила в себе никакого злого намека, просто покорность судьбе. Девятилетнему мальчику, наделенному острым умом не потребовалось много времени, чтобы понять, какова его участь и его философия была основана на мучительном жизненном опыте: все, кого он любил, оставляли его; такова была его судьба. Он не роптал на нее за столь суровый жребий; в конце концов, как ему ежедневно напоминал отец, «все это он заслужил». Нет, он не расстраивался и не был сердит на этого юношу, который так долго был вдали от него; его слова были словами ученого, чья гипотеза нашла свое подтверждение – ничего больше. Он стал бесстрастным наблюдателем своего собственного несчастья и наблюдал за ним почти без недовольства.
Майкрофт со злостью смахнул слезы и, сняв свой школьный пиджак, накинул его на худощавую фигурку, которую обнимал. «Ты поедешь со мной.» Если мальчика и удивила такая перемена в судьбе, то он никак не показал это. Его серые глаза оставались холодными, сдержанными … пустыми… и даже когда он поднял его и взял на руки, Майкрофт не смог выдержать этот взгляд. Пока он не смотрел в эти глаза, то помнил брата ребенком, таким, каким он был раньше – счастливым, беззаботным, невинным – до того, как он уехал в школу, до того, как предоставил его судьбе и их отцу. Если он заглянет в их ледяные глубины сейчас, он знал, что утонет в них и ему не будет спасения.


Глава 2

Из дневника доктора медицины, Джона Уотсона,
от 2 сентября 1884 года.


Я не знаю, почему я был так удивлен, узнав, что у него был брат. Конечно, он избегал разговоров о своем прошлом, но, по правде говоря, я был скрытен в этих делах не менее, чем он. И , тем не менее, я был поражен, когда Холмс неожиданно заговорил о неизвестном мне до сей поры брате. Возможно, я не мог в это поверить потому, что мне казалось невероятным, что такой экстраординарный человек, каким был Шерлок Холмс, был в то же время обычным человеком и мог иметь братьев; не знаю, пришел бы я в большее замешательство, если бы узнал, что мой друг вылупился из яйца, подобно птице.
Теперь я сидел в богато обставленной комнате дома, в котором располагался самый странный клуб Лондона, клуб «Диоген», в котором были запрещены все разговоры; боже да ведь это абсурд! Я мог бы размышлять об этом странном месте целую вечность, и несомненно, так бы и сделал, если бы ,находясь в состоянии благоговейного изумления, мог думать о чем-то, кроме сцены, разыгрываемой передо мной обоими братьями. Стоя в проеме окна два этих человека – настолько отличающиеся друг от друга по комплекции и манере поведения, насколько только могут два брата – обсуждали отличительные черты людей, стоявших под окнами этого кабинета с энтузиазмом этнологов на чужеземном острове.
Не то, чтобы меня совсем не поражало это всемогущество моего друга, но я , по крайней мере, привык к нему, после того, как он множество раз в моем присутствии заглядывал в чьи-то судьбы, но когда они оба делали это… Все, что я мог, это лишь стараться держать прикрытым свой рот. Это странным образом напомнило мне о наблюдении за игрой в теннис, когда я постоянно поворачивал голову то налево, то направо, от одного из братьев к другому –
- Бывший военный, как я погляжу, - сделал первую подачу мой друг.
- И очень недавно оставивший службу, - с лета подхватил его удар Майкрофт, и так это продолжалось, пока Шерлок не парировал:
-Но имеет ребенка.
Взгляд старшего Холмса сверкнул и он ответил:
- Детей, мой мальчик, детей.
Я поморщился, болея за своего друга: преимущество было на стороне Майкрофта.
- Постойте, - сказал я, разгоняя своим смехом повисшее в комнате напряжение, причиной которого был этот дух соперничества, - для меня это многовато.
Головы обоих повернулись ко мне и, хотя оба брата еще несколько минут показывали, насколько я неумел в искусстве построения выводов, я почувствовал облегчение от того, что их внимание переключилось на меня и уже больше не сосредоточено друг на друге. Каким бы не был я профаном в дедукции, я прекрасно осознавал напряжение в отношениях между двумя этими людьми. Может быть, я и не смог бы определить, что этот прохожий под окном – вдовый офицер и отец двоих детей, но я точно мог сказать, что мой друг, находящийся в этой комнате, напряжен, как струна на его скрипке. В одном своем наблюдении Майкрофт оказался неправ; когда он утверждал, что это окно является прекрасным наблюдательным пунктом для изучения людей , он смотрел на людей не с той стороны окна, с какой бы должен.
Вскоре к нам присоединился мистер Мелас, и так начался «Случай с переводчиком», но это , дорогой читатель, совсем другая история. Пока мой друг и его брат рассматривали свидетеля и подвергали его перекрестному допросу, а я, казалось бы, усердно делал записи, про себя я как раз использовал методы Холмса, чтобы собрать совсем другие данные. Несколько раз я замечал, что в минуту возбуждения Майкрофт протягивал руку, словно желая коснуться брата, но каждый раз, когда он делал это, в дело вмешивалась рациональная сторона его натуры, и он переключался на что-то иное: например, наливал себе шерри и потом пил его. Я также заметил напряжение в каждой черточке лица его брата каждый раз, когда Майкрофт приближался к нему, и расслабление, когда брат от него удалялся. Обычный наблюдатель мог бы и не заметить такое волнение – смею заметить, что мистер Мелас ничего такого не увидел – но нельзя провести годы в обществе человека и не заметить его терзаний, даже если этот человек такой мастер по части маскировки, как Шерлок Холмс.
Вскоре наш разговор подошел к концу, и этот греческий джентльмен в крайнем волнении ушел домой. Я закончил вести записи и потянулся, а Майкрофт сунул руку в карман за серебряной табакеркой. Как только Шерлок увидел ее, он впился в нее глазами и потом взглянул на Майкрофта с выражением, которому я даже не берусь подобрать название.
- Табакерка отца, - сказал он.
Его тон был спокойным и не выдавал никаких чувств, однако, Майкрофт побледнел , пряча табакерку назад с выражением лица, которое неожиданно очень напомнило мне лицо его брата, когда я заставал его со шприцем в руках. Но как могло уличение в любви к нюхательному табаку, которое бледнело в сравнении с некоторыми из пороков Шерлока, заставить старшего Холмса почувствовать себя столь некомфортно? Сказав несколько заключительных слов по этому делу, мой друг встал и направился к двери, я попрощался и последовал за ним.
И лишь выйдя в коридор, я понял еще одну часть этой головоломки, которая не давала мне покоя с той минуты, как я увидел братьев вместе. Ни разу, за все время нашей встречи, Майкрофт Холмс не посмотрел брату в глаза.


Глава 3

На обратном пути из клуба домой Холмс говорил мало, а когда мы вошли в дом, то не произнес уже больше ни слова. Многие годы, наблюдая за своим другом, я, конечно, привык к длительным периодам, когда Холмс уходил вглубь себя, и я знал, что лучше не беспокоить его, когда он погружен в свои мысли. Полагая, что Холмс, вероятно, некоторое время будет размышлять над новым делом, я взял книгу и начал читать, предоставив лучшего в мире, а точнее, единственного частного детектива-консультанта его собственным мыслям. Однако, прошло не так много времени и я заметил, что что-то не так.
По натуре Холмс отнюдь не апатичен, и периоды бездействия обычно приводят к появлению хандры у этого крайне энергичного и загадочного человека, чье тело и ум нуждались в постоянном стимулировании. Не могу припомнить случая, когда я видел бы моего друга абсолютно неподвижным; когда он распутывает какую-нибудь загадку можно почти увидеть, как вращаются колесики его живого ума, в те минуты, когда он размышляет над делом, его элегантные руки, кажется, и сами разрешают замысловатые ребусы, когда он вертит в них трубку или когда его тонкие пальцы выстукивают какую-то неизвестную мелодию. Даже во время своих мрачных настроений, которые неизменно сопровождают времена бездействия, апатичность была неотделима от неутомимости и обычно являлась лишь следствием употребления искусственных стимуляторов. Однако теперь он сидел совершенно неподвижно, глядя невидящим взором на остывшую каминную решетку.
Я отложил свою книгу, захлопнув ее с совершенно излишней горячностью, чтобы вызвать хоть какую-то реакцию. Он и глазом не моргнул. Нахмурившись, я встал и подошел к его креслу. Он не пошевелился.
- Холмс? – мягко окликнул я, и мое беспокойство невольно прозвучало в тоне моего голоса.
Казалось, он не слышит меня, и я нахмурился. Теперь я уже всерьез забеспокоился о его состоянии, и, встав прямо перед ним, крепко ухватил его за плечи; и я мог ожидать любой реакции, но только не такой, какая последовала за этим.
Почувствовав мое прикосновение, Холмс сильно вздрогнул, и оторвал свой взгляд от каминной решетки. Я был встревожен тем, что увидел в этих серых глазах – обычно таких спокойных и бесстрастных – теперь они были наполнены целым сонмом эмоций, среди которых я явно разглядел страх.
- Холмс, это я, Уотсон.
Я осознал, испытывая почти столь же сильный испуг, что он нуждался в этом подтверждении, ибо в эту минуту он не представлял, кто перед ним стоит. Мало-помалу испуг во взгляде рассеялся, и его лицо прояснилось.
- Дорогой друг… - обратился он ко мне слабым голосом и самым странным тоном, какой я когда-либо от него слышал. Я убрал руки с его плеч, и было заметно, что его все еще трясло, потом он поднялся и вышел из комнаты. Не оглянувшись, Холмс захлопнул за собой дверь своей спальни.

Глава 4

6 января 1858 года, Метлок-холл, Девоншир


Увидев свою няню, Шерлок так и просиял и захлопал в ладоши, прыгая от радости.
- Ты испекла мне пирог!
На какую-то минуту глаза Матильды широко распахнулись от удивления, но она быстро пришла в себя.
- Как ты узнал об этом? – добродушно спросила она, одарив своего юного питомца снисходительной улыбкой. Проницательный малыш широко ей улыбнулся и, опустившись на колени, стал объяснять.
- Ты раскраснелась, словно была на солнышке, но ведь идет снег и ты не смогла бы так согреться, будучи на улице. И ты не разжигала огонь в камине, тогда ты была бы вся в саже, так что должно быть, ты наклонялась над духовкой.
Мальчик сел на корточки и сложил домиком пальцы обеих рук, как всегда делал, когда о чем-то задумывался, и его серые глаза засияли, когда он пришел еще к одному выводу.
- И еще на тебе фартук. Твоя прическа сбилась из-за ленты, которой ты подвязывала волосы, и подол твоего платья весь помят от того, что ты приподнимала его, чтоб не запачкать. – Он вновь внимательно вгляделся в нее, его пронзительный взгляд словно вбирал в себя все мельчайшие подробности. – И твои ногти! – радостно воскликнул он, наконец, - у тебя под ногтями осталось тесто!
Матильда вновь улыбнулась ему.
- Ничего-то от тебя не скроешь, да?
Добрая женщина распахнула мальчику объятия, и он тут же обнял ее в ответ.
- С днем рожденья, Локи! – выдохнула она в его растрепанные волосы.
Шерлок улыбнулся и прижался к ней еще ближе; он всегда был ласковым ребенком и пользовался случаем, когда ему дозволялось таковым быть; когда рядом не было отца с его тростью. Мягко принуждая его подняться, няня подтолкнула его к небольшой стопке коробок и свертков; лицо мальчика осветилось радостью.
- Это все мне? – спросил он. Она кивнула.
Малыш бросился к своим подаркам, как поступил бы на его месте любой четырехлетний мальчик, но остановился, услышав торопливые шаги, приближавшиеся к детской. Внимательно прислушавшись, он решил, что они принадлежали его брату Майкрофту, они были слишком уверенными для служанок, слишком быстрыми для дворецкого и слишком… нет, они точно не принадлежали его отцу, в этом он был уверен. Минуту спустя он получил подтверждение своей правоты, когда из-за двери выглянула темноволосая голова его брата. Шерлок улыбнулся, но улыбка тут же потухла, когда он увидел страх на лице старшего брата.
Майкофт бросился к Матильде, которая тут же встревожилась.
- В чем дело? – обеспокоенно спросила она.
- Он здесь, - запыхавшись, произнес Майкрофт, - он только что вернулся, практически свалился с лошади. Он снова пьян, - в голосе одиннадцатилетнего мальчика явно слышалось отвращение.
Услышав это, Шерлок не смог сдержать тихий стон; как бы мал он не был, он не мог не понять, что значили слова брата.
- Быстрее, - воскликнула Матильда и постаралась придать Шерлоку более презентабельный вид, пригладив его волосы и поправив воротник. Было заметно, что мальчик дрожал от страха, когда встал рядом со старшим братом на военный манер; Майкрофт сжал его плечо, но большего сделать не посмел, ибо резкие звуки, доносившиеся из коридора указывали на приближение их отца. Матильда встала перед детьми, к которым относилась как к своим собственным, ее лицо не выдавало ни одну из тех бурных эмоций, что бурлили у нее внутри.
Уильям Скотт Холмс был подполковником Северного Девонширского пехотного батальона и он всегда носил свои знаки отличия с гордостью даже тогда, когда бил своего младшего сына; который теперь съеживался от страха при одном виде этих отличий, когда видел их. И в такие моменты юному Шерлоку некуда было бежать, и он стоял в детской, отчаянно пытаясь остановить дрожь в ногах. Холмс-старший, одетый в военную форму, стоял, расставив ноги и постукивая по ладони своим кнутом; такая демонстрация превосходства явно была чрезмерной, если учесть, что его оппонент едва ли был выше его колен.
Что ж, этот офицер представлял прекрасный образчик англичанина; стоя, вот как сейчас, он был шести футов ростом и представлял собой сплошную массу мускулов и мышц, у него были блестящие черные волосы, а серые глаза светились не имеющими себе равных умом и жестокостью. И эти глаза увидели перед собой пару точно таких же серых глаз, и злобно сверкнув, они дали пищу невинному страху, который он там обнаружил. Он сильно ударил кнутом по дубовому полу, заставив вздрогнуть от страха тех троих невинных существ, что стояли перед ним.
- Уильям, подойди, - этот жестокий человек был единственным, кто обращался к младшему Холмсу по этому официальному имени и поэтому мальчик ненавидел его. Содрогнувшись столько же от страха, сколь и от отвращения, которое только мог чувствовать столь маленький мальчик, Шерлок сделал несколько смелых шагов вперед.
Слегка склонив голову, так что были видны лишь его густые черные волосы и тонкая шея, мальчик тут же пожалел о своем решении не встречаться с отцом взглядом. Конечно, если б его серые глаза встретились взглядом с глазами «хозяина поместья», то тот быстро наказал бы мальчика за дерзость, но эта склоненная поза была знаком слабости, а быть слабым тут не дозволялось. Шерлок услышал удар прежде, чем почувствовал его, и еле слышно вскрикнув, упал, ибо колени его подогнулись под ударом кнута.
- Встань!
Мальчик подчинился приказу, безуспешно пытаясь скрыть слезы, Холмс-старший увидел его увлажнившиеся глаза и воспользовался случаем помучить столь ненавидимый им плод его чресел.
- Почему ты плачешь? – его голос был лишь чуть громче шепота, этого было вполне достаточно, ибо в комнате стола мертвая тишина.
- Я н-не знаю, сэр.
Майкрофт поморщился, услышав, как запнулся его брат, и закрыл глаза, не желая видеть то, что должно было случиться и, будучи не в состоянии это прекратить.
- Ты не знаешь? – в тихом голосе подполковника звучал триумф, и он воплотил его в действие, снова сбив с ног младшего сына. – Так я скажу тебе, почему ты плачешь. Ты плачешь потому, что ты жалкий и слабый мальчишка и как таковой, ты не сын мне. Слабость это грех. А грех должен быть наказан.
При всем множестве его недостатков и пороков никто бы не смог обвинить Уильяма Скотта Холмса в том, что он не умел держать слова. Он пообещал мальчику наказание и привел его в исполнение, когда сжег на глазах у сына все его подарки; тени от языков пламени метались по резким чертам его лица и отражались в его глазах – это был единственный источник тепла, который можно было в них увидеть.

Глава 5

Из дневника доктора медицины Джона Х. Уотсона
3 сентября 1884 года


Четыре часа утра застали меня у постели моего дорогого друга, в то время как он, вскрикивая, сражался с какими-то своими внутренними демонами, напавшими на него.
- Холмс! Холмс, ради Бога, проснитесь! – я схватил его за плечи и пытался заставить услышать мой голос.
Мои попытки вырвать его из-под власти ночных кошмаров оказались столь ж бесплодными, сколь и болезненными для меня, так как, отмахиваясь руками, он нанес мне несколько ударов. Он был покрыт испариной и дрожал, словно в лихорадке, даже во время этой борьбы с невидимым противником.
Его ужасные крики, должно быть, вскоре разбудили и нашу дорогую хозяйку, ибо вскоре я почувствовал, что она встревожено стоит у меня за спиной.
- Миссис Хадсон, не могли бы вы принести мне немного бренди? – попросил я, чтобы как-то занять ее обеспокоенный ум.
К моему облегчению, Холмс, кажется, пошевелился, но я не отпускал его.
- Тихо, тихо, - сказал я, смягчая голос, когда дрогнули его веки.
При тусклом свете лампы я узнал этот его взгляд, исполненный испуганного смущения, потому что уже видел его на лице Холмса накануне днем, но теперь я был поражен ничуть не менее, чем прежде.
Вскоре к моему огромному облегчению Холмс начал приходить в себя. Я без слов протянул ему стакан бренди, и он взял его дрожащей рукой; легкий румянец окрасил его побледневшее лицо. Я отвернулся, зная, что моему гордому другу нужно некоторое время, чтобы собраться с силами.
- Уйдите.
Я с удивлением повернулся к дрожащей фигуре этого человека, который прошептал эти слова с удивительной сдержанностью. Он еще на один тон повысил голос, и из его охрипшей гортани снова вырвалось уже намного громче:
- Уходите!
Печально вздохнув, я склонил голову и сделал, как мне было сказано.
Хотя я был ошеломлен его словами, но не потому , что счел его бессердечным – совсем напротив, я давно уже прекратил считать знаменитого сыщика всего лишь бесчувственным рационалистом. То, с какой силой он хотел, чтобы я не видел его слабым, говорило о великом и страдающем сердце, которое боялось, что будет разбито. Мне было больно, что он не доверял мне настолько, чтобы позволить увидеть его в таком состоянии, видимо считая, что я не смогу остаться после этого его верным другом и компаньоном, которым я всегда был, есть и буду. Если б только я мог заставить его понять это, думал я, мрачно опускаясь в свое кресло и глядя, как солнце окрашивает небо в блеклые оттенки пурпурного и желтого, которые пытались одержать верх над водянисто голубым цветом ночи.
Я был так погружен в собственные мысли, что не заметил присутствия Холмса, пока он не заговорил своим мрачным тоном, от которого у меня мурашки побежали по спине.
-О, эти завтра, завтра, завтра... День ото дня они вползают к нам незаметно через поры бытия. И получается, что наши все вчера на то лишь и пригодны только, чтоб освещать к могиле путь для дураков. О, угасай, короткая свеча. Жизнь - только тень бродячая, она - актер несчастный, которому отмерен краткий срок носиться или шествовать на сцене, но вот уж больше не слыхать его. Она - история, что рассказал дурак, наполненная яростью и шумом, которая не значит ничего.
Я сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться, прежде, чем поднять на него взгляд.
Холмс смотрел прямо перед собой, словно его романтическая импровизация была обращена к рассвету; казалось, ему было совершенно безразлично, какой эффект возымели его слова на меня или что я вообще его слышал. Дело не только в том, что этот, порой до фанатизма преданный науке человек неожиданно начал декламировать Шекспира – хотя само по себе это было достаточно шокирующим – но мне слишком хорошо было известно подлинное значение этой речи Макбета, и этот ее скрытый смысл до смерти напугал меня. Мне хорошо были известны мрачные минуты, бывавшие у Холмса, и я научился справляться с этими тяжелыми в психологическом плане периодами, но никогда прежде я не видел его таким… таким сокрушенным и, что хуже всего, я хоть убей, не мог вообразить, по какой причине; в конце концов, у нас было дело, тогда откуда меланхолия?
- Мой дорогой Холмс… - я начал вставать с кресла, не уверенный в том, что сказать, но зная, что должен что-то сделать, чтобы перекинуть мост через эту ужасную и непостижимую пропасть, которая возникла в тот день между нами.
Он поднял руку, и свет из окна упал на его лицо, осветив короткую улыбку, которую вполне можно было принять за гримасу.
- Не… - он сделал паузу, - не беспокойтесь обо мне, мой дорогой друг.
Я вздохнул про себя и покачал головой, приходя в отчаяние от непостижимой натуры человека, которого я почитал превыше всех других.
Тем не менее, я сидел в своем кресле, а он - в своем, словно между нами ничего не произошло; наступившая тишина теперь была достаточно комфортной, лишенной былого напряжения, и нарушена она была размышлениями Холмса о новом деле, а не о тщете земного существования. И я впрямь теперь начинаю думать, что вышеизложенные события были вымыслом усталого и напряженного воображения, ибо после наступления утра все было таким, как должно. И, кстати говоря, остаток дня был довольно продуктивным, результаты наших усилий были записаны мной для публикации, как еще один пример того, на что был способен мой дорогой друг, Шерлок Холмс.

@темы: фанфик, перевод, детство, Шерлок Холмс, Майкрофт Холмс

22:10 

Не так давно мы с oscary обсуждали мистическую сторону "Собаки Баскервилей", которая нашла отражение в режиссерском сценарии Игоря Масленникова. Это было вот здесь

oscary.diary.ru/p214829305.htm

Чтоб ковать железо пока горячо, выкладываю перевод маленького фанфика на ту же тему

Вторая собака
(письмо)


Майкрофту Холмсу

Клуб «Диоген»

Пэлл-Мэлл, 15

Лондон

Пишу тебе тайно, зная, что если я поведаю эту информацию своему другу, все может стать известно самой широкой публике. Не могу сказать, что я не доверяю доктору, только вот в один прекрасный момент он может ненароком обнаружить, что причиной всех загадочных событий является именно то, что видел я, а не то, что значится в его записях. И хотя я уверен, что его рассказ очень точно отражает все, что связано с расследованием дела Баскервиля, он не может дать объяснение всему, что происходит на болотах.
Как тебе известно, после моего визита к тебе я поехал в Кумби-Тресси, а оттуда – в деревушку Гримпен и направился к вересковой пустоши, окружающей Принстаунскую каторжную тюрьму. Гримпенская трясина – отнюдь не самая располагающая к себе местность из всех, где мне приходилось бывать, но доисторическая пещера, оснащенная надлежащим образом, оказалась просто идеальным уютным убежищем, в котором я , в основном, и занимался своим расследованием. Я не стану обременять тебя здесь деталями, скажу лишь, что эти болота именно такие, какими ты мог бы их себе представить: обширная безлюдная равнина меж пологих холмов с встречающимся кое-где кустарником и раскиданными тут и там участками болот.
Выслеживание убийцы сэра Чарльза Баскервиля подвигалось довольно успешно и мне удалось найти множество ведущих к нему нитей, когда однажды ночью я вышел из своей пещеры на болота, чтобы понаблюдать за ночной жизнью некоторых уединенных строений, надеясь узнать, где могла бы содержаться та призрачная собака, о которой я тебе говорил. И в ту ночь я как раз наткнулся на Селдена, каторжника, сбежавшего из Дартмурской тюрьмы.
Он укрывался среди огромных камней наверху высокой скалы. В руке у него был маленький фонарь, свет которого ясно указывал на то место, где он находился. Мне понадобилось понаблюдать за ним не более минуты, чтобы понять, что он посылает сигналы кому-то находящемуся в Баскервилль –холле. Я довольно долго лежал в своем укрытии, чтобы увидеть , как из боковой двери вышел какой-то человек со свертком в руках. Я решил, что это, видимо, дворецкий Бэрримор.
Пока я лежал среди камней наверху одного из холмов, наблюдая за Бэрримором, то заметил довольно странное зрелище. На довольно большом расстоянии от меня через болота двигался какой-то сияющий ореол. Сначала я подумал, что это просто болотный газ. Однако, по мере того, как я наблюдал за ним, эта светящаяся фигура быстро двинулась через равнину к Баскервиль-холлу. Вглядевшись в нее уже при помощи своего бинокля, я увидел, что это огромная собака с горящими глазами, по всему телу которой переливалось зеленоватое свечение. За всю свою жизнь мне не приходилось видеть ничего подобного. Могу еще добавить, что это существо по всем своим приметам соответствовало описанию чудовища из рассказов местных фермеров и пастухов. И было очень похоже на то, что было описано в легенде рода Баскервилей.
А потом произошло нечто еще более странное. Когда Бэрримор проходил в менее, чем двадцати ярдах от этого существа, оно не напало на него. Собака легла наземь, как обычный пес, и стала наблюдать так же, как это делал я. Полагаю, Бэрримор не заметил ее из-за небольшого обнажения горной породы, за которым лежало это создание. Когда он пошел тем же путем назад, к Баскервиль-холлу , собака вновь дала ему спокойно пройти. И только после того, как дворецкий закрыл за собой дверь, эта собака вскочила на большой камень и громко завыла. Затем спрыгнула с него и с поразительной скоростью метнулась через болота в сторону Меррипит-хауса. Я быстро потерял ее из вида среди изгибов холмов и тумана, который, казалось, вздымался прямо из земли, там, где она пробегала.
Увидев подобное явление, я почувствовал настоятельную потребность в бренди и тут же сделал несколько глотков. Майкрофт, никогда мне не приходилось испытывать такого огромного облегчения, как в тот момент, когда это существо пропало из моего поля зрения. Как тебе известно, я отнюдь не суеверный человек, но я все же верю, что темные силы существуют. И в ту минуту я совсем не был убежден, что то создание, которое предстало перед моим взором, было обычной собакой из плоти и крови, которой каким-то образом придали облик, соответствующий образу собаки-призрака из древних легенд этого края.
На следующий день я вновь пошел в направлении Баскервиль-холла, предварительно удостоверившись, что за мной никто не наблюдает. На всякий случай я еще оделся как бродяга, чтобы не выдать себя, если вдруг случайно кого-нибудь встречу. Я сконцентрировал свои розыски на той территории, где, как мне показалось, предыдущей ночью сидела собака. Я ничего не нашел. Никаких следов. Оттуда я пошел тем же путем, каким накануне убегала собака; все безрезультатно. Даже на пружинистой почве холмов я должен был бы найти следы или уж хотя бы прорехи в траве или отпечатки на глине, в тех местах, где почва была обнажена. Я пришел в замешательство и, наконец, отказался от этих розысков, а вместо этого стал наблюдать за обитателями Меррипит-хауса.
Через несколько ночей я вновь вышел на болота и пошел к Баскервиль-холлу . Я видел, как Селден посылал свой сигнал, и ему на него ответили из одного из верхних окон. Однако, в эту ночь сигналы из Баскервиль-холла повторились. Это показалось мне странным, и я с интересом наблюдал, как после небольшой задержки , из главного входа вышли доктор Уотсон и сэр Генри. В эту ночь светящаяся фигура собаки вновь пересекла болотистую равнину и оказалась на том самом месте, откуда накануне она наблюдала за дворецким. Ты, конечно, понимаешь, что я не мог рисковать жизнями своего друга и моего клиента, поэтому я быстро помчался вдоль края горного хребта, не отводя глаз от этого странного существа. Это была весьма неприятная пробежка и меня крайне удивило, что я не получил никаких повреждений во время бега по столь ненадежной поверхности.
Я был приблизительно на полпути к этому чудовищу, когда вдруг услышал крик ярости и звук падающего камня. Позже я узнал, что Селден швырнул камнем в своих преследователей, а потом кинулся бежать по каменистой вершине холма. Он пробежал мимо меня, а я обернулся назад, чтобы убедиться, что мои друзья не пострадали. Боюсь, что охваченный беспокойством, в спешке я позволил луне светить мне в спину, и Уотсон увидел меня. Поняв свою ошибку, пригнувшись, я укрылся за камнем. И в эту минуту услышал собачий лай. Однако, обернувшись, я увидел, что светящееся существо стояло, подняв нос вверх, словно что-то унюхав. Я огляделся и на расстоянии увидел еще одну собаку. Она тоже светилась, но не так ярко, как первая. Она была не столь огромной, и я не испытывал такого смятения, как тогда, когда первый раз увидел это загадочное существо. Теперь встал новый вопрос. На болотах было две чудовищные собаки? Поскольку я видел в тот момент двух собак, то ответ очевиден. Но почему две?
Необходимо было завершить дело, пока не произошло еще одно убийство, поэтому я решил заняться второй собакой. Как мне удалось узнать и как будет ясно из отчета доктора Уотсона, вторая собака явно была существом из плоти и крови. Жалкая бездомная псина превратилась в ужасного дьявольского пса исключительно благодаря жестокому уму довольно хитрого и безжалостного человека. Стэплтон (его подлинное имя было Роберт Баскервиль, но я и впредь, чтобы избежать путаницы, буду называть его этим подложным именем) дорого заплатил за свои преступления. И меня чрезвычайно волнует то, каким на самом деле был его конец.
Я все изложу тебе подробно при встрече. Пока же сообщу лишь, что мною был разработан план, и мы действовали в соответствии с ним. Все чуть было не кончилось трагедией, но сэр Генри благополучно пережил свое столкновение с собакой Стэплтона в значительной степени благодаря смелости и меткости Уотсона.
К тому времени, когда мы вернулись в Меррипит-хаус, Стэплтон бежал. Мы с Уотсоном смогли проследить его путь до Гримпенской трясины и совсем немного по ней. Трясина – не подходящее место для прогулок, мой дорогой Майкрофт. Сказать, что там предательски ненадежная почва, все равно, что ничего не сказать. Потому на следующий день жена Стэплтона, называвшаяся до этого его сестрой , повела нас к тому самому месту, где он держал собаку, это был заброшенный рудник.
Могу с уверенностью сказать, что ни Уотсон, ни миссис Стэплотн не увидели на земле следов этого человека. Учитывая все обстоятельства, я сам был в затруднении и не мог собрать вместе куски головоломки. Я не нашел ни свежих собачьих следов, ни каких либо других, кроме следов Стэплтона. Они шли по кругу и были хаотичны, словно бы он не был уверен в том, что его преследуют и с какой стороны. Там были смазанные следы, словно бы ему пришлось отступать или даже пятиться назад. И еще был большой отпечаток, где он , должно быть , упал на землю, к которой его потом еще и придавил какой-то большой вес в районе его груди.
Я увел оттуда Уотсона так быстро, как только смог. В Индии ему приходилось охотиться, и навыки читать следы у него выше среднего уровня, хотя он никогда в этом не признается. Я не мог пойти на риск, чтобы он узнал то, что знаю я.
Майкрофт, ты должен послать парочку своих альгвасилов в Дартмур. И, если это в пределах твоих возможностей, как можно скорее убеди проницательнейшего мистера Флэксмана Лоу сопровождать их. Уотсону удалось убедить доктора Мортимера повезти сэра Генри в кругосветное путешествие, дабы баронет смог поправить свое здоровье. Они уезжают через две недели и будут отсутствовать не менее полугода, а возможно, что и дольше. За это время твои люди могли бы предать земле этот фантом, где он мог бы обрести вечный покой. Если это окажется невозможным, то нам придется каким-то образом убедить сэра Генри покинуть Баскервиль-холл. Если он этого не сделает, то боюсь, что род Баскервилей на этом прервется, это только вопрос времени.
Пожалуйста, прояви в этом деле все свое рвение. Используй свое влияние так, как сочтешь нужным, но только не медли. Собака может впасть в спячку или совсем исчезнуть, когда сэр Генри уедет из Баскервиль-хола. Ничто не может быть хуже.
Через два дня мы с Уотсоном возвращаемся в Лондон. Если я тебе понадоблюсь, то буду в полном твоем распоряжении.

Твой брат

Шерлок Холмс

Кумби-Тресси, Девоншир.

@темы: фанфик, перевод, Шерлок Холмс, Собака Баскервилей, Майкрофт Холмс

21:06 

Детство Шерлока Холмса Эпилог

Эпилог

Сейчас, когда я делаю эту последнюю запись, рассказать уже осталось совсем немного, не считая рассказа о том, как все мои мечты о славе были разрушены человеком, который стоял за всеми интригующими тайнами этой истории – Майкрофтом Холмсом. И меня не удивляет, что человек, занимающий такое высокое положение в правительстве, оказывающий стране столь бесценные услуги, снискавший уважение среди весьма высокопоставленных государственных мужей, будет диктовать мне условия, абсолютно уверенный в том, что они будут выполнены. И, в конце концов, мне было ясно, что Майкрофт Холмс и есть британское правительство.
Это короткое повествование; у меня не лежит сердце к тому, чтобы подробно расписывать события, случившиеся, когда я вернулся в Лондон. Когда я вышел из поезда, на платформе меня поджидали двое довольно крупных мужчин, они были одеты, как джентльмены, в прекрасных пальто, цилиндрах и перчатках, однако вид у них был угрожающий, и это заставило меня насторожиться. Признаюсь, что я даже слегка испугался. Они сказали, чтобы я следовал за ними, и заверили меня, что мой багаж останется в камере хранения до тех пор, пока я не вернусь за ним. И прежде, чем я даже попытался протестовать, меня крепко схватили за руку, и тот из них, что был повыше, вывел меня с платформы; другой же, к моему ужасу, выхватил у меня кожаный чемоданчик, в котором как раз находились записанные воспоминания Перси Брюстера.
Я собрался, было, позвать на помощь, когда тот, что держал меня за руку, шепнул мне на ухо:
- Идите тихо; вам не причинят вреда. Если устроите сцену, вам же будет хуже.
Что я мог сделать? Человек, несущий мой чемоданчик, шел на несколько шагов впереди, направляясь к кэбу. Я решил, что не расстанусь со своим чемоданчиком, даже если буду похищен этими таинственными людьми. Поэтому я не сопротивлялся, когда меня втолкнули в четырехколесный экипаж; один из похитителей сел рядом со мной, другой – напротив меня. Пока мы катили по городу, они молчали, как рыбы, сидя в напряженных, официальных позах; занавески на окнах были не опущены, и я мог следить за нашим продвижением по городу, пока, наконец, не проехав по Пэлл-Мэлл, мы не остановились возле клуба «Диоген», который был вторым домом для Майкрофта Холмса. Во мне затрепетало предчувствие неотвратимой беды, и перехватило дыхание.
- Ну, же, выходите, не теряйте времени, - услышал я и понял, что эти двое стоят возле экипажа и ждут, когда я выйду.
Я не хотел идти. Я отчаянно не хотел идти. Но скрывая свой страх, я выбрался наружу, и изо всех сил стараясь сохранять остатки достоинства, пошел к входу в это помещение. Я знал, куда мы идем, и, оказавшись внутри, стал подниматься по лестнице на верхний этаж, где располагался кабинет Майкрофта Холмса с рядами книжных шкафов и большим окном позади его письменного стола, которое выходило на улицу.
Один из моих спутников открыл дверь и сделал мне знак пройти внутрь. Другой, с чемоданчиком, зашел после меня и поставил его на стол, позади которого стоял Холмс-старший.
- Отлично, - сказал он, не отрывая глаз от окна, и оба моих похитителя , молча, удалились.
На минуту мне пришла в голову отчаянная мысль – схватить чемоданчик, выбежать за дверь, потом на улицу и, прыгнув в первый попавшийся кэб, помчаться в редакцию. Я не был особо активным человеком, дух авантюризма был мне крайне чужд; но это – это была моя жизнь, мои мечты. Майкрофт, тучный и медлительный, не смог бы остановить меня. Я сделал шаг в сторону стола.
- И не пытайтесь, - сказал Майкрофт, даже не взглянув на меня. – Те двое стоят у двери в коридоре. Я не смогу остановить вас, но они смогут.
Я замер, из моей головы мгновенно испарились все мысли. Это было поразительно. Он был поразительным. Майкрофт указал на окно.
- Взгляните вон на того человека, - сказал он, указывая на улицу под окном.
Я не мог видеть его с середины комнаты, где я стоял, поэтому, не имея других причин не подходить к нему, кроме ребячливого раздражения, я сделал глубокий вдох и подошел к окну. Там был какой-то худощавый человек, слегка сгорбившийся, чтоб защититься от порывов ветра. Он обеими руками обхватил свое худое тело, а его шея была плотно замотана шарфом.
- У него туберкулез, - сказал Майкрофт.
Я прищурился и увидел, что этот человек кашляет в свой кулак, в котором был зажат носовой платок.
- И заметьте, запасной платок выглядывает у него из кармана пальто, - добавил он. – А другие признаки заметили? Наличие этого недуга довольно легко определить.
Я смотрел на Майкрофта, когда он стоял там со спокойно опущенными вниз массивными руками, взгляд его водянистых серых глаз , живой и сосредоточенный, метался взад и вперед, вверх и вниз по улице, наблюдая и анализируя всех и каждого. Его полное лицо и слегка поредевшие темные волосы немного старили его, а ведь ему не было еще и пятидесяти. Неожиданно я понял, как должна быть разыграна эта партия, и я заговорил о том, к чему меня видимо и подводили.
- Вы поняли, что у Роберта Шерлока был туберкулез, когда были лишь ребенком, - сказал я.
Тут он повернулся и взглянул на меня, в его глазах появилось отсутствующее выражение, судя по которому он погрузился в воспоминания и размышления.
- Да,да, я это понял тогда, не так ли?
- И вы не хотели об этом говорить, но вам приказал отец.
По его губам скользнула легкая улыбка, и он отошел от окна.
- Присядем к камину? У окна холодно стоять.
Он подошел к дивану и креслам, расставленным вокруг горящего камина, и плюхнулся в кресло со множеством подушек. Я медленно последовал за ним.
- Снимите ваше пальто. Здесь тепло, - сказал он, указывая на ярко горевший огонь.
Было тепло, и я последовал его совету, положив пальто на диван. Затем решил попробовать припереть его к стенке.
- Почему вы велели привезти меня сюда? Вы не имели такого права, - сказал я с видом обвинителя и сел напротив него.
- У меня было право. Ведь, в конечном счете, вы хотите опубликовать историю моей семьи, - изрек Майкрофт, откидываясь на спинку кресла.
- И откуда вам все стало известно?
- Я следил за вами с тех пор, как вы пришли сюда поговорить со мной, - сказал он спокойным тоном, потянувшись за сигарой к коробке, что стояла возле его локтя. – Мне известно все. – Он протянул мне сигару. – Хотите?
Мое тело, казалось, превратилось в бронзовую статую, неподвижно застывшую в кресле. Я не мог пошевелиться и не мог правильно выразить свои мысли.
- Вы велели за мной следить? И вы все знаете? – неловко повторил я.
- Да. Видите ли, мистер Коббет, я не публичный человек. Сказать по правде, я не очень расположен к людям, мне с ними ужасно скучно. Я не люблю находиться в их обществе, не люблю, когда они проявляют ко мне интерес. Моя жизнь движется по определенному распорядку: работа, клуб и дом, и мне нравится, когда меня оставляют в покое, не мешая следовать этим распорядком. Я с наслаждением веду жизнь отшельника в одном из самых крупных городов мира. Достаточно и того, что мне приходиться терпеть общество нескольких недалеких государственных чиновников, с которыми я вынужден постоянно иметь дело; но быть выставленным на обозрение лишенной наблюдательности толпы будет для меня подлинным проклятием. Мой брат разделяет некоторые мои взгляды на этот мир, хотя его маленькая практика значительно расширилась благодаря тем развлекательным рассказам, что опубликовал о нем доктор Уотсон. Поэтому…
Неожиданно я осознал, что он только что сказал.
- Разделяет многие взгляды? Ваш брат разделяет их? Не разделял, а разделяет?
Мистер Холмс сделал несколько затяжек.
- Очень хорошо, мистер Коббет, очень хорошо. Да, разделяет.
Он кивнул головой, как бы акцентируя на этом внимание.
- Но как же события у Рейхенбахского водопада? И профессор Мориарти? А «Последнее дело Холмса»? Он, что, не погиб, как написал доктор Уотсон?
- Нет, он не погиб.
Я повысил голос.
- Как вы можете держать это в секрете?
- Мистер Коббет, я уверен, что однажды правда станет известна всем, но пока позвольте мне просто сказать, что мой брат, в самом деле, жив. И я знаю его достаточно хорошо, чтобы заявить, что меньше всего на свете он хотел бы вернуться в Лондон и столкнуться здесь с опубликованным рассказом о годах его детства.
Я лишился дара речи и сгорбился в своем кресле, слишком обессиленный, чтобы держаться прямо. Майкрофт Холмс закурил сигару и ждал, когда я приду в себя.
- Он вернется в Лондон? – прошептал я.
- Да, когда-нибудь, в будущем.
- Я не верю в это, - пробормотал я.
- Это чистая правда. Ни один из нас никогда бы не потерпел никакого проникновения или раскрытия тайны нашего прошлого по очевидным причинам, которые вам теперь известны. Вот почему я удалил все упоминания о нас из списков студентов тех университетов и учебных заведений, которые мы посещали и вот почему я изъял даже страницы из метрических книг в Аскригге с пометкой о днях наших рождений. И вот почему я заключил договор с местными жителями, чтобы они не болтали о нашей семье с посторонними, которые, возможно, попытаются опубликовать эту информацию, которая, несомненно, пользовалась бы большим спросом.
Мой ум перемалывал всю эту информацию.
- Вы посадили в тюрьму Ноя Коттера! – сказал я , яростно тыча в него пальцем и обвиняя так же, как он только что обвинял меня.
- Да, он был посажен в тюрьму на достаточно длительный срок, чтобы народ в деревне узнал о его заключении. Затем я сказал ему, что у него есть выбор: он может быть отправлен в Канаду, где получит хорошую работу, и если он никогда больше не станет упоминать мою семью, то сохранит свободу; или же он будет томиться за решеткой, где его молчание будет гарантировано насильственным путем и в любом случае все будут считать, что он находится в заточении. Я заверил его, что какой бы путь он не избрал, о его семье позаботятся, и так оно и было. Он выбрал Канаду и добровольный обет молчания.
- А ваш брат Шерлок знает, как вы поступили с Ноем? Что вы разлучили его с семьей?
Прищурившись, Майкрофт пристально смотрел на меня, и его глаза стали похожими на маленькие бусины на его полном лице.
- Нет. – А потом он тихо добавил. – Ведь вы же знаете, что Ной превратился в жалкого пьяницу.
У меня был к нему еще тысяча один вопрос, но более всего меня, конечно, беспокоила собственная судьба.
- А я? Как вы собираетесь поступить со мной? Тоже бросите меня в тюрьму?
- Конечно же, нет. Я просто не дам вам опубликовать историю Брюстера.
Во мне закипал гнев, довольно редкое для меня чувство, и я выпрямился в своем кресле.
- Что дает вам право поступать таким образом?
- У меня есть на это все права.
- Но вы не может делать все , что пожелаете, когда вам заблагорассудится. Эта история является подлинной биографией, и законы этой страны позволяют мне опубликовать ее.
- Мистер Коббет, уверен, что теперь вы уже должны были понять. Я – и есть эта страна.
Я похолодел. Я увидел, как безнадежна моя ситуация с такой ясностью, словно это было написано на стене.
- Ни я, ни Шерлок не хотим, чтобы кто-нибудь узнал о нашем загадочном прошлом и о нашем спившимся отце. И Шерлок точно также не захочет, чтобы годы его детства были выставлены напоказ перед толпой, которая могла бы читать и обсуждать то, что нам дорого. На меня произвело большое впечатление то, что вы нашли Перси Брюстера; это делает вам честь как репортеру. Однако, это повествование не выйдет за пределы этого чемодана.
Разгоревшееся во мне пламя гнева выстрелило в его сторону еще одной вспышкой.
- Мой редактор знает об этой истории, так же, как и другие лица в газете. Вы не можете заставить их молчать.
- Могу. Я уже договорился с ними; они будут хранить молчание. Никому не нужны проблемы, мистер Коббет. По крайней мере, не такие, какие могу обеспечить я.

В своем воображении я видел, как мои мечты об известности рассыпаются в прах. Бесчисленные вопросы об их детстве, о том, как Майкрофт проследил за мной, как он смог изъять их с братом имена из всех учебных списков, как он все организовал, казались теперь ненужными. Я чувствовал, как мной овладевает страшная летаргия, и у меня едва хватило энергии на то, чтобы задать самый важный из всех вопросов:
- Так что будет дальше? Что случится со мной?
Майкрофт потушил свою сигару об стеклянную пепельницу, что стояла на столе.
- Вы просто запрете этот манускрипт в сундук, и будете жить дальше, как будто этого эпизода никогда не было. Вы никогда никому о нем не расскажете. Вы забудете все, что слышали во время нашей короткой сегодняшней беседы. Если вы попытаетесь опубликовать историю или рассказать о нашем прошлом, вы исчезнете так же, как Ной Коттер, и никто вас больше не увидит. Смею заметить, что вашим детям и внукам это не понравится.
Я пришел в замешательство и пропустил мимо ушей угрозу заточения и изгнания.
- Запру манускрипт в сундук? Вы хотите сказать, что вы не отберете его у меня? Не сожжете?
Майкрофт сцепил руки на своем выпуклом животе.
- Нет. Когда мы с Шерлоком покинем этот мир, можете делать с этой рукописью все, что пожелаете. Нам будет уже безразлично, если люди тогда узнают нашу историю. – Он улыбнулся. – Только, пожалуйста, не убивайте нас, чтобы сделать это как можно скорее.
Я не знал, что сказать.
- Видите ли, я не злой человек, как вы возможно сначала подумали. У меня есть моральные принципы, так же, как и у Шерлока. Мой брат помогает людям, своим собственным , довольно тривиальным, способом; я помогаю стране. Эта история может серьезно сказаться на нас и повредит нашим возможностям выполнять свою работу. Я просто не могу этого допустить.
Я позволил себе прервать его.
- Это также может серьезно сказаться на душевном состоянии вашего брата, и этого вы также не можете допустить, верно?
Мне было интересно, что он ответит; скажет что-нибудь или просто проигнорирует мой вопрос? Майкрофт посмотрел на меня в упор, и я почувствовал, как у меня на шее вздыбились все волосы, и отведя взгляд, я стал одергивать свой жилет. Затем несколько фраз все же достигло моего слуха.
- Нет, - сказал Майкрофт, - не могу.
Затем он встал, настолько быстро, насколько это было возможно при его комплекции. Он закряхтел, выбираясь из кресла при помощи рук и ног.
- Значит, мы поняли друг друга, мистер Коббет?
Он не протянул мне на прощание руки. Я встал, стараясь держаться как можно более гордо, и ответил:
- Да.
- Хорошо. Тогда, пожалуйста, возьмите свой чемоданчик и идите. Мне нужно работать.
Вот так одним взмахом завершилась моя будущность. Я ушел, вернулся на станцию за своим багажом, приехал домой и стал разбирать свои вещи, положив чемодан в большой сундук у себя на чердаке. Затем я поехал в редакцию, не веря, что произошло невозможное, что идеалы свободной прессы были забыты благодаря одному этому тучному человеку, совершенно неизвестному этой стране, но который, на самом деле, как раз этой страной и был. Я немного времени провел в редакции; никто не смотрел мне в глаза, включая моего редактора. Увидев, что все именно так, как сказал Майкрофт, я хотел тут же подать в отставку, но потом удержался от столь поспешного действия. Я представил, как буду сидеть дома без работы, целые дни напролет глядя в окно, не желая даже открыть книгу, что лежит у меня на коленях. Этот образ был довольно красноречив, и я ничего не сказал, просто повернулся и вышел из редакции.
На следующий день я пошел к своему стряпчему и внес поправку в свое завещание, в которой говорилось, что чемодан, находящийся в сундуке, открывать запрещено, пока живы братья Холмс. Затем я написал письмо Гарри и Перси Брюстерам, в котором сообщил, что по не зависящим от меня обстоятельствам история пока не может быть опубликована, и добавил, что лучше им продолжать хранить молчание про все, что им известно о семье Шерлока Холмса. Отправляя то письмо, я чувствовал себя презренным предателем, и на целую неделю утратил аппетит. Вообразите мое удивление, когда вскоре от Перси Брюстера пришло письмо, в котором он писал, что все понял, что они сделают, как я прошу, и что, на самом деле, его совсем не удивил подобный исход этого дела. Затем он пожелал мне всего доброго. Не думаю, что когда либо встречал столь святого человека.
Наконец, после всех моих приключений в душе у меня наступил мир. Я был опустошен от гнева и разочарования, но все же, когда я думаю, что о тех годах, когда Шерлок Холмс странствовал с актерской труппой, вероятно никто никогда не узнает, мне становится немного грустно, ибо я уверен, что это была бы столь же замечательная история, как и та, что поведал Перси Брюстер. Я с удовольствием занялся бы изысканиями по истории юности Холмса, но понимаю всю тщету подобных усилий, если их плоды будут вот так же покоиться на дне моего сундука.
Я по прежнему пишу отчеты о раскрытии преступлений в Лондоне, хотя работаю уже не так много, проводя больше времени с моими детьми и внуками, положив своим долгом оставить им по себе лучшую память, чем оставил своим потомкам мистер Дэвид Холмс. И в некотором смысле я испытываю облегчение, что у Уиггинса не будет основания сожалеть о том, что поделился со мной своими теплыми воспоминаниями о Шерлоке Холмсе, которые и навели меня когда-то на след его дома детства. И хотя публикация этой биографии принесла бы мне известность, теперь я признаю, что этот великий человек заслуживал лучшего, нежели смотреть, как годы его детства буду облиты грязью перед всем Лондоном и целым миром.
Я потратил время, чтобы записать всю эту историю на чистом английском языке, ведь Майкрофт Холмс не сказал, что это запрещено. Теперь я оберну свою законченную рукопись вместе с этим эпилогом в бумагу, а еще положу это в кожаный чехол, а затем уберу назад в чемоданчик, который опущу на самое дно сундука. И я надеюсь, что однажды эта замечательная история станет известна публике, даже если я, так же, как и гениальные братья Холмсы, не узнаю, когда это произойдет.

@темы: перевод, Шерлок Холмс, Детство Шерлока Холмса

14:33 

Детство Шерлока Холмса Глава 33

Вот буквально: Еще одно последнее сказанье - и летопись окончена моя... Остался еще лишь эпилог

Окончание рассказа Брюстера.

- Видите, - сказал мистер Брюстер, и в его глазах все еще был живой отблеск этих воспоминаний, а морщинистое лицо было задумчиво. – Я сказал вам, что финал будет коротким.
- Коротким и крайне ужасным, - сказал я.
- Возможно, вы сочтете меня холодным и равнодушным человеком, но мне кажется, что все это было к лучшему. А чтобы случилось, если б этого не произошло? Мистер Холмс лишился бы дома и поместья, и до чего бы он дошел? Возможно, пожар был лучшим выходом. По крайней мере, для молодых людей все закончилось и они теперь сами могли распоряжаться своей жизнью.
- Так вы считаете, что мистер Холмс поджег дом преднамеренно? Чтоб спасти репутацию перед приближающейся угрозой разорения? Вы тоже думаете, что он потому скорее бы лишил себя жизни , чем стал бы влачить позорное нищенское существование?
Не отрывая взора от своих стиснутых вместе рук, мистер Брюстер ответил очень тихо, почти шепотом.
- Да, я так думаю.
Я сел и провел рукой по волосам, и, сделав глубокий вдох, попытался упорядочить в своем уме все, то, что записал за минувшие недели.
- Невероятно, - сказал я, сознавая, что никакие слова не смогут полностью передать моих чувств. – Ваш интересный рассказ определенно объясняет некоторые из необъяснимых и таинственных аспектов поведения Шерлока Холмса, о которых мы читали в записках доктора Уотсона. И прежде всего, его молчание обо всем, что касалось его детства и его семьи. Потом, то, что он не любил женщин. Его любовь к химии, скрипке и театру. Боже, да люди будут выстраиваться в очередь, чтобы купить эту биографию.
Мистер Брюстер забеспокоился.
- Вы должны пообещать, что ничто не измените в моем рассказе. Лишь тогда я найду успокоение, зная, что Шерлок Холмс предстанет в этой биографии таким, каким в своем рассказе пытался изобразить его я.
Я опустил свою руку на плечо старого дворецкого.
- Даю вам клятвенное заверение, сэр, что не изменю ни единого слова в вашем рассказе. Вы отлично все описали, и я не думаю, что ваша история требует каких-то улучшений или переделок. Обещаю вам, что моя газета будет выпускать ваш рассказ именно в таком виде на протяжении нескольких номеров, и образ Шерлока Холмса, о котором вы рассказали, будет сохранен таким, каким он предстает в вашем рассказе.
Тут глаза этого достойного и благородного человека увлажнились.
- Я никогда не мог совладать со своими эмоциями, - сказал он, доставая носовой платок.
- Вы когда-нибудь еще видел мальчиков? – спросил я.
- Мастера Майкрофта – никогда. Мастера Шерлока – еще только один раз. После того последнего их приезда на похороны отца между нами полностью прервались отношения. И не из-за их равнодушия; думаю, что им просто нужно было полностью порвать со своим прошлым и с Карперби. И я, собственно говоря, нисколько не обижен на такое их решение; я наслаждаюсь спокойной, новой жизнью, где нет пронизывающего взгляда серых глаз, от которого у меня порой вставали дыбом волосы. Карперби и северные долины не утратили для меня своего очарования, особенно теперь, когда в моей жизни нет напряжения, неотделимого от пребывания рядом с мистером Холмсом. И жизнь среди простых деревенских жителей явно пошла на пользу и мне и моему здоровью. Поверьте, моя привязанность к мальчикам ничуть не ослабела, но после того, как сгорел Хиллкрофт Хаус, я смог забыть о своей прошлой жизни и стать новым человеком.
Возможно, вы думаете, что дворецкому трудно отказаться от привычной для него работы по присмотру за домом, особенно когда этому была отдана целая жизнь, но после всего, через что я прошел в Хиллкрофт Хаусе, для меня это было не так трудно. Я продолжал обмениваться письмами с миссис Уинтерс и миссис Бёрчелл в Сэлби, ибо за долгие годы службы мы стали добрыми друзьями; наверное, подобно солдатам, сдружившимся за время военных действий. Также через почту я поддерживал связь и с мистером Хэтуэем. Естественно, он был ошеломлен, узнав о конце Хиллкрофт Хауса. И еще у меня есть знакомые в Бридлигтоне, которым я порой наносил визит. Но на самом деле, для меня было удивительным осознание, что можно заботиться только о себе и жить простой жизнью.
Однако, один за другим все действующие лица драмы, о которой я поведал, покинули этот мир. Последний раз я видел мастера Шерлока на похоронах мистера Хэтуэя. А потом у меня на пороге появились эти незнакомцы, и бедный Ной Коттер ожесточился.
В тот момент что-то произошло с ровным аллюром, которым бежала моя жизнь, и я почувствовал себя очень одиноким. Потом появился Генри, и я вновь был счастлив и доволен. Я рад был узнать, что мастер Шерлок прославился своей борьбой с преступлениями, и с интересом читал рассказы, которые писал его друг, доктор Уотсон. Я никогда не пытался связаться с ним; чувствовал, что он не захотел бы «будить спящую собаку». Но по прошествии лет, я начал задумываться, правильно ли делаю, умалчивая о годах его детства. Остальное вам известно.
- Да… какую жизнь вы прожили…- восхищенно произнес я. – Должен сказать, мистер Брюстер, что меня переполняет чувство восхищения и уважения к вашему совершенному и преданному служению семейству Холмс. Думаю, что если бы в мире было больше таких людей, как вы, то мы наверняка были бы на тысячу шагов ближе к наступлению рая на земле. Сила вашей личности во всех отношениях просвечивает сквозь тьму, о которой вы рассказывали эти последние недели, и я честно могу сказать, что мне необыкновенно повезло в том, что я познакомился с вами и не только из-за своих изысканий, но и потому, что встретил такого уникального и достойного человека, как вы.
В душе я молился, чтобы он услышал в моем тоне искренность, и увидел ее у меня на лице, ибо мои чувства были подлинными, и я хотел, чтобы этот человек знал, что я пою ему дифирамбы в знак того, что признаю его достоинства , а не из-за того, что он что-то сделал для меня. Кажется, он все верно понял, потому что снова полез в карман за платком.
Мы закончили, Брюстер и я. Перси Брюстер рассказал свою историю, и, чтобы завершить мою биографию, мне оставалось лишь заполнить пробел о годах, когда Шерлок Холмс играл на сцене, , но для этого нужно было начинать уже другое расследование.
Мы с Гарри вышли из номера, чтобы дать мистеру Брюстеру возможность отдохнуть, а мы планировали в тот вечер поужинать в хорошо известном местном ресторане, чтобы отметить успешное завершение нашей задачи. На следующий день Брюстеры должны вернуться в Карперби. Я заверил Гарри, что еще до публикации будет подписан контракт, в котором подробно будет оговорено , какой процент от дохода с продажи получит его дядя. Мы пожали друг другу руки, и, извинившись, я ушел, так как хотел побыть в одиночестве.
Я вернулся в свой номер и решил снова телеграфировать своим издателям. Сначала я оставил свой блокнот с записями на кровати, но затем какой-то внутренний голос посоветовал мне отнести его вниз и попросить положить в сейф гостиницы. В конце концов, в здание могла ударить молния, и мог начаться пожар, или кто-то мог швырнуть зажженную лампу; я хотел, чтоб мои записи были защищены от различных сюрпризов природы и от воров. Я сомневался, что мистер Брюстер найдет в себе силы вторично изложить свои воспоминания, да и я не горел желанием писать все это заново.
Некоторое время я бродил по городу, а потом зашел на телеграф на порядочном расстоянии от гостиницы.

РАССКАЗ ДВОРЕЦКОГО ЗАВЕРШЕН ТЧК БУДЕТ РАСКУПАТЬСЯ, КАК ГОРЯЧИЕ ПИРОЖКИ ТЧК ОТВЕТ НЕ НУЖЕН ТЧК

Я съел ланч во французском ресторане, возможно, слегка злоупотребив кларетом, и еще два часа бродил, вдыхая холодный северный воздух. Я знал, что добыв эти мемуары, я в буквально смысле набрел на золотую жилу и представлял длинные очереди читателей, выстраивающиеся на протяжении целых кварталов, чтобы купить выпуск с очередной частью биографии, и при этом мое имя у всех на устах. Возможно, я буду рассказывать студентам или даже более широкой аудитории, как вел изыскания по неизвестному всем прошлому Холмса. И, несомненно, моя известность будет способствовать быстрому продвижению по карьерной лестнице моего сына, работающего в аудиторской фирме. Дочери в своей горячей любви ко мне, будут растроганы до слез, а внуки надуются от гордости.
На заработанные мной деньги я смогу оплатить образование юного Уиггинса и буду еженедельно отправлять гостинцы с едой его семье в Олдгейт. И Элеонора, моя дорогая Элеонора… не увижу ли я ее светящееся любовью и одобрением лицо, глядящее на меня с небес?
И в эту минуту в Ричмонде никакие сомнения относительно этой истории Холмса и правильности принятого мной решения не омрачали мою совесть, никакие тревоги не заставляли в смущении оправлять жилет, никакие колебания относительно морали и этики не тревожили мою душу. Все было верным и справедливым – мое исследование, записанная биография и предвкушаемое мной вознаграждение. И я уверенно продолжил свой путь.
Вернувшись в гостиницу, я провел день за чтением, немного подремал и стал дальше мечтать о приятных событиях, которые последуют за публикацией биографии Холмса.
За ужином я добавил еще изрядную долю спиртного к тому, что выпил днем, но, тем не менее, ужин прошел очень приятно. Все мы очень устали и были готовы покинуть Ричмонд. Было произнесено немало тостов, мы произносили слова благодарности и желали друг другу всего наилучшего. Затем поехали обратно в гостиницу, смеясь от радости, в холле гостиницы мы пожали друг другу руки и пожелали друг другу спокойной ночи.
Перед тем, как лечь, я еще немного постоял у окна. Ночное небо было ясным, и поверх огней газовых фонарей я увидел в небе несколько звезд. Небо было мирным, божественным в своей безмятежности, и оно несло умиротворяющий покой всем нам, вынужденным ежедневно вести борьбу за жизнь, заботясь о хлебе насущном. Моя жизнь, наполненная лишь работой, была лишена каких бы то ни было грез. Но за эти две недели все изменилось. Теперь у меня появилась цель. Я желал поделиться рассказом о детстве Холмса с этим миром, все еще горюющим о его гибели, показать им какое чистое сердце билось в его груди и тем самым лишь еще более возвысить его в глазах те, кто скорбел о его уходе. А я, который прежде влачил свою жизнь в счастливой безвестности, теперь с радостью ожидал не менее приятной жизни , став известным и популярным журналистом.
Я разделся и лег в постель. Мне приснилась химическая лаборатория, на задней стене которой был водопад, с падающими вниз бурными потоками воды. А мы с Холмсом поглядывали на бурлящие в пробирках разноцветные жидкости и рассуждали о смысле жизни.

@темы: перевод, Шерлок Холмс, Детство Шерлока Холмса

10:50 

Детство Шерлока Холмса Глава 32

Конец Хиллкрофт Хауса

Где-то к концу 1870 года финансовые дела мистера Холмса приняли ужасный оборот. Он проигрывал большие суммы денег и продолжал вести довольно роскошный образ жизни, что было ему явно не по средствам. Счетов становилось все больше и больше, и настал момент, когда стало необходимо предпринять решительные действия, чтобы предотвратить приближающийся финансовый крах. На следующий день после возвращения мистера и миссис Холмс из очередной поездки, после ужина я подошел к ним в гостиной.
- Мистер Холмс, сэр, я должен поговорить с вами о финансовом положении поместья, - начал я. – Оно довольно плачевно.
Он отложил в сторону газету. Миссис Холмс продолжала пить вино.
У меня были с собой расчетные книги, и я раскрыл их, чтобы показать ему, как оскудели его средства благодаря поездкам и бесконечным тратам.
- Обратите внимание, сэр, - сказал я, указывая на раздел записей, в котором я подробно записывал все финансовые траты, кроме тех средств, что я тайком посылал мастеру Майкрофту, и которые значились как «ремонт на фермах», а мастер Майкрофт потом пересылал часть их своему младшему брату. – За последние два года, сэр, у вас уходит ежегодно более 4500 фунтов на путешествия и различные траты, в то время как фермы и поместье требуют еще 900 фунтов. При годовом доходе от ферм и мануфактуры в Хаддерсфилде в 3000 фунтов, чтобы оплатить счета мне приходится использовать ваши сбережения. Сейчас они составляют лишь 6000 фунтов, и при таких больших продолжительных тратах , сэр, их надолго не хватит, особенно, если траты будут увеличиваться.
- Это правда, Дэвид? – спросила миссис Холмс. – А я так люблю наши маленькие поездки. Лишь во время них ты бываешь, хоть как-то выносим.
- Помолчи, - буркнул он. Я содрогнулся от презрения, которое вызывала во мне эта женщина. Ради нее и потакания своим порокам мистер Холмс вынудил уехать из дома собственного сына, заменив уличной грязью молоко и мед. У меня голова пошла кругом от подобной слабости человеческой натуры.
Мистер Холмс бросил поверхностный взгляд на книги и безо всякого интереса перевернул пару страниц.
- Очень хорошо, Брюстер. На этом все.
И он знаком показал мне, что я могу идти.
Я ушел, встревоженный его отстраненностью и явным отсутствием интереса к содержанию моих записей и тем данным о поместье, которые в них содержались. Я обратился за советом к мастеру Майкрофту, и хотя я и сжег его письмо, но помню его слова:

«Готовься к худшему. Похоже, это неминуемо. Не беспокойся за мое будущее наследство; я пришел к выводу, что ни я, ни мой брат в любом случае ничего не унаследуем. Позаботься о слугах, будь щедр к ним. Отложи деньги для себя и остальных; полагаю, что скоро мой отец начнет увольнять их. Положи пятьсот фунтов в лондонский банк на сценическое имя моего брата, чтобы он мог получить их, когда он вновь попадет в общество.»


Затем он назвал мне псевдоним своего брата.
Я сделал, как он велел, положив на банковский счет 200 фунтов для нас, слуг, и 500 фунтов на сценическое имя мастера Шерлока. Думаю, что они решили использовать это имя для банковского счета для того, чтобы отделаться в будущем от кредиторов, которые рассчитывали бы получить какие-нибудь деньги от сыновей мистера Холмса.
Также я послал немного денег мастеру Майкрофту. Сначала я опасался, что о моих действиях узнают, но мистер Холмс никогда даже не упоминал о книгах, не говоря уже о том, чтобы просматривать их, и мне удалось скрыть эти изъятия средств среди его путевых расходов, которые он не отслеживал, а также в мнимых тратах по ведению хозяйства поместья и ферм. Как бы то ни было, мне казалось, что будет гораздо лучше, если эти деньги помогут достойным людям, нежели они буду потрачены в порочных целях.
Когда деньги были переведены по назначению, все мы просто ждали, когда случится неминуемое.
Ждать пришлось не долго, ибо по мере того, как он все больше пил, характер мистера Холмса претерпел изменения к худшему. Теперь он вымещал свою злобу уже не только на своей жене. Как-то в январе 1871 года натолкнувшись на небольшой, и, в общем-то, абсурдный, непорядок в утренней комнате – подушки на диване были разложены не так как обычно - он тут же отказал от места Элизе, хотя и велел выдать ей жалование за две недели вперед. Она была расстроена, но вышеназванные условия оказались весьма удачны, и мне удалось успокоить ее, написав мастеру Майкрофту, который через каких-то своих знакомых нашел ей хорошее место в Лондоне. Я написал ей отличное рекомендательное письмо и дал его подписать крайне нетрезвому мистеру Холмсу, что было очень коварно с моей стороны. Я выдал Элизе ее жалование и плюс дополнительные десять фунтов, чтобы она могла обустроиться на новом месте и утешиться в своем горе, что покидает миссис Бёрчелл, которая была для нее, как вторая мать. Таким образом, мы попрощались с ней, пожелав счастливого пути.
Я понял, что должен уволить помощницу миссис Уинтерс, Мэриан, и так как ввиду того, что работы на кухне было теперь довольно мало, я видел, что платить еще и помощнице у нас нет никаких оснований. И поскольку она была из местных, то я просто выплатил ей жалование за месяц вперед и дополнительные пять фунтов.
Следующими в феврале 1871 года были Денкинс и другие работники поместья – мистер Холмс уволил его за то, что тот плохо ловил кроликов. «Уилкокс может заниматься садом» - вот все, что он к этому добавил, и все тут. Я дал Дженкинсу рекомендательное письмо, подписанное тем же способом, что и рекомендации Элизы. Перед уходом он получил двойное жалование и я дал ему еще сверх того сорок фунтов, так как мастер Майкрофт не смог найти ему подходящего места. Каждый из его помощников получил по пять фунтов.
Я спросил мастера Майкрофта, не следует ли взять кредит, заложив поместье, но он сказал, что лучше этого не делать.
«Наведи справки относительно продажи наших акций фабрики Виккерсона. Не говори об этом отцу; я возьму на себя ответственность за эту сделку».
Я, как управляющий поместья, написал об этом мистеру Виккерсону,; он был рад поучить от меня весточку, так как у него не было известий от мистера Холмса уже восемь месяцев. Я объяснил ему сложившуюся ситуацию настолько деликатно, насколько это было возможно; я совсем не хотел, наводя справки о продаже части его деловых бумаг, бросить тень на мистера Холмса. Мистер Виккерсон согласился найти покупателя или, может, даже купить акции самому. И он проявил большой такт, упоминая «прискорбный недуг мистера Холмса» и как он сожалел, что события приняли «столь плачевный оборот». Деликатность этого человека вызвала у меня большое уважение, и я мог лишь предположить, что он, видимо, знает о пороке мистера Холмса уже довольно давно.
В мае 1871 года ,без ведома мистера Холмса, мистер Виккерсон купил акции по очень неплохой цене. Мистер Холмс подписал контракт, и не подозревая об этом. Возможно, мистер Коббет, вы думаете, что это достойно порицания действовать вот так, обманным путем, особенно в столь важных делах, но, увы, не было другого способа предотвратить надвигающееся банкротство, ибо Холмсы продолжали путешествовать и тратить деньги самым неразумным образом. Ну и, кроме того, у меня было разрешение мастера Майкрофта на столь оправданные поступки. Я и мастер Майкрофт также подписали контракт, на тот случай, если мистер Холмс решит оспаривать акт продажи после того, как я скажу ему, что произошло.
Однако, сперва, получив эти деньги, я отправил еще немного средств на этот счет-инкогнито мастера Шерлока, чтобы ему хватило на учебу в университете, а возможно и еще на что-то, если он будет бережлив, и еще немного мастеру Майкрофту, который также периодически пересылал деньги младшему брату. Затем я оплатил накопившиеся счета. И, в конце концов, я пошел в библиотеку, где мистер Холмс со своей женой пили вино и распевали довольно непристойные трактирные песни. Не уверен, что было лучше: их споры или их столь сомнительные развлечения.
- Сэр, - осмелился прервать их я, когда они допели одну особенно отвратительную песню, - позвольте мне отвлечь на минуту ваше внимание.
Неподалеку в коридоре стояли миссис Бёрчелл и миссис Уинтерс, страшно боясь реакции мистера Холмса на то, что я должен был сказать ему. Они зря беспокоились; я не собирался говорить ему правду.
- О, господи, Брюстер, что на этот раз случилось? – ворчливо спросил он.
Войдя, я встал прямо перед ним.
- Сэр, чтобы оплатить накопившиеся счета, вы велели продать ваши акции фабрики Виккерсона. Две недели назад их приобрел сам мистер Виккерсон. Вы подписали контракт, однако поскольку тогда вам … немного нездоровилось, я просто хотел убедиться, что вы осведомлены о самом факте продажи. Нам очень нужны были средства, сэр.
Мистер Холмс нахмурился и отставил в сторону стакан с виски.
- Я сказал тебе продать акции? Я подписал контракт? О чем ты говоришь?
Я показал ему копию контракта – на ней не было подписей мастера Майкрофта и моей.
- Боже мой, - сказал я, - я боялся, сэр, что вы могли и не помнить, потому что, подписав контракт, вы с миссис Холмс несколько дней были в совершенно бесчувственном состоянии. Уж, конечно, сэр, я бы ни за что не предпринял подобные действия без полного вашего согласия. Мы с вами вместе перечитали тогда весь контракт. Но делая сегодня записи в конторской книге, я все же засомневался, помните ли вы об этом, вот почему я решил зайти к вам с контрактом.
Все это было ужасной нелепицей, и лишь деградированное состояние ума мистера Холмса могло позволить ему поверить в это.
- Так мы снова можем тратить деньги? – спросила миссис Холмс, подливая виски в свой наполовину пустой стакан.
Мое сердце болезненно сжалось. Я не удостоил ее ответом, но стоял на месте, глядя на мистера Холмса.
Увидев, что я молчу, он также спросил:
- Так что, мы можем тратить деньги?
- Да, сэр. И как я уже сказал, нам нужны будут деньги, чтобы оплатить счета, если они будут расти с такими темпами, как это случается последнее время.
В его глазах вспыхнул гнев.
- Черт бы побрал эти счета.
- Сэр, мне было приказано оплатить несколько счетов, что я и сделал. Остальные деньги уже внесены на ваш текущий счет.
Мистер Виккерсон согласился, чтобы мы записали сумму гораздо меньшую, чем он оплатил по контракту, чтобы мистер Холмс не удивлялся, если будет проверять расходные книги, куда делись те суммы, что я перевел на счета его сыновей. Он никогда не проверял, но осторожность не помешает; вот почему мастер Майкрофт посоветовал мне поговорить с его отцом.
Мистер Холмс сделал большой глоток виски. Затем он некоторое время молчал.
- Лучше сбыть их с рук сейчас, пока не упала цена, - мрачно сказал он.
- Конечно, сэр.
- Поедем в Лондон, Дэвид, - сказала миссис Холмс. – В клубе тебя ждет удача. Нельзя же постоянно проигрывать в вист. И скачки… я так люблю бывать там. И в обществе мы редко ссоримся.
Мистер Холмс осушил еще один стакан, его лицо помрачнело. Не делайте этого, молил я про себя.
- Брюстер, - сказал он, - собирайте с миссис Бёрчелл наши чемоданы. Завтра мы уезжаем в Лондон.
Я вышел из библиотеки, испытывая внутри такую боль, словно проглотил осколки стекла. На следующий день они уехали.

О, боже, как они тратили деньги! Надо предполагать, что мистер Холмс знал, что он делает с собой и со своим поместьем, что он знал о неминуемом разорении, которое надвигалось на него. Я невольно приходил к мысли, что он хотел, чтобы это произошло тем или иным путем, ибо как еще объяснить его столь пагубное отношение к собственным финансам? Было ли это чем-то вроде наказания, которое он наложил на себя, чтобы наказать за полное разрушение всего, что составляло его жизнь? Или же он хотел наказать сыновей, добившись того, чтобы им нечего было наследовать? Либо же спиртное настолько разрушило его рациональный ум, что он стал совершенно распущенным и безответственным человеком, которого, в самом деле, ничто не волновало: ни его сыновья, ни его поместье, ни его достоинство? Никто этого никогда не узнает.
Как вы легко можете представить, это был одинокий дом, в котором находились лишь миссис Бёрчелл, миссис Уинтерс и я, Уилкокс все еще жил в своем коттедже. Они выполняли, как могли свою работу, меня же мои обязанности приводили в отчаяние. Я начал бояться новых писем, так как поток счетов не иссякал, и я впал в несвойственную мне меланхолию, которая не давала мне, как следует, исполнять свой долг. Лишь новое письмо мастера Шерлока, пришедшее в октябре 1871 года, в котором он писал о своем недавнем возвращении в Англию после турне по Америке и благодарил меня за заботу о поместье, подняло мой дух и заставило вспомнить о моих обязательствах управлять тем, что осталось от Хиллкрофт Хауса. Я показал письмо другим и увидел, как на лицах, на которые наложила уже свой отпечаток суровая действительность, появились улыбки. В честь этого события в тот вечер у нас был праздничный ужин, состоящий из баранины и пудинга с изюмом.
Однако, все мои усилия оплатить счета были напрасны. Холмсы продолжали делать траты все столь же неразумно, и к марту 1872 года было уже так много неоплаченных сетов – один только счет , присланный из заведения мистера Фитцпатрика составлял 2200 фунтов – что на то, чтобы оплатить их просто не было денег, нам писали кредиторы, а затем несколько раз и приезжали в Хиллкрофт Хаус. С обнадеживающей искренностью я смог выговорить несколько месяцев отсрочки перед тем, как начнется судебное разбирательство, и дом, обстановка, лошади, фермы, все будет продано. И в это время Холмсы прибыли домой, что случалось все реже и реже.
На следующий день после приезда рано утром я подошел к мистеру Холмсу, который сидел в библиотеке; миссис Холмс все еще спала наверху. Выглядел он ужасно – небритый, с покрасневшими глазами, в помятой и грязной одежде, с расстегнутым воротничком и не завязанным галстуком. Я подумал, что он всю ночь не спал, но не потому что пил, ибо был трезв и не выказывал никаких признаков злоупотребления спиртным. Он сидел в кресле у камина, ничем не занятый и просто смотрел на пылающий огонь. Услышав мои шаги, он взглянул на меня, а затем вновь повернулся к камину.
- Ради Бога, Брюстер, уйди, - хрипло проговорил он.
- Не могу, сэр. Я должен поговорить с вами. В ваше отсутствие приходило несколько кредиторов, требуя деньги, которые мы не можем заплатить им. Боюсь, что они заберут у вас Хиллкрофт Хаус, сэр, и мы ничего не сможем сделать.
Мистер Холмс сидел, как статуя, и некоторое время ничего не говорил. Затем, когда я собрался уже, было, уйти, он сказал нечто совершенно удивительное.
- Не присядешь ли, Брюстер? Пододвинь стул поближе ко мне.
Когда я почувствовал, что ноги снова слушаются меня, то выполнил его просьбу. На минуту ностальгия того гляди готова была овладеть всем моим существом, и я едва сдерживал слезы, вспоминая, как не в столь отдаленном прошлом мы часто вели с ним разговоры, сидя возле уютного камина в этом доме, где царили тепло и любовь.
Некоторое время мы сидели в молчании, нарушаемом лишь потрескиванием поленьев в очаге.
Мистер Холмс сидел, не двигаясь, положив руки на подлокотники кресла. Он не смотрел на меня, и я не могу сказать, что увидел , глядя на него. Его лицо было безжизненным и ничего не выражало, его взгляд был направлен на пламя, но был таким пустым, что вряд ли он на самом деле его видел. Временами мне хотелось заговорить, но я заставлял себя молчать, понимая , что любые слова сейчас бесполезны.
Таким образом, прошло, может быть, полчаса, хотя мне казалось, что больше. Затем он заговорил очень тихо, почти шепотом.
- Благодарю тебя, Брюстер. За все. Ты хороший человек. Я сожалею… - Он помолчал, а затем просто повторил, - Благодарю.
Значит, это конец, подумал я, и от этой завершенности его слов мне стало дурно.
Я ничего не сказал, но встал и ушел, глаза мои увлажнились от чувства ужасной беды, нависшей над мистером Холмсом, и от тех ноток сожаления и раскаяния, что на какую-то долю секунды прозвучали в его словах. В отличие от мастера Шерлока я никогда не мог сдержать слезы.
В тот вечер они начали спорить так громко, что мы услышали их на половине слуг, рядом с кухней, где миссис Уинтерс, миссис Бёрчелл, Уилкокс и я сидели в угрюмом молчании. Я рассказал им то, что произошло утром, и мы заговорили о тех годах, когда мастер Шерлок был маленьким, и жизнь была добра к нам и обещала много хорошего.
Они начали кричать сразу со вей яростью, на какую только были способны. Возможно, вы думаете, мистер Коббет, что мы должны были бы привыкнуть к этому после стольких их стычек за все эти годы, но простых мягкосердечных людей всегда тревожит жестокость, независимо от того, находит ли она свое выражение в словах или в кулаках. Однако, во время этой ссоры наши души охватил ужас, и мы решили перейти в утреннюю комнату, чтобы лучше слышать, что там происходит.
Это было ужасное столкновение двух этих вспыльчивых натур; к ужасным крикам вскоре добавились звуки бьющегося фарфора. Они обвиняли друг друга, клеймили позором, в ход пошел уже какой-то грубоватый диалект, чередующийся с ужасными проклятиями. Кончилось все тем, что мистер Холмс поступил так, как пытался сделать после смерти миссис Фэберн – он швырнул лампу об стену, и еще одну уже в противоположную, - тут же вспыхнуло пламя, от которого мгновенно запылали шторы.
Мы вчетвером стояли и охваченные ужасом взирали на эту сцену, не веря собственным глазам. Со стыдом должен признать, что Уилкокс и миссис Уинтерс опомнились быстрее меня, бросившись в библиотеку в тщетной попытке потушить огонь при помощи пиджака и шали. Перед их взором предстало невероятное зрелище – мистер и миссис Холмс продолжали злобно нападать друг на друга, окруженные языками пламени, которое становилось все более грозным. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что дому пришел конец, ибо стояла безоблачная ночь, дождя не было, и все что мы с Уилкоксом могли сделать, это только вытащить из горящей комнаты мистера и миссис Холмс.
Не знаю, приходилось ли вам когда-нибудь видеть, как горит дом, мистер Коббет, но позвольте сказать вам, что ничто не сравнится по скорости с огнем, мечущемуся по дому, наполненному старой деревянной мебелью. Дыма и сильного жара вкупе с совершенно естественным страхом было достаточно, чтобы заставить миссис Бёрчелл и миссис Уинтерс быстро выбежать прочь, чему я был очень рад, а мы с Уилкоксом пытались вытащить оттуда Холмсов. После нескольких минут бесплодной борьбы, во время которой мистер Холмс, к моему ужасу, разбил еще две лампы из утренней комнаты, распространяя пламя все дальше по дому, я решил, что лучше буду спасть то, что еще можно спасти. Я побежал за расчетными книгами и другими важными документами, а затем метался по дому, пытаясь спасти то, что имело денежную или просто памятную ценность: несколько дагерротипов, брошь миссис Холмс, кое-что из серебра, и тут вдруг неожиданно вспомнил о своих собственных сокровищах. Мои записные книжки! Письма!
Я бросился по лестнице на второй этаж, куда уже добирался огонь. К тому времени, как я поднялся туда, там все было в дыму. Я побежал сперва в комнату миссис Уинтерс, снял с одной из подушек наволочку и положил в нее все, что уже принес наверх. Я засунул туда все, что показалось мне наиболее ценным в этой комнате. Затем я пошел в спальню миссис Бёрчелл и сделал там тоже самое, молясь о том, чтобы мой выбор был удачен и смог смягчить боль потери. К тому времени, когда я вошел в собственную комнату, там было ужасно дымно, и мне с трудом удавалось дышать и хоть что-то разглядеть. Не побоюсь признаться, что я был охвачен ужасом, и я быстро открыл ящик своего стола и достал свои записные книжки, с которыми постоянно сверялся, пока рассказывал вам эту длинную, запутанную и печальную повесть. Затем я опустился на колени перед запертым сундуком. Трясущимися руками я пытался вставить ключ в замочную скважину, но мне это никак не удавалось. Я вытащил ключ, чтобы вставить его снова, но тут он выскользнул у меня из руки и упал под прикроватный столик. Я начал кашлять от едкого дыма, но полез за ключом. Но, когда я не смог ни разглядеть его под столом ни нащупать рукой, то почувствовал, что с меня уже хватит. Чувство паники, окрашенное некоторым оттенком сожаления, заставило меня покинуть комнату, унося собранный мной мешок, оставляя свой сундук и письма на милость разрушительному действию огня. Полагаю, было большой удачей, что вследствие своей привычки постоянно делать записи, мне не захотелось убирать записные книжки в сундук, иначе они также были бы навечно утеряны.
Я сбежал вниз по лестнице для слуг, где воздух еще не был так наполнен дымом, и покинул дом через вход в оранжерею. Я побежал к парадному входу, к тому времени я уже порядком задыхался, и эти постоянные приступы сухого кашля совсем лишили меня сил. Во всех окнах первого этажа теперь уже бушевало пламя и даже кое-где на втором этаже. Вверх поднимался густой, темный дым, темнее ночного неба. Я заставил себя сделать еще несколько шагов и подойти к миссис Уинтерс и миссис Бёрчелл, которые стояли на почтительном расстоянии от дома, держась за руки и поддерживая друг друга в этом нашем общем несчастье. Уилкокс стоял рядом, задыхаясь и кашляя, как я, а сажей он был покрыт намного больше моего.
Увидев меня, женщины заплакали и все трое вознесли хвалу Господу. Я опустил свой мешок на землю и какое-то время мы стояли, крепко обнявшись, пока я не понял, что кроме нас на лужайке никого нет.
- Господи, - воскликнул я, схватив за руки Уилкокса. – Где мистер и миссис Холмс?
- Я не смог вытащить их, - сказал он и заплакал, отчаянно выкрикивая фразы. – Я вытащил ее, но он вернулась в горящую комнату за мной, когда я вернулся за мистером Холмсом. Я попробовал еще раз, но они бы не пошли за мной, они бы не пошли! Они все еще спорили, ругались, а пламя уже лизало их одежду! Все закончилось так ужасно, Брюстер, мне пришлось оставить их! Я был вынужден! Они бы и не вышли оттуда. Господи всемогущий, они бы не вышли.
Я отпустил его руку, и моим замершим телом и отчаявшимся разумом овладело всеобъемлющее оцепенение. Я стоял, глядя на то, как пламя пожирает этот дом, так же, как этим утром мистер Холмс смотрел на огонь в камине, и мое лицо было безжизненно и лишено всякого выражения.
Осталось совсем немного, мистер Коббет, и мой рассказ будет окончен. Вы, наверняка, можете представить, какое зрелище представляет собой горящий дом, это яркое пламя было заметно и из деревни. Толпа местных жителей пришла помочь, но когда они увидели, что ничего уже сделать нельзя, они остались и просто стояли и смотрели, тихо переговариваясь между собой. Не могу сказать, что кого-то радовала эта трагедия, потому что при всех своих личных пороках мистер Холмс не причинял никаких проблем деревне и ее жителям, если не считать того, что последнее время, появляясь там, он вел себя уже не так, как пристало бы достойному джентльмену. Когда он пил там, в пабах, у местного населения была возможность увидеть, насколько изменился этот человек; подношения Коттерам были хорошо известны, несмотря на то, что мастер Шерлок уже больше не играл с их сыновьями, и люди очень ценили это.
Помощница миссис Уинтерс, проводившая весь день на кухне, и очень хорошая, простая девушка, совсем не сплетница, потому в деревне к ней относились хорошо, и то, что она и помощники Денкинса получили при расчете дополнительные деньги, также вызвало одобрение у местного населения.
Таким образом, общий настрой собравшейся толпы был смесью сочувствия, скорбной печали и уважения. Полагаю, что каждого возьмет за живое, когда вы видите собственными глазами конец некой эпохи, независимо от того, касается ли дело целой империи или одной, пусть и знатной, семьи.
К утру пожар угас. Дом сгорел до каменного фундамента. Уилкокс вывел из конюшни обезумевших от испуга лошадей, вывез экипаж и двуколку задолго до того, как огонь перекинулся и на эту пристройку. Кто-то принес нам кофе и одеяла ,и мы с Уилкоксом всю ночь простояли там, глядя на пожарище. Женщин позвали в дом к Меткалфам, и они ушли, благодарно прижимая к себе те их вещи, что мне удалось спасти. Там им дали выпить пару рюмок коньяка, чтобы они успокоились, прочли вместе с ними несколько молитв, чтобы утешить и укрепить их дух, после чего они уснули.
Ранним утром я отправил старшего сына колесного мастера на поезде в Данхэм, где он должен был нанять лошадь и ехать в Бишоп Окленд, где находилась ближайшая к Карперби почтовая станция. Я дал ему текст послания, которое он должен был отправить телеграммой в офис мастера Майкрофта, и в котором сообщалось о произошедшей трагедии. Потом я некоторое время бродил среди камней, ища то, что могло уцелеть после пожара. Я нашел несколько статуэток, несколько бокалов, некоторые книги, но мне стало так нехорошо, что я вынужден был остановиться. Позже я узнал, что констебль обнаружил останки мистера и миссис Холмс, и их доставили к гробовщику для подготовки к захоронению. Не могу выразить, как я был благодарен Всевышнему, что не видел эти останки среди развалин и что меня не было там, когда была обнаружена эта страшная находка.
Многие люди, включая Меткалфов, мистера Рута, мистера и миссис Корнелиус Браун, старого мистера Ирвина и многих деревенских жителей предложили нам еду и питье, горячую ванну, чистую одежду и кров над головой, чтобы отдохнуть. Должно быть, я представлял собой волнующее зрелище - бесцельно бродя вокруг, перепачканный и в слезах, крепко прижимающий к груди свои записные книги, словно хотел, чтобы они стали частью моего тела. Уилкокс воспользовался любезным предложением мистера Рута и временно разместил у него трех лошадей, а затем бедняга с явным выражением вины, написанным на его лице, ушел в свой коттедж, чтобы в уединении предаться там своему горю и немного поспать. Конечно же, его никто не винил, кроме его самого. И кто бы посмел? Рассказывая о том, что случилось, я сказал, что все мы спали, когда начался пожар. Возможно это произошло из-за дымохода, который нуждался в чистке. К тому времени, когда мы, проснувшись в своих комнатах на третьем этаже здания из-за повалившего черного дыма, поспешно оделись , прихватив кое-что из личных вещей, и бросились вниз по лестнице для слуг, первый и второй этаж уже были объяты пламенем. Я послал миссис Уинтерс за Уилкоксом и мы пытались войти в дом, чтобы помочь мистеру и миссис Холмс, но не смогли из-за сильного задымления и очень высокой температуры внутри; мы были вынуждены отойти назад. Мы могли лишь предположить, что Холмсы быстро задохнулись от дыма и не смогли убежать из горящего дома. Люди поверили, что так все и было в действительности, как бы ужасна она ни была. Как легко слетают теперь лживые слова с моих некогда правдивых уст!
Поздно вечером усталый мальчуган вернулся из Данхэма с телеграммой от мастера Майкрофта, доставив мне ее в гостиницу «Лис и гончая» в Карперби, где я решил провести ночь, вежливо отклонив многочисленные любезные приглашения жителей деревни и других наших соседей остаться на ночлег. В телеграмме сообщалось, что мастер Майкрофт и мастер Шерлок прибудут на следующий вечер. При мысли, что я увижу их снова, особенно мастера Шелока, все во мне затрепетало. Мастер Майкрофт просил, чтоб я снял им номер в гостинице Аскригга; в столь тяжелое время им бы очень не хотелось пускаться в разговоры с какими-нибудь добросердечными соседями. Они также просили меня позаботиться о том, чтобы их отца похоронили в Эйсгарте рядом с их дорогой матушкой, а миссис Холмс, чтоб была похоронена вдали от их могил под своей девичьей фамилией Смит.
Прочитав это письмо, я ушел в свой номер. К своему удивлению, несмотря на волнение в связи с приездом мальчиков, ужасные события минувшей ночи и мою хроническую бессонницу, мне удалось заснуть. На следующее утро я смог договориться в церкви обо всех требованиях мастера Майкрофта.
Вечером я встретил мальчиков на станции в Аскригге. В каких молодых людей они превратились! Оба очень высокие, выше шести футов, с прекрасными черными волосами и пронзительным взглядом серых глаз.
У старшего брата, которому исполнилось двадцать четыре года, было уже около двух стоунов избыточного веса. Мимолетно улыбнувшись мне и протянув руку, в то время как мастер Майкрофт стоял, заведя руки за спину, мастер Шерлок, которому еще не было восемнадцати, двигался очень легко, с быстротой и грацией, которыми никогда не отличался мастер Майкрофт. У мастера Шерлока оказалось удивительно крепкое рукопожатие, и я понял, что, несмотря на свою худощавую фигуру, с годами он стал очень сильным молодым человеком с атлетическим телосложением. Вид обоих братьев произвел на меня большое впечатление, и боюсь, что эмоции взяли надо мной верх.
- Мастер Майкрофт, мастер Шерлок, я так рад вас видеть, - сказал я, изо всех сил стараясь сдержать слезы. – Я так сожалею о том, что случилось.
- Так же, как и все мы, Брюстер, - ответил мастер Шерлок.
Мастер Майкрофт изрек что-то вроде «Гхм…» и затем стал внимательно рассматривать тех немногих людей, что присутствовали на станции.
- Я снял для вас номер в гостинице «Святой Георгий и дракон», как вы и желали, хотя это и огорчило множество старых друзей ваших родителей, которые очень бы хотели принять вас у себя.
- Эта гостиница нам очень подойдет Брюстер, - сказал мастер Шерлок. – Мы не в настроении сейчас общаться.
Когда он это сказал, у мастера Майкрофта был крайне скучный вид, тогда как в глазах мастера Шерлока я увидел легкий оттенок мягкости. Увидев это, я преисполнился радостью. Теперь у братьев было гораздо больше схожих черт, но я знал, что младший не утратил своей чувствительности и доброты.
Мы пошли к гостинице. Я продолжил разговор.
- Все церковные формальности улажены. Отец Меткалф предлагает назначить похороны на послезавтра.
Мастер Шерлок ответил:
- Мы не хотим похорон. Пусть у могилы соберется узкий круг людей. Кроме нас, пусть придет отец Меткалф и слуги, если у вас будет желание придти.
- Конечно, мы хотим присутствовать, сэр. И все очень хотели бы увидеть вас снова. Все эти долгие годы мы смогли выносить нелегкую обстановку в доме лишь благодаря вашим письмам.
Наступила пауза.
- Брюстер, я также с нетерпением жду той минуты, когда увижу их снова.
Почему-то этим вечером мне очень хотелось продолжать наш разговор.
- Вы все еще играете на сцене, мастер Шерлок? – спросил я.
- Нет. Осенью я собираюсь поступать в университет.
- Очень жаль, что я так и не видел ваших выступлений. Что же вы будете изучать в университете? Химию?
Мастер Шерлок вздохнул.
- В действительности, я еще не решил.
- Что ж, я знаю, что вы отлично сможете освоить любой предмет. А как подвигается ваша работа в правительстве, мастер Майкрофт?
- Она подвигается согласно тому плану, который я наметил для своего продвижения по карьерной лестнице.
- О…
Я представил, как он вычислял час, минуту и секунду, когда он получит пост, к которому стремился, каким бы этот пост не был; с кем он будет, когда получит эту желанную награду; какая будет в тот день погода; и что тогда будет у него на завтрак.
Я набрался смелости, чтобы снова заговорить.
- Та история, что я рассказал деревенским жителям и старым друзьям вашей семьи о том, как начался пожар, и которую они могут упомянуть в разговоре, на самом деле, ложная. Если хотите, я расскажу вам подлинные факты, хотя они не принесут вам радости.
И вновь это «Гмм» со стороны мастера Майкрофта…
- Не сомневаюсь, что отец сам сжег дом и отказался выйти из него, когда он был объят пламенем. И, вероятно, его ужасная жена была слишком увлечена своей бранью, чтобы спастись самой.
Я не мог сопротивляться искушению.
- Это ваша догадка, мастер Майкрофт?
Я увидел, как тонкие губы мастера Шерлока на секунду тронула усмешка, но это было лишь одно мгновение, и он вновь стал совершенно серьезен.
- Конечно же, нет, - отрывисто сказал его брат. – Это вполне обоснованное предположение с учетом пороков и характера моего отца и его жены, и оно вполне логично, если вспомнить манеру их поведения в последние несколько лет.
- Да, все верно, - тихо признался я, вновь пораженный его столь бездушным изложением собственных мыслей. – У мистера и миссис Холмс была ужасная ссора, и он разбил об стену несколько ламп, сперва в припадке безумного гнева, а затем явно с деструктивным намерением. Уилкокс, который пытался вытащить их из горящей комнаты, говорит, что они спорили друг с другом, когда он вынужден был убежать, и, видимо, это продолжалось до самой их смерти.
Молодые люди ничего на это не сказали. Мы уже подходили к гостинице, и я продолжил:
- Я смог спасти отчетные книги, некоторые документы, несколько дагерротипов и различные предметы домашнего обихода. - Я поднял голову, взглянув в ночное небо, и мысленно выразил надежду, что эти звезды предвещают лучшую жизнь мистеру и миссис Холмс. – Я, правда, очень сожалею, - снова сказал я.
- Не стоит, - ответил мастер Майкрофт.
Братья встретились и с другими слугами; они видели отца Меткалфа и его жену, мистера Рута, Браунов, и мистера Ирвина; молча, стояли они вместе на траурной церемонии на кладбище; встретились с кредиторами , и переписали на них земли поместья и фермы. Они посетили сгоревшие руины Хиллкрофт Хауса – мастер Майкрофт постоял там десять минут, после чего, взяв экипаж, уехал в город, в то время как мастер Шерлок провел там половину дня, бродя по остаткам дома и землям вокруг, после чего вернулся в Аскригг.
Думаю, он ненадолго останавливался в лачуге Ноя Коттера в Карперби, так как после сказал мне, что его старый друг уже женат на девушке из Эйсгарта и она ждет ребенка.
- Таким образом, Брюстер, двери в прошлое закрываются одна за другой, пока последняя не закроется и не будет заперта навеки, - сказал он, когда мы после ужина сидели , разговаривая в его комнате в гостинице. Мы говорили о мистере Хэтуэе, который теперь заботился об одной пожилой даме в Бристоле, и немного об актерской карьере мастера Шерлока.
- Да, но каким волнующим будет для вас открытие новых дверей в ваше будущее, мастер Шерлок, - сказал я.
Судя по его отсутствующему взгляду и задумчивой улыбке, он был глубоко погружен в собственные думы.
-Конечно, - сказал он тихо, откинувшись на спинку стула и глядя в темное ночное небо за окном. И только тогда я понял, что за то время, что он провел в бродячей труппе, бедный мальчик не избавился от депрессивных наклонностей своего ума. Теперь я знал, что мистер Ирвин был прав – эта меланхолия будет сопровождать его всю жизнь. Мне оставалось лишь молиться, чтобы каким-то образом, он был доволен тем, как складывается его жизнь, и чтобы что-то стимулировало работу его ума, и он всегда был слишком занят для того, чтобы чахнуть и тосковать, предаваясь этим меланхоличным настроениям.
Он понял, что в какой-то степени выдал мне себя, то, что происходит у него в уме, поэтому отдвинулся от окна и перевел разговор на другую тему.
- Итак, Брюстер, ты теперь свободный человек. Снова будешь искать выгодное место или уйдешь на покой?
- Уйду на покой, мастер Шерлок. В конце концов, мне почти шестьдесят. За эти годы мне удалось скопить кое-какие средства, и те сто фунтов, что я получил от вас с братом, более, чем щедрая плата. - Они также дали по пятьдесят фунтов миссис Уинтерс,, миссис Бёрчелл и Уилкоксу. – Думаю, я обоснуюсь здесь, в Карперби, ибо люди здесь мне очень по душе и мне тут комфортно. На окраине города есть дом, который продается, и я, вероятно, куплю его.
- Если тебе когда-нибудь что-то понадобится, - сказал мальчик, пристально глядя на меня, - тебе достаточно лишь попросить.
Я почувствовал, что на глаза вновь наворачиваются слезы.
- Я говорил это раньше и скажу снова, сэр. Это была честь для меня – быть дворецким для вашего брата и для вас. То, что случилось у вас в доме, было ужасно, и я каждую ночь молю господа, чтобы вы и мастер Майкрофт смогли прожить долгую, плодотворную жизнь.
Мастер Шерлок снова повернул голову к окну, и в комнате на минуту повисло молчание.
- До свидания, Брюстер. Я желаю тебе всего самого лучшего, - сказал он, и я ушел, не обиженный его краткими прощальными словами, понимая, что его видимая бесцеремонность и резкость лишь скрывали за собой эмоции, которые он старался сдерживать.
- Доброй ночи, сэр, и благослови господь вас обоих, - сказал я уже в дверях.
- И тебя, мой дорогой друг, - ответил он.
К концу недели мальчики уехали, Уилкокс поехал на новое место, которое нашел для него в Корнуолле мастер Майкрофт, миссис Бёрчелл и миссис Уинтерс уехали вместе в Сэлби, чтобы поселиться в доме незамужней сестры миссис Бёрчелл, а я купил дом, в котором вы меня и нашли, где я и жил с тех пор , в тени руин, известных прежде, как Хиллкрофт Хаус.
И на этом моя история окончена.

@темы: перевод, Шерлок Холмс, Детство Шерлока Холмса

21:24 

Детство Шерлока Холмса Глава 31

Дом без мастера Шерлока

Вторая часть этой истории , мистер Коббет, уже не будет иметь столь большого значения и не столь сильно затрагивает меня эмоционально. Тут осталось рассказать гораздо меньше, так как главные действующие лица здесь, на самом деле, только мистер и миссис Холмс. И история эта повествует о том, как они встретили свой окончательный непоправимый конец.
Мистеру Холмсу потребовалось четыре дня, чтобы заметить, что его сын исчез, и не сомневаюсь, что, если бы он не обратил внимание на слезы и всхлипывания миссис Бёрчелл, когда она меняла портьеры в спальне хозяина, то, возможно, не понял бы это еще несколько дней – или даже недель. А миссис Холмс если и осознала, что мальчика нет в доме, то ничего не сказала ни мне, ни кому-либо еще. Они постоянно выпивали, по нескольку дней находясь в состоянии оцепенения, которое периодическисменялось лишь их ссорами.
- Что же так мучает тебя, что ты так горюешь? – спросил мистер Холмс у миссис Бёрчелл, входя в комнату, чтобы переодеться. Он пролил на себя вино, когда они с женой предавались разгулу в библиотеке. Я сопровождал его, чтобы помочь переодеться.
- Ничего, сэр, - ответила она, вытирая платком лицо. – Просто взгрустнулось, вот и все.
- Взгрустнулось о чем? – настаивал он. Он чувствовал потребность знать все о своей прислуге.
- О боже, да о мастере Шерлоке, сэр! – пояснила она, как ей казалось, совершенно очевидную вещь.
Подозрительно прищурившись, мистер Холмс пристально взглянул на нее, по-хозяйски подбоченившись.
- Что с ним такое?
Миссис Бёрчелл беспомощно посмотрела на меня. Ее удивило, что мистеру Холмсу не известно о том, что его сын ушел, и поэтому она не переживала относительного того, что ей придется поведать хозяину эту новость. Сам я до этой минуты был не уверен, известно ли ему об отсутствии сына , и у меня, конечно, не было ни малейшего желания спрашивать об этом. Я подумал, что теперь самый подходящий момент информировать его об исчезновении мастера Шерлока, и сообщить эти ужасные новости должен именно я.
Мистер Холмс заметил, что миссис Бёрчелл посматривает на меня и повернулся ко мне.
- Брюстер? Что там с Шерлоком?
Уходя, мальчик дал мне письмо, адресованное его отцу, и попросил передать ему, когда тот спросит о нем. Я нащупал это послание, ибо оно лежало у меня в кармане сюртука.
Я бы никогда не пошел против желаний мастера Шерлока.
- Он убежал из дома четыре дня назад, сэр, - сказал я. «И унес с собой частичку наших сердец» - добавил я про себя. Мы, слуги, сильно скучали по мальчику и переживали за него.
Некоторое время мистер Холмс , молча, смотрел в одну точку, а затем стало понятно, как он поражен.
- ЧтО он сделал?
- Сбежал, сэр.
Я вытащил письмо и протянул его мистеру Холмсу. Он не замечал мою протянутую руку, все более выходя из себя.
- Куда, черт возьми? – воскликнул он. – Бьюсь об заклад, что он поехал к Майкрофту. Или к Хэтуэю. К кому, Брюстер? К кому из них двоих он помчался?
- Ни к тому, ни к другому, сэр. Вот письмо , которое написал вам мастер Шерлок.
Мистер Холмс все еще не брал его у меня из рук, поэтому я решил сообщить, о чем в нем говорилось; ибо мальчик рассказал мне его содержание перед тем, как запечатать конверт.
- Вы можете удостовериться, посетив их обоих – мальчик вместе со своей собакой отправился в неизвестные края. И он не будет искать пристанища ни у своего брата, ни у мистера Хэтуэя. Он сказал, что сперва будет просто бродить по Англии, а потом возможно обоснуется и за границей. У него есть небольшие сбережения, и он будет путешествовать налегке и станет работать, если его средства иссякнут.
Я помахал конвертом и подошел к мистеру Холмсу.
- Все это здесь, в этом письме.
Он выхватил его у меня и засунул глубоко в карман брюк.
- Работать? Как он смеет? – воскликнул разъяренный отец. – Как смеет он пренебрегать моими намерениями в отношении его? Как он посмел… я не давал ему такого права… Я… Я не говорил, что он может…Я…я…
Внезапно мистер Холмс побледнел и зашатался, и прежде, чем я успел прийти ему на помощь, он споткнулся об ночной горшок, упал на колени, и его вырвало в вышеупомянутую ночную вазу. Потом он вытер рот рукой и, шатаясь, встал. Он сердито отмахнулся, когда я, было, бросился к нему. Придерживаясь за стены, он пошел по коридору, спустился вниз по лестнице, обеими руками держась за перила , и проковылял в свой кабинет. Он не покидал его в течение месяца, впуская только меня; он прогонял даже миссис Холмс, поэтому она пила в одиночестве, сидя в утренней комнате и безостановочно ругая своего супруга.
Чувствую, что я должен рассказать вам о том, как складывалась ситуация у прислуги. Мы все еще находились в доме, выполняя свою работу, чаще по своей собственной инициативе, хотя у нас была большая причина поступать таким образом, ибо, когда мистер Холмс был трезв, он хотел, чтобы дом был в идеальном порядке. И, конечно же, у достойных уважения слуг присутствует привычка и определенная гордость, а прислуга Хиллкрофт Хауса обладала и тем и другим. Таким образом, мы с прежней энергией выполняли свои привычные обязанности. Возможно, человеком, на которого довольно сильно подействовала атмосфера частично опустевшего дома Холмсов, была миссис Уинтерс, которая теперь постоянно готовила лишь для слуг и лишь время от времени для супружеской четы Холмсов. Должен с гордостью сказать, что это была женщина, которая сделала Хиллкрофт Хаус довольно популярным местом светских приемов, в те времена, когда мистер и миссис Холмс следовали обычаям своего класса и постоянно принимали у себя гостей. Ни один человек не встал из-за стола, отведав ужин, приготовленный миссис Уинтерс, недовольным или проголодавшимся. Она любила свое дело, поэтому мы, несомненно, питались лучше всей прислуги в северной Англии. Денкинс, Уилкокс, миссис Бёрчелл и Элиза были вполне независимы в выполнении своих обязанностей так же, как и я, хотя мне пришлось управлять поместьем и фермами и даже делами фабрики в Хаддерсфилде, по мере того, как мистер Холмс все более становился зависим от своего порока и все менее был способен заниматься финансовыми вопросами.
- Займись этим, - бормотал он, когда я сообщал ему, что не оплачены торговые счета.
Безвольно сидя в своем кабинете, он написал мне доверенность, в которой позволял мне выписывать чеки и оплачивать счета, вот так вот я и стал всем распоряжаться.
Случилось еще кое-что; после ухода мастера Шерлока миссис Уинтерс больше не стала оставлять еду для маленького народа.
Когда мистер Холмс, наконец, вышел из кабинета, они с женой собрали довольно много чемоданов и уехали из Хиллкрофт Хауса. Меня это не слишком расстроило, ибо я был рад тому, что не вижу его обрюзгшего лица, и признаюсь, мое сочувствие к этому человеку исчезло без следа, оставив после себя лишь горькую оскомину. И он не сказал мне, куда они отправились.
Через неделю после их отъезда и примерно через полтора месяца после ухода мастера Шерлока Денкинс принес мне письмо, лицо его сияло от радости. Я собрал всех слуг в библиотеке и открыл конверт, чтобы прочесть вслух его содержимое. Признаюсь, что когда вынимал письмо из конверта, руки у меня дрожали. Я сохранил это письмо, вот оно здесь, оно единственное, что осталось у меня из всех писем, что он посылал.

«Дорогой Брюстер и все мои дорогие слуги,
Простите, что пишу так поздно. У меня все хорошо, я привыкаю к новой жизни, которую приходится вести. Я не скажу вам, где я и куда намерен направиться из страха, что мой отец найдет эту записку, скажу лишь, что я все еще в Англии. От даты, указанной на почтовом штемпеле меня отделяет неделя, так как любезный хозяин гостиницы обещал отправить это письмо через семь дней после того, как я покину его скромное, но очень приятное заведение. Я нигде не останавливаюсь подолгу. Я получаю большое удовольствие от своего путешествия и наблюдений, которые делаю во время пути. Дэйзи не дает мне скучать, а книги заставляют думать. Сплю я в полях, в сараях и гостиницах. Миссис Уинтерс, ем я достаточно, хотя еда эта не такая великолепная, как та, что готовили вы.
Остаюсь благодарный и искренне преданный вам, Шерлок Холмс.»


Конечно, не много, но мальчик никогда не любил много писать, даже своему брату. Однако, каждого из нас порадовало уже сознание того, что он жив и здоров и привыкает к своим одиноким странствиям. Я дал почитать это письмо каждому, а потом спрятал его у себя в спальне, в одной из своих записных книжек. Другие письма я потом запер в дорожном сундуке; но это, самое первое было так дорого мне, что я хотел иметь возможность часто перечитывать и рассматривать его, поэтому поместил его в одну из своих самых первых записных книжек. Свои записные книжки я держал в незапертом ящике своего стола, быстрый доступ к своим записям был мне более удобен, нежели запертый сундук. Мистер Холмс никогда не входил в комнаты своих слуг, поэтому не было никакого риска, что он что-то обнаружит.
Мастер Шерлок продолжал писать, хоть и не часто. Много месяцев спустя, к концу года, мы получили от мальчика известие, что он получил место актера в бродячей актерской труппе. Он не упомянул название труппы, и, сказав, что действует под псевдонимом, не назвал мне его. Он все еще боялся, что его может найти отец.
Естественно, я очень удивился тому, что он стал актером. Однако , поразмыслив, я вспомнил, что один раз, когда труппа известного Сэма Уайлда была в Хаддерсфилде, - в июле 1860 года, как значится в моих записях – так совпало, что мастер Шерлок с родителями как раз был там по делам отца. Мастер Шерлок упросил свою бедную матушку пойти с ним на представление, которое доставило ему большое удовольствие, но миссис Холмс чувствовала себя там дискомфортно, так как подобные спектакли пользовались большой популярностью у низших классов, многие из которых часто нарушали порядок. Мастер Шерлок не ощущал никаких неудобств, находясь в такой компании, учитывая то, что он дружил с деревенскими мальчишками, но миссис Холмс, если не брать в расчет ее благотворительную деятельность, обычно не общалась с простым людом. Тем не менее, счастливая, что доставила радость сыну и довольная тем фактом, что мистер Уайлд предложил им занять лучшие места в зале, подальше от буйно настроенных зрителей, она получила некоторое удовольствие от спектакля. А впоследствии мастер Шерлок разыгрывал сцены из пьес Шекспира, читая их по ролям вместе с матерью. Его мимолетное желание стать актером быстро прошло, и я никак не думал, что он питает тайную страсть к сцене, желая стать трагиком. И я подумал, что между актерской игрой и химическими опытами нет ничего общего, но тут же интуитивно вспомнил о его фокусе с окровавленной рукой.
Вся моя жизнь теперь протекала между заботами о поместье и ожиданием очередного письма от мастера Шерлока. Так прошел этот год и половина следующего. Я заметил в делах поместья досадную тенденцию – счета все росли благодаря некоторым лицам, ювелирным магазинам, модным салонам, дорогим гостиницам в Лондоне, например, Лэнгхэм и другим заведениям, чье название ничего не говорило мне о роде их занятий. Когда мистер Холмс заехал как-то домой, я спросил его об этих счетах.
- Когда мы путешествуем, миссис Холмс нужны новые наряды и украшения, - сказал он. – Я также должен поддерживать свой статус. Никуда не годится, если мы будем одеты не наилучшим образом или станем останавливаться в гостиницах, которые не могут похвастаться незапятнанной репутацией и знатной клиентурой.
- Конечно, сэр, - ответил я. – Но вот другие счета… Вот счет от лондонского заведения некоего мистера Камминса, счет мистеру Фитцпатрику, счет мистеру Бигелоу, все они пугающе большие, эти счета, и я не знаю, по какой статье расходов мне следует вписать их в конторскую книгу.
Мистер Холмс бросил на меня взгляд.
- Как неудачные вложения.
Я поклонился.
- Как вам будет угодно, сэр.
Мне тут же все стало ясно; он играл; в игорных лондонских домах, пользующихся дурной славой, может быть, в каком-нибудь клубе, и несомненно, играл на скачках, ибо после его возвращения домой, я находил у него в карманах брюк билеты на поезд, туда, где находились ипподромы – Йорк, Риппон и даже Эскот – в Беркшире . Меня сильно беспокоили эти поездки, ибо такие счета явно шли вразрез с его доходом.
- Брюстер, - позвал меня как-то мистер Холмс, когда я в одно сентябрьское утро 1868 года проходил мимо библиотеки. Миссис Холмс дремала наверху, в их спальне.
- Сэр?
Тучный и полысевший, однако, одетый в безупречный твидовый костюм, он стоял у незажженного камина.
- У тебя есть какие-нибудь вести от Шерлока?
Этот прямой и неожиданный вопрос поразил меня, и я не мог не почувствовать некоторой доли сочувствия к нему за то, что он об этом спросил. Мастер Шерлок не хотел, чтобы я говорил отцу о его письмах и советовал мне в подобных случаях говорить, что мне ничего не известно. Однако, сейчас это была не злоба взбешенного человека, который хотел выследить и наказать своего сына; я чувствовал душевную боль отца, который потерял всю семью из-за болезней, смертей и собственных прегрешений. Тем не менее, я был осторожен, ибо в менее трезвом состоянии это его беспокойство могло превратиться в нечто гораздо более отвратительное. Я бы ни за что не сделал ничего такого, что могло бы навлечь на мальчика опасность. Я часто спрашивал себя, не нужно ли мне сжигать письма, которые он присылал, но я был так рад , когда доставал их из сундука и перечитывал. И мне в голову пришло, как лучше ответить на его вопрос.
- В прошлом месяце я получил записку, всего несколько слов. Он здоров. Желает всем всего наилучшего. Не уверен, что напишет еще.
Немного правды, немного лжи…
- У тебя осталось это письмо?
- Нет, сэр. Я сжег его, как приказал мастер Шерлок. Простите, сэр, я не знал, что оно вас заинтересует.
- Брюстер, показывай мне все письма, какие будут приходить от Шерлока. Мои приказы важнее, чем его.
Я не мог точно понять, по какой причине он хотел видеть эти письма и потому испугался за мальчика.
- Конечно, сэр, - беззастенчиво солгал я.
- А сейчас , пожалуйста, оставь меня.
После этого мистер Холмс редко спрашивал меня о мастере Шерлоке – может быть, три или четыре раза в год, но каждый раз, когда он спрашивал, я говорил ему, что больше никаких известий у меня нет, и он стал ужасно много пить. Насколько мне известно, мистер Холмс никогда не пытался связаться с мастером Майкрофтом или мистером Хэтуэем, чтобы узнать что-то о мастере Шерлоке. А Ной и Денкинс оказались прекрасными конспираторами; мистер Холмс, тщательно просматривая все письма, что прибывали в Хиллкрофт Хаус, никогда не поймал их на месте преступления и не узнал, что они тайные почтальоны. А я стал вкладывать по шиллингу в пакет со съестными припасами, который каждую неделю готовил для Коттеров.

@темы: перевод, Шерлок Холмс, Детство Шерлока Холмса

16:30 

Запишу просто для себя вскользь мимолетные мысли.

Ну, естественно они касаются Холмса. Почти дочитала 4 том Маркума - не очень. С трудом можно выжать два рассказа. Я, правда, загорелась мыслью сделать обзор по этим книгам. И возможно напишу отдельно по каждому тому с цитатами - с одной стороны, может, кого еще заинтересует тема того или иного рассказа, ну и заодно себе на память, что буду потом переводить. А там иногда попадается интересная мысль, но из-за одной мысли переводить не сильно увлекательный кейс тоже не хочется. Но обзоры будут -дайте срок.

В обед продолжаю читать продолжение "Клятв во время шторма" "That winter host" - пока не уверена, как это переводится. Но оба фика просто блеск - их, кстати, можно отнести к любимым мной типам рассказов, когда Холмс с Уотсоном вроде как благостно пребывают где-то на лоне природы, гостят в каком-нибудь замке и между делом занимаются расследованием. Только в первом фике они едут на пароходе, а во втором как раз живут в замке одного австрийского графа. Фик хорош еще и тем, что в Австрию за ними увязывается мальчишка из отряда Нерегулярных войск. И выглядит это примерно вот так:

"- Уотсон!
Тяжело вздохнув, я повернулся на этот крик Холмса. Мы путешествовали уже почти сутки, и это начинало действовать мне на нервы. Потому что следя одним глазом за десятилетним воришкой, а другим - за расписанием поездов Брэдшоу, я порядком выбился из сил.
Я повернул голову, напряжение сказалось - мой тон был довольно раздражительным.
- В чем дело, Холмс?
Холмс быстро шел ко мне, размахивая билетами.
- Где Альфи?
- Да вот он...
Я повернулся налево - там никого не было.В шоке я посмотрел на то место, где весьма строго приказал стоять Альфи, потом застонал.
Только не это.
Холмс уже вглядывался в толпу, чертыхаясь себе под нос.
- Честное слово, Уотсон, вы не можете уследить за маленьким ребенком?! Ради всего святого, ведь вы же врач!
- И что, это делает меня квалифицированной нянькой что-ли? - воскликнул я, снова опуская свой саквояж на нашу поклажу.- Оставайтесь здесь и смотрите за нашими вещами...я его найду.
Холмс открыл было рот, чтобы возразить, но я был в таком раздраженном состоянии, что сделал вид, что не замечаю этого и двинулся вперед.
Он не мог уйти далеко, по крайней мере, я на это надеялся.
Ну, почему он не мог стоять на месте? И теперь он, между прочим, казался более энергичным, чем, когда появился в нашем купе.
Не сомневаюсь, что все дело в бисквитах, что были на ланч.
Я говорил Холмсу, чтоб он не давал ему этих бисквитов."


Если честно, еле удерживаюсь, чтоб не взяться за перевод обоих фиков в самое ближайшее время)) Авторами просто восхищаюсь, потому что в фиках есть все за, что мы любим Холмса и Уотсона. Там нет только слэша, но вполне можно предположить, что там как раз переходный период.

Ну это о приятном, а еще... Может, я очень впечатлительная, но чуть не разревелась, переводя главу про мистера Холмса в "Детстве". Что называется, через себя пропустила. Просто описанная ситуация мне очень знакома - и расчувствовалась, сидела тупо смотрела на то, что написала. Когда читала, такого не было, по крайней мере, я не помню. Причем очень "моя" ситуация. Кажется, что вот сейчас все будет хорошо, а не фига, все обратно возвращается. Собственно очень захотелось это написать, для того и пост написала и подсластила его слегка позитивом.

@темы: перевод, Шерлок Холмс, Про меня

16:00 

Выкладываю очередную часть "Священных улик". Заранее прошу прощения за косноязычие - все-таки богословские тексты для меня в новинку. Возможно , пока то, что выкладываю не слишком содержательно, но это все как бы части предисловия. Мне показалось, что написано немного сбивчиво. Посмотрим, что будет дальше.


Поиски черной кошки в темной комнате

Везде вокруг нас множество путеводных нитей. Божественные отпечатки повсюду.
И несмотря на это, наши поиски Бога могут стать совершенно безумными, неистовыми, всепоглощающими , словно божественную тайну можно открыть , как тайну в каком-нибудь триллере, где все нити сходятся в одну на последних пяти страницах. Много лет назад, я слышал один анекдот , когда еще был студентом Гарвардской школы богословия. А так случилось, что она была отделена автомобильной стоянкой от Гарвадской физической циклотронной и Биологической исследовательских лабораторий, так что в этом анекдоте есть некоторый горький намек.
В общем, ученый, философ и теолог говорили о трудностях в своих профессиях. Ученый сказал: -Я думаю, что наши поиски истины похожи на поиски черной кошки в темной комнате, но только с фонариком.
Философ предположил: - А про своих коллег я бы сказал, что эти поиски скорее ведутся вообще без источника света.
Они повернулись к теологу, который улыбнулся: - Я бы сказал, что мы, теологи, ищем черную кошку в темной комнате, без света и без каких-либо живых существ в комнате – и находим ее!
Конечно, тут нет ничего нового. Бог, «черная кошка» для всех, кто его ищет, бывает вновь и вновь найден теми, в чьем голосе звучит уверенность. Если Библия чему-то нас и учит, так это тому, что за тысячи лет эта тайна ни на йоту не изменилась, так же, как и человеческая натура. Один из друзей Иова сказал страдальцу, терпящему многочисленные бедствия: «Но если бы Бог возглаголал и отверз уста Свои к тебе и открыл тебе тайны премудрости!... Можешь ли ты исследованием найти Бога? Можешь ли совершенно постигнуть Вседержителя?» Иными словами, тайна страданий Иова неразрешима.
Тем не менее, мы никогда не перестаем искать разгадку этих «тайн премудрости». Но что ищет мистер Шерлок Холмс? На первый взгляд ни одно из дел Холмса не кажется религиозным, хотя, как мы увидим, одни из них граничат с чем-то, казалось бы, сверхъестественным, в других же действуют лица духовного звания. По меньшей мере, дважды Уотсон упоминает о том, что к Холмсу обращался сам Папа. Сам Холмс очень скромно говорит, что был «чрезвычайно занят историей с ватиканскими камеями». Папа Лев Х111 был должно быть весьма удовлетворен его работой, потому что позже Уотсон упоминает и о выяснении «причин внезапной смерти кардинала Тоски»
Папе, возможно, не понравился бы противоречивый ответ Холмса Уотсону в первой главе «Долины страха», когда они пытаются разгадать сложный шифр в письме, посланном взволнованным сподвижником Мориарти. Им нужно выяснить, какая книга, напечатанная в два столбца, могла бы быть ключом к шифру. Это толстая книга, и написавший письмо полагает, что она точно должна быть у Холмса. Холмс предлагает Уотсону пораскинуть мозгами и тому приходит в голову счастливая мысль.
«- Библия! – торжествующе вскричал я.
- Хорошо, Уотсон, хорошо! Но, если можно так сказать, недостаточно хорошо! Даже если я приму этот комплимент по отношению к себе, я вряд ли смогу назвать книгу, менее подходящую для того, чтобы лежать у локтя одного из помощников Мориарти.»
Этот комментарий даже не дает нам уверенности, есть ли у Холмса Библия!
Единственный явный религиозный интерес со стороны Холмса, который мы видим, представляет его эклектическим религиозным исследователем, которого особенно интересуют восточные религии. Этот интерес к различным верованиям заявляет о себе довольно рано, когда во время затишья в расследовании в деле со «Знаком четырех» Холмс со свойственным ему блеском заводит разговор на множество различных тем «о средневековой керамике и о мистериях, о скрипках Страдивари, буддизме Цейлона и о военных кораблях будущего». Уотсон добавляет, что он говорил «так, будто был специалистом в каждой области».
То, что Холмс мог изучать Буддизм Хинаяны, кажется удивительным, но когда вы исследуете древние источники этой суровой части Буддизма, становится ясным, чем она могла бы привлечь его. Буддизм Хинаяны считается более ранним и наиболее точным изложением учения Будды и представляет своего учителя холодной, рациональной и сдержанной фигурой. Это еще не сострадательный Будда времен Буддизма Махаяны. Буддизм Хинаяны – отрасль религии, которая наибольшее значение придает личным усилиям верующих в поиске нирваны, а Будда – строгий и интеллектуально безжалостный учитель. Вы быстро можете понять притягательность человека столь же холодного и эмоционально сдержанного, как Холмс. В «Деле необычной квартирантки» Уотсон описывает, как его друг «уселся прямо тут же, на полу, словно Будда, скрестив ноги».
То, что этот интерес к восточным религиям и Буддизму не простое любопытство, демонстрируют нам действия Холмса во время его трехлетнего «хиатуса», когда он, как человек, считавшийся погибшим, волен располагать собой по своему усмотрению. Весь мир, включая Уотсона, считает , что он вместе с профессором Мориарти покоится на дне Рейхенбахского водопада. И как же Холмс распоряжается своей жизнью? Он воспользовался своей свободой довольно впечатляющим образом.
Два года он путешествовал по Тибету и, как он сказал позже «посетил из любопытства Лхассу и провел несколько дней у далай-ламы». ( В первой версии «Пустого дома» Дойль назвал главу буддистов Тибета «лламой», что, может указывать на то, что Холмс побывал в Андах или же его знание буддизма не исключает невежества в плане орфографии!) Никогда еще Холмс не был так склонен к британской недосказанности, как тогда, когда он использует термин «из любопытства», особенно если учесть , что до той поры ни одному европейцу не удалось проникнуть в суровый край негостеприимного и таинственного Тибета.
Один исследователь за другим пытались достичь Лхассы, но ни одному иностранцу не удалось попасть туда, где пребывал Далай-лама. Может быть , Холмс, путешествуя под именем «норвежца Сигерсона», выполнял работу для Министерства иностранных дел под эгидой его брата Майкрофта, единственного человека, знавшего, что Холмс жив.
Некоторые шерлокианцы выдвигают предположения, что эти два года дали Холмсу возможность полностью пройти посвящение и что он стал завершившим подготовку полноправным буддийским мастером. Как мы увидим из следующей главы, Холмса определенно окружает аура духовного наставника дзен-буддизма, гуру осведомленности и наблюдательности. Возможно, это духовное преобразование объяснит, почему после своего трехлетнего хиатуса, Холмс не использовал больше наркотики, чтобы успокоить свой активный мозг.
Человек, который увлеченно искал разгадки стольких тайн, кажется, наконец, постиг восточную мудрость , найденную в Дао: «Сдерживай чувства, и жизнь всегда будет полной… Умение замечать малое – путь к проникновению в суть вещей». Мы никогда не узнаем подлинной религиозной философии Холмса, но ближе всего к нему, вероятно, Дао, где утверждается, что тайны и их разгадка – фактически две стороны одного и того же явления.
Какова бы ни была правда,(а сведения, сообщенные Уотсоном лишь возбуждают интерес, ничего окончательно не утверждая) интерес Холмс к религиям мира продемонстрирован в этот период и его опасным путешествием через Персию, затем посещением Мекки, этого священного города Ислама, и визит к халифу в Хартуме (где был убит английский генерал Гордон, погибший таким образом, во имя Британской империи – его портрет наряду с портретом американского проповедника Генри Уорда Бичера – единственные, что украшают стены гостиной на Бейкер-стрит.) Визит в Мекку, особенно во время хаджа, великого паломничества мусульман, которое пророк Мухаммед приказал совершать всем верующим хотя бы раз в жизни, мог бы стоить Холмсу жизни, если бы его обнаружили. Несомненно, умение этого неверного маскироваться проявилось здесь во всем блеске, но как мы увидим в дальнейшем, предстояло еще более основательное перевоплощение.

@темы: Священные улики, перевод, Шерлок Холмс

20:31 

Детство Шерлока Холмса Глава 30

Возврат к настоящему

Две недели понадобилось мистеру Брюстеру, чтобы продиктовать мне свои воспоминания, сверяясь относительно дат и подробностей со своими многочисленными записными книжками. И вот в один из вечеров он закончил, рыдая по юному Холмсу, словно то, что он рассказал, случилось вчера, а не почти что тридцать лет назад. Его ничуть не скрываемое горе заставило меня почувствовать себя неудобно, ибо я всегда старался держать свои эмоции при себе; и я отложил перо, потряс слегка затекшей правой рукой, а потом выпил немного воды, дабы скрыть свое смущение. Его племянник Гарри с сочувствием похлопал старика по руке. Через несколько минут он пришел в себя.
- Пожалуйста, простите мне эти слезы, мистер Коббетт. Я очень любил мальчика.
- Какая замечательная история, мистер Брюстер. Я никогда и представить себе не мог вот такое детство. Как поразительно... и трагично.
- Да, да, именно так.
- И вы были там все это время.
- Да, до самого конца.
Мы на ночь разошлись по своим комнатам, и хотя было уже поздно, я решил выйти прогуляться. Должен признаться, что узнанная мной история детства Шерлока Холмса оживила во мне надежду получить известность, прославившись в качестве репортера. Раньше меня это никогда не волновало, но теперь я чувствовал, как возбужден при одной мысли о такой возможности.
Воспоминания мистера Брюстера были единственным в своем роде рассказом о детстве, детстве необычном со всех сторон и безмерно трагическом. Перемена, произошедшая в самой личности юного Шерлока Холмса в результате этих ужасных лет после смерти его матери, была шокирующей, но, тем не менее, вполне понятной. Но каким удивительным мальчиком он был прежде! Каким человеком мог бы стать Шерлок Холмс, если бы его мать была жива!
Чрезвычайно сильное впечатление на меня произвела и личность его старшего брата, Майкрофта - биография лишь воздала бы ему честь, как покорному сыну и заботливому, любящему брату. Полчаса я шагал вокруг гостиницы, переполненный радостными эмоциями и вполне довольный собой.
Затем я увидел какую-то фигуру, стоявшую под газовым фонарем, и мне показалось, что это Уиггинс, наблюдающий за моим приближением. Сердце во мне заколотилось. Я потряс головой и фигура исчезла. Я стоял, не веря собственным глазам, на лбу у меня выступил пот ,а руки судорожно пытались оправить жилет, забыв о том, что на мне пальто. Не тревожься, мальчик, все это послужит к чести Шерлока Холмса, сказал я про себя, и от этого молчаливого заверения сердце мое слегка угомонилось.
И стоя там, я начал отстаивать свое открытие – уж не знаю, что подумали бы люди о человеке, погруженном в свои мысли, одиноко стоявшем на улице в глухую полночь. Мне казалось, что возле меня никого не было, когда я про себя объяснялся перед пятнадцатилетним мальчуганом, живущим за много миль отсюда. Эта информация ничуть не опорочит Шерлока Холмса, твердо сказал я; фактически, она представляла его в весьма выигрышном свете. Все его депрессии теперь так объяснимы, принимая во внимание его врожденную чувствительность вкупе с несчастьем, постигшим эту семью. Располагающий к себе портрет юного Шерлока, с таким сочувствием написанный мистером Брюстером, показывает честного, чувствительного, умного, веселого мальчика. И он не принесет ни стыда, ни бесчестья памяти столь благородного человека. Кроме того, сказал я под конец, Шерлок Холмс мертв и не буде возражать против того, что через много лет люди узнают о его замечательном детстве, когда сам он покоится на дне Рейхенбахского водопада.
Я вновь был ободрен своими мыслями и со свежими силами двинулся дальше. Ветер был холодный, но не доставлял дискомфорта, и мне на встречу попалось еще несколько прохожих. Размять ноги, сослужившие мне такую хорошую службу на первой стадии моего исследования, было очень приятно.
Первым делом поутру я намеревался послать телеграмму моим издателям, рассказав им о своем успехе. Затем я еще пару дней буду стенографировать, записывая воспоминания мистера Брюстера о событиях в Хиллкрофт Хаусе, после отъезда Шерлока Холмса. Я вернулся в гостиницу, отметил свой успех порцией шерри, а затем заснул глубоким сном, восстанавливающим силы, в котором не было место укорам совести в облике мучающего меня Уиггинса.

БЛЕСТЯЩИЙ УСПЕХ С ДВОРЕЦКИМ БРЮСТЕРОМ, ОСТАЛОСЬ ЕЩЕ НЕМНОГО ТЧК ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЙ РАССКАЗ ПРО ГОДЫ ДЕТСТВА ТЧК ВЕРНУСЬ ЧЕРЕЗ НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ ТЧК

В ответной телеграмме меня горячо поздравляли и давали соизволение действовать дальше по намеченному мной плану. Мистер Перси Брюстер был склонен продолжать дальше свое повествование об истории Хиллкрофт Хауса. Было очевидно, что рассказ этих историй доставлял ему большое удовольствие, однако оживлять их в памяти для него было в равной мере болезненно, и теперь, когда он уже начал свое повествование, он горячо просил меня не останавливаться. И я старался, насколько это было в моих силах.
На следующий же день мы сели в десять часов утра, и мистер Брюстер открыл свою новую записную книжку. А потом он начал рассказывать о самой ужасной части во всей этой истории.

@темы: перевод, Шерлок Холмс, Детство Шерлока Холмса

14:07 

Детство Шерлока Холмса Глава 29

Отъезд мастера Шерлока

Хотя на первый взгляд внешне все оставалось, как прежде - о мастере Шерлоке все также заботился мистер Хэтуэй, у него были учителя , его химические опыты и его скрипка, обменявшись несколькими письмами с братом, мальчик начал очень много времени проводить за пределами Хиллкрофт Хауса, бродя где-то в одиночестве, хотя уже настала зима. Это удивляло нас с мистером Хэтуэем , так как мы предполагали, что мальчик напротив будет редко выходить из своей спальни. Часто он выскальзывал за дверь, как только уходил мистер Уортон, и мы с миссис Уинтерс вновь набивали его карманы какой-нибудь снедью, чтобы он мог что-то перекусить во время своих одиноких прогулок. Порой мастера Шерлока не было дома весь день, и когда сгущались сумерки, и за окном темнело мистер Хэтуэй и мы, слуги, не отходили от окон, ожидая, когда на горизонте появится худощавый, уже довольно высокий мальчик и его собака.
Временами с мальчиком ходил и мистер Хэтуэй . Они вместе ходили к замерзшим водопадам и совершали длительные прогулки к довольно отдаленным от нас местам: в Хоус,Фитэм, Уолден, Карлтон, отчего мистер Хэтуэй слегка похудел.
Находясь дома, мастер Шерлок прилагал все усилия, чтобы избегать всевозможных контактов с отцом и мачехой. Миссис Холмс незаметно сунула мне в руку записку, адресованную мастеру Шерлоку, с тем, чтобы я передал ему, что я и сделал. Он прочитал ее, а затем скомкал и швырнул на пол в кабинете - для него в порядке вещей было выбрасывать ненужные бумаги и хранить те, что были ему необходимы. Никому не было дозволено прикасаться к его бумагам и письмам, хотя я не думаю, что к ним можно было отнести записку миссис Холмс, поэтому, переглянувшись с присутствовавшим мистером Хэтуэем, я получил его молчаливое подтверждение, что позже он поднимет с пола эту записку, чтобы мы могли вместе прочитать ее.
Вот, что в ней говорилось:
«Шерлок, прости меня. Я не могу вернуться назад. Ничто не может быть хуже этого. Надеюсь, ты понимаешь меня»
Однажды, когда он одевался, чтобы выйти из дома после ланча, мистер Хэтуэй сказал:
- Может быть, вам следует посетить Ноя. Со времени вашей последней встречи миновало уже немало времени.
- У меня нет желания говорить о лягушках или болтать о местных жителях или представлять себя крестоносцем. У меня нет желания бегать, и прыгать, и скакать, и лазать. Если бы он смог вести беседу о полемике Сократа, то я бы нашел его общество стоящим. В противном же случае я устаю от скучных интересов незрелого интеллекта. Он не в силах меня стимулировать.
- М.Ш., а вы не будете возражать против моего общества с моим незрелым интеллектом? Я не буду говорить о лягушках, обещаю вам.
Мальчик плотно обмотал шею шарфом.
- Я буду рад, если вы пойдете со мной.
- Хорошо. Холодный воздух и длительная прогулка действуют весьма освежающе.
Одеваясь, он сказал:
- Однако, у меня в планах было начать философскую дискуссию относительно целебного эффекта, который оказывают на бородавки лягушата . В одном из своих трудов Платон конкретно говорит, что Сократ считал, что только с помощью лягушат можно избавиться от бородавок, если лягушонок в полнолуние коснется бородавки, а потом три раза проскачет вокруг дуба.
Я распахнул перед ними дверь, и они вышли, мистер Хэтуэй продолжал свою безумную речь, и мы знали, что хоть он никогда не признается, но мастер Шерлок получал от этого большое удовольствие. Мистер Хэтуэй был мастер в этих делах и никогда не преступал черты.
- Сократ, однако, не уточнил, какого возраста должен быть дуб, чтобы лечение прошло успешно, и не подойдут ли для этой цели другие деревья.
И мистер Хэтуэй продемонстрировал мальчику свой большой палец, на котором была бородавка.
- И что мне делать? - спросил он, с комическим беспокойством сдвигая брови.
- Я предлагаю вам посоветоваться с миссис Уинтерс, - весело сказал мальчик. - Она эксперт в том , что касается видов деревьев и удаления бородавок.
И они ушли в дружественном молчании и не возвращались до самого ужина.
Подобные минуты помогали как-то уравновесить гнетущую атмосферу дома, ибо мистер Хэтуэй был добрый и веселый человек, и он значительно облегчал бремя, которое не раз готово было затянуть нас в трясину. Каждый в доме оценил его игривую разговорчивость, причем он никогда никого не высмеивал и не выставлял на посмешище. Его крайнее восхищение и привязанность к мастеру Шерлоку были очевидны, ибо он никогда не подавлял их, а, напротив, выказывал совершенно открыто.
Мистер Холмс теперь часто бывал в дурном расположении духа, и настроение его супруги было не намного лучше, хотя она продолжала уделять внимание цветам, за что мы были ей благодарны. Однако, даже во время своих запоев мистер Холмс все еще был в состоянии заниматься делами поместья и совершал успешные поездки в Хаддерсфилд, имея вид тучного, но респектабельного джентльмена в сопровождении вполне подходящей ему супруги.
Дома он неуклонно избегал любых контактов с сыном и приказывал поступать соответствующим образом и жене. Она продолжала частенько передавать мне записки, главным образом, после ссоры с мужем. После третьего или четвертого подобного случая мальчик велел мне просить ее прекратить идти на подобные ухищрения, а затем приказал мне сжигать все подобные записки, не вскрывая.
Что он мог сделать? Ей нельзя было доверять. Если бы он встретился с ней лицом к лицу, даже, когда мистер Холмс пил в пабе, и вдруг разгневал бы или расстроил ее, она могла пожаловаться его отцу, сказав, что мастер Шерлок подходил к ней; если бы он написал ей, она могла отдать его письмо мистеру Холмсу. Если бы он пошел к отцу с письмом миссис Холмс, то тот в своем мстительном гневе, мог бы выполнить свою давнюю угрозу, аннулировать их брачный контракт, признав его фальсифицированным, и вернуть миссис Холмс назад, на мощеные улочки Хаддерсфилда. Мистер Холмс был вне себя от радости каждый раз, когда говорил жене о том, что тяжело больной магистрат, зарегистрировавший их брак, уже умер, поэтому никто не поддержит ее в отстаивании ее супружеских прав. Совесть не позволяла мастеру Шерлоку брать на себя ответственность за столь ужасные последствия подобного поступка. Он был в трудном положении, и поэтому делал, что мог - сжигал записки, не отвечал на них и продолжал надолго пропадать из дома. В июле миссис Холмс , наконец, перестала вручать мне послания для мальчика; однако, одинокие прогулки мастера Шерлока на этом не прекратились.
Полагаю, что эти долгие блуждания навели его на мысли о том, чтобы оставить родной очаг, сбежать из дома, в котором было терпимо лишь благодаря усилиям тех, кто, отнюдь не был связан с ним узами крови. Весной, он порой проделывал двадцать - двадцать пять миль за день, проходя пешим весь путь до водопадов, который прежде проделывал лишь верхом; и даже не раз заходил так далеко, что смог добраться до высокогорных ущелий в Пеннинах и исследовать пустые угольные шахты Свейлдейла. Дэйзи сопровождала его. Он сократил свои занятия с мистером Уортоном до четырех дней в неделю, чтобы иметь в распоряжении еще целый день для совершения этих далеких экскурсий.
Однажды я спросил его, почему он ходит пешком, а не ездит на лошади и он загадочно ответил:
- Мои ноги принадлежат только мне.
Лошади принадлежали его отцу, следовательно, я полагаю, что он тренировался, готовясь покинуть Хиллкрофт Хаус. Он продолжал переписываться с братом, которому в этом году исполнился двадцать один год и он должен был закончить Университет и поступить на правительственную службу «в качестве мелкого клерка. Это первая ступень, без которой не обойтись, но я уверен, что быстро смогу подняться по карьерной лестнице.»
- Я вполне представляю, что скоро он будет руководить правительством, - сказал мастер Шерлок, гордясь карьерой старшего брата, хотя она еще даже не началась. - Только, конечно, находясь в тени. Несмотря на образование, полученное им в публичной школе, Майкрофт еще более необщителен, чем я. У него нет ни одного друга, он с презрением относится к любой форме светского общения и взирает на мир исключительно с той точки зрения, как лучше им было бы управлять, чтобы гарантировать безопасность и процветание Британской империи.
- А есть ли у него какие-нибудь знакомые леди? - невинно поинтересовался я.
Мастер Шерлок покраснел и я раскаялся, что спросил, не подумав.
- Он никогда ни о чем таком не упоминал, а я в свою очередь не спрашивал.
И облегченно вздохнув, мы закрыли эту тему.
Все так же шло время, вновь наступил март, теперь уже 1868 года, мальчику было четырнадцать, ростом он был пять футов восемь дюймов, и весом лишь девять стоунов. И тут я подхожу к концу моей печальной истории мастера Шерлока.
Однажды днем, будучи очень пьяным, мистер Холмс нашел записку, которую полтора года назад миссис Холмс написала мастеру Шерлоку; она была спрятана в бюро в утренней комнате. Это письмо она никогда не отдавала мальчику, и в нем подробно описывалось, как невыносима была ее жизнь с мистером Холмсом и как бы она желала родиться в какой-нибудь далекой стране, где она могла бы быть графиней или выйти замуж за человека, которого бы она, на самом деле , любила.
Из-за этого письма между супругами произошла очень крупная ссора, и, наконец, миссис Холмс сказала, что косвенным образом причиной этого письма является мастер Шерлок. Мистер Холмс помчался наверх , в кабинет сына, размахивая письмом, точно полковым знаменем. Мастер Шерлок и мистер Хэтуэй тут ж встали из-за стола, за которым работали.
- Итак, вы переписываетесь у меня за спиной, да? Оно написано больше года назад, но я не сомневаюсь , что подобные письма писались и позже! - вскричал мистер Холмс.
- Нет, отец, мы не переписываемся. Я не знаю, что у тебя за письмо, но я не переписываюсь с твоей женой, - сказал мальчик. – Я не знаю, о чем там говорится, и я к этому непричастен. Она действовала независимо от меня.
- Она говорит иначе.
- Кому же ты веришь: своему сыну, который, как тебе известно, никогда не лжет или женщине, которая, как ты знаешь, лжет постоянно?
Прежде, чем описывать следующую сцену, я должен предварительно заметить, что, по моему мнению, у мистера Холмса было что-то вроде приступа безумия, причиной которого было ни что иное, как опьянение и сердце, опустошенное страшными потерями. Ничем другим я не могу объяснить его жестокие поступки.
Мистер Холмс схватил стул и бросил его прямо на химические приборы, стоявшие на столе, отчего пробирки и мензурки со звоном разбились и на пол следом за упавшим стулом посыпались осколки.
- Черт тебя подери! – проревел мистер Холмс.
Мастер Шерлок бросился бы вперед, если бы мистер Хэтуэй не схватил его поперек груди, силой удерживая на месте.
- Нет! – крикнул мальчик.
Мистер Холмс схватил второй стул и стал бить им по столу, разбивая оставшиеся стеклянные приборы и разбрасывая по комнате трубки, металлические штативы и щипцы. Затем он подошел к стеллажам у стены, на которых стояли пузырьки и сосуды с химикалиями, но тут мистер Хэтуэй отпустил мастера Шерлока и бросился к мистеру Холмсу и мощным рывком вырвал у него стул.
- Вы не можете разбить эти сосуды; вы так убьете всех нас! – крикнул он вне себя от тревоги, опуская стул на пол.- Эти химикалии нельзя беспорядочно смешивать!
Мистер Холмс, казалось, весь раздулся от гнева. Он перевернул стол, на котором прежде стояло оборудование, и затем еще какое-то время рвал блокноты и тетради с записями, швыряя их вверх. Мистер Хэтуэй вернулся к мальчику и вновь обхватил его худые плечи. Покончив со всем, мистер Холмс тяжело дышал и снова яростно уставился на мастера Шерлока.
- Я сказал, чтоб ты с ней не общался! – крикнул он , в ярости тыча сыну пальцем в лицо.
Мальчик освободился из объятий мистера Хэтуэя; он сделал несколько шагов, пока не остановился совершенно уничтоженный посреди всех этих обломков.
- Я с ней не общался! – он оглядел разрушенную лабораторию.
- Ты все уничтожил… - простонал он и кто бы мог поклясться, что он говорил лишь о своих химических опытах?
Он поднял к отцу лицо, и впервые я увидел, как его залила краска гнева.
- Ты – жалкий пьяница. Посмотри на то, что ты сделал. Эта комната словно зеркало отражает саму твою жизнь, где все порушено твоими руками. Ни эльфы, ни проливные дожди, ни взбесившиеся лошади; лишь ты один во всем виноват.
- Как ты смеешь так со мной говорить! Ты, который поглощен собой, и не годишься ни на что , кроме чтения. Я терпел тебя и твою депрессивную чувствительность шесть долгих лет и за все это получил лишь вот это письмо, что держу в руке.
- Я же сказал тебе, что не имею к нему никакого отношения!
- Ты украл у меня жену и сестру, а потом они умерли. Теперь ты хочешь точно так же украсть у меня и Глорию.
И вот в эту минуту все мы поняли, что мистер Холмс был слегка не в своем уме, и что спорить с ним бесполезно. Мастер Шерлок понял это, и его гнев рассеялся.
- Боже мой, ты действительно веришь в это? – спросил он.
- Да! Не отрицай этого! Ты знаешь, что это правда!
Мальчик беспомощно оглянулся на нас с мистером Хэтуэем, а мы все боялись услышать, что мистер Холмс скажет дальше.
- Поэтому я заберу кое-кого и у тебя. Тебе следует знать, как наказывают преступников, Шерлок, око за око. – Мистер Холмс шагнул к мистеру Хэтуэю. – Мистер Хэтуэй, я больше не нуждаюсь в ваших услугах. Я хочу, чтобы вы завтра же покинули этот дом . Я выплачу вам жалование за шесть месяцев и компенсирую вам стоимость вашего химического оборудования.
- Сэр, я с почтением прошу вас позволить мне остаться . Я уверен, что мы сможем достигнуть понимания, если сядем и рационально все обсудим.
- Ваша просьба отклонена. - Он повернулся к сыну. - И уроков игры на скрипке тоже больше не будет.
С прошлого года мальчик стал ходить заниматься музыкой на дом к миссис Уиллоби, чтобы не вынуждать ее выслушивать крики и споры четы Холмс во время занятий.
- Не делай этого, - умоляющим тоном обратился он к отцу.
- Это уже сделано, - ответил мистер Холмс.
Он вышел из комнаты. Мы стояли пораженные, все трое. Затем мальчик наклонился и начал сортировать листки, лежавшие на полу, поднимая те, которые уцелели. Через минуту он встал, положил их на стол, и не сказав ни слова, вышел из кабинета, направившись в свою спальню. Мы пошли следом и увидели, что он сидит у окна. Мистер Хэтуэй присел рядом с ним на соседний стул, а я сел на кровать, и хотя надо было заниматься уборкой кабинета и собирать вещи мистера Хэтуэя, мы сидели там некоторое время, изредка обмениваясь парой слов. Мистер Хэтуэй заверил мальчика, что будет писать ему несколько раз в неделю. Когда я, наконец, оставил их, они продолжали все так же сидеть, а я почувствовал, что должен вырваться из этой атмосферы тягостного молчания. Мистер Хэтуэй оставался там весь вечер, выйдя ненадолго лишь для того, чтобы быстро собрать вещи , и вернулся в комнату к мальчику. Их прощание там растрогало меня до слез; мастер Шерлок едва мог говорить.
Мистер Хэтуэй уехал на следующий день. Это было ужасно для всех нас; вот все, что я могу сказать; мальчик целую неделю не выходил из своей комнаты. Я убрал кабинет вместе с миссис Бёрчелл и Элизой и по просьбе мастера Шерлока отослал все оставшиеся химические препараты мистеру Хэтуэю. Я взял на себя смелость сообщить обо всем случившемся мастеру Майкрофту.


После этого мастер Шерлок , как обычно, встречался с мистером Уортоном, но теперь отправляясь на прогулки, брал с собой книги и занимался на лоне природы, зачастую приходя домой ужасно поздно, и было несколько прискорбных случаев, когда в выходные он совсем не пришел домой. Вернувшись на следующее утро, он просто говорил : «Спал на свежем воздухе».
Мистер Хэтуэй писал мальчику два раза в неделю на протяжение месяца, пока ему не написал мистер Холмс, приказывая никогда больше не писать его сыну. Мистер Хэтуэй был вынужден подчиниться, боясь, что иначе может навлечь неприятности на мастера Шерлока. Таким образом, они были полностью разлучены.
Без лаборатории и химикалий кабинет выглядел пустым; и еще не один год единственным напоминанием о том, что здесь происходило прежде, были пятна от пролившихся реагентов на столе и на полу. Мелодии, что порой играл на скрипке мастер Шерлок, были болезненно тоскливыми.
Теперь мистер и миссис Холмс много спорили о мальчике, ибо мистер Холмс неустанно подозревал, что его жена тайком общается с его сыном. У него вдруг появилась совершенно ужасная идея, что объектом привязанности и центром внимания его супруги, является теперь не он, а его младший сын. Их препирательства стали столь ожесточенными, что однажды она сказала мистеру Холмсу, чтобы он отвез ее обратно в Хаддерсфилд и покончил с этим. Но он принял другое решение.
В апреле, когда они вернулись из поездки в Хаддерсфилд, мистер Холмс поздно вечером вошел в спальню сына, где мы играли в шахматы. Я не был столь достойным противником, как мистер Хэтуэй, но больше мальчику играть было не с кем. Увидев входящего мистера Холмса, я тут же встал. Мальчик также поднялся с самым равнодушным видом и не смотрел в сторону отца.
- Я думаю, какую карьеру тебе, как младшему сыну, следует избрать. Мне не по нраву изучение химии, и я больше не хочу, чтобы ты унаследовал поместье. Ты не можешь жить в этой комнате вечно, поэтому я решил устроить твою судьбу, - сказал он, и даже на расстоянии в десять шагов можно было уловить исходящий от его дыхания запах виски.
- Я уверен, что из тебя выйдет отличный офицер. Если применить на поле битвы твои хваленые шахматные стратегии, то это наверняка нанесет урон нашим противникам. Я решил, что ты будешь учиться в Королевском Военном Колледже в Сандхерсте в Сурее. Думаю, что карьера военного подойдет тебе идеально. Однако сперва я пошлю тебя на два года в Итон, чтобы ты привык находиться в обществе своих сверстников. Когда тебе исполнится шестнадцать, ты как раз уже сможешь поступить в Военный Колледж. Такая будущность заставит тебя покинуть дом, нарастить немного мяса на костях, поможет набраться немного жизненного опыта и вообще не принесет ничего, кроме пользы.
- Как пожелаешь, отец, - ответил мальчик, в то время как я застыл на месте, совершенно ошеломленный.
- Я уже все устроил. Осенью ты пойдешь в школу, и твоя жизнь сдвинется с мертвой точки, - сказал он и ушел.
- Мастер Шерлок? - проговорил я, хотя во рту у меня пересохло, как в пустыне.
- Не беспокойся, Брюстер, - сказал мальчик. - Когда придет осень, меня здесь не будет. И ноги моей никогда не будет в армейских бараках.
- Что вы хотите сказать? - спросил я, от прокравшихся мне в голову подозрений у меня дыбом встали волосы на затылке.
- Я уеду из Хиллкрофт Хауса, отправлюсь искать счастья где-то в другом месте. Хуже там точно не будет.
Я знал, что это должно было случиться, но меня все еще пугала такая перспектива.
- Но что вы будете делать? Куда пойдете? Мастер Майкрофт...
- Нет, к нему я не поеду, а того еще его лишат средств к существованию, и вообще оставят без наследства. Хотя через два месяца он заканчивает Кембридж, он все еще будет нуждаться в финансовой поддержке отца еще один год или, может быть, больше, если он, действительно начнет свою карьеру с самых нижних ступеней и желает при этом вести тот же образ жизни, к которому уже привык. Возможно, по той или иной причине, отец начнет искать меня, и Майкрофт и мистер Хэтуэй, как раз те люди, с которых он решил бы начать эти поиски. Я не хочу , чтобы у них были из-за меня неприятности, и поэтому буду находиться далеко от них. Думаю, что некоторое время я просто буду странствовать. Странствовать и наблюдать. И я возьму с собой Дэйзи.
- У вас есть деньги? Вы не можете полагаться на щедрость вашего отца, если убежите из дома.
- Немного есть. Я могу заработать еще.
- Заработать? У меня есть сбережения, позвольте предложить их вам.
Мальчик пораженно взглянул на меня, и несколько минут был не в силах произнести ни единого слова.
- Ты очень добр, Брюстер, но у меня достаточно денег, да и Майкрофт прислал мне еще немного. Он знает о моих планах.
Я хотел на это возразить, но мастер Шерлок поднял руку, требуя тем самым моего молчания.
- Кроме того, в одном мой отец был прав. До сих пор я лишь размышлял и читал. Этот дом теперь сковывает меня по рукам и ногам, он как стоячая вода, и я чувствую, что этот застой так же вреден мне, как и моя чувствительность. Пора вырваться отсюда и взглянуть на мир. С твоей стороны, Брюстер, очень любезно было предложить мне деньги, но я хочу жить своей жизнью, самостоятельно справляясь с трудностями. Приключения не пугают меня, скорее даже вызывают приятное волнение. Путешествия, которые я совершал последнее время, немного подготовили меня к голоду, усталости и к жесткой травяной постели. И когда деньги закончатся, мои скромные нужды легко удовлетворить. Возможно, ты заметил, что я быстро учусь и помогал когда-то кузнецам, фермерам, портным, лудильщикам и прочим ремесленникам. Работа не пугает меня, и благодаря ей, я могу получить немного еды и крышу над головой.
- Как бы гениальны вы не были, мастер Шерлок, вам всего четырнадцать. Быть вот так вот предоставленным самому себе, скитаться...
- Четырнадцать лет - это уже не мало. Если в книге Мэйю дети могли сами себя обеспечить в таком возрасте, то смогу и я.
Каждый из нас углубился в свои собственные мысли, и в комнате повисло молчание.
- Ты отличный дворецкий, Брюстер, и еще более лучший друг. До самого смертного часа я не забуду ни тебя, ни твоего любящего сердца, от которого я видел столько сострадания в эти трудные для нас времена. Лишь благодаря вашей постоянной с мистером Хэтуэем помощи я вновь способен предпринять такие приключения, какие совершал много лет назад, когда был беззаботным мальчуганом, и жизнь была полна веселья. Огромное спасибо тебе, мой дорогой друг!
Я уже не скрывал слез.
- Знаете, я всегда считал вас замечательным мальчиком, и теперь вижу, что вы выросли столь же замечательным юношей. Для меня было честью и счастьем находиться рядом с вами все эти четырнадцать лет, мастер Шерлок. У вашей прекрасной матери никогда не было причины стыдиться такого сына, и уверен, что этого не будет и в дальнейшем. Если только... - я прикусил язык, не сказав то, в чем не было необходимости, и снова мы некоторое время сидели молча.
- Я желаю вам всего наилучшего, и берегите себя, - сказал я. – И прошу вас, не забывайте питаться регулярно.
- Я буду есть настолько регулярно, насколько это будет в моих силах, Брюстер, обещаю.
- А достаточно ли в новых условиях будет пищи для вашего ума?
- До сих пор во время своих прогулок я занимал себя наблюдением и размышлениями – думаю, этого будет достаточно. И я возьму с собой скрипку и кое-какие книги.
- Куда вы планируете идти?
- У меня нет никаких планов. Я с нетерпением ожидаю, как буду путешествовать инкогнито. Может быть, в конце концов я намечу отправиться в одну из химических лабораторий в Германии или Франции, или нанести первый визит своим французским родственникам .
До сей поры, Брюстер, я пытался определить, что из себя представляю, опираясь на свое настроение и ум. Но , конечно же, во мне много других характерных черт. Во время прогулок, что я совершил за этот год, я размышлял над тем, кто я такой и каково мое предназначение в жизни. Я пришел к заключению, что, какой бы путь я не избрал , он будет лежать за пределами условностей общества и установленных норм поведения, ибо моей натуре претит жить по правилам и законам, установленным другими. Никогда больше я не буду мириться с чьим-то диктатом. Разрывая свои отношения с отцом, я признаю и дальнейший разрыв с чаяниями и моральными нормами своего класса.
Я решился все-таки задать свой вопрос.
- Но ведь вы же не станете преступником?
Мальчик коротко улыбнулся.
- Признаю: эти люди очень интригуют меня. Я думал о профессии, которая дала бы возможность изучать их, но что это может быть за профессия, я право же не знаю. Однако, в мои планы отнюдь не входит вступление в их ряды. - Он на минуту закрыл глаза. - Я никогда не навлеку позора и бесчестья на память мамы.
Я схватил его за руку, и он открыл глаза.
- Обещайте мне, - попросил я, - обещайте, что вы будете поддерживать с нами связь.
- Ты останешься здесь, в доме?
- Да.
- Так я и думал, - сказал он, кивнув головой. - Мой отец не заслуживает ни тебя, ни всех остальных наших слуг.
- Я также помню вашу дорогую матушку.
- Благодарю тебя, - прошептал он. Мальчик вздохнул.- Я буду посылать письма Ною, а он будет приносить их Уилкоксу или Денкинсу, которые передадут их тебе. Несколько недель назад я говорил с Ноем о такой возможности, после того, как вылез из грязной лужи, в которую он толкнул меня с помощью своего брата, Билли. Ной согласился и очень трогательно простился со мной. Завтра я поговорю с Уилкоксом и Денкинсом. Я велел Ною класть письма между камнями колодца, и они смогут забирать их, когда будут выезжать из Хиллкрофт Хауса. И пожалуйста, пожалуйста, не забывай выдавать Коттерам посылки с едой, пока отец не решит прекратить это.
- Я с радостью сделаю это. Когда вы уезжаете?
- Послезавтра. Тебе нужно будет сообщить об этом мистеру Уортону. Пожалуйста, передай ему мою вечную благодарность за его труд.
- Я передам.- И тут меня настигло запоздалое озарение.- Боже милостивый, вы уезжаете так скоро?
- Да, завтра я тайком попрощаюсь со слугами, а на следующее утро встану очень рано. Я уложу в небольшой саквояж кое-что из одежды, туалетные принадлежности, книги, провизию, возьму скрипку и отправлюсь на прогулку со своей собакой, а потом... уже не вернусь.
И 22 апреля 1868 года он именно так и сделал.

@темы: Шерлок Холмс, Детство Шерлока Холмса, перевод

21:09 

Неделя прошла довольно плодотворно - много переводила, пыталась читать в дороге Маркума, еще кое-что из старого и вот сегодня получила свой заказ, что было очень удачно, потому что я очень боялась, что как раз к приезду курьера, меня отправят куда-нибудь по делам.

Что хочу сказать на основе чтения Маркума, чтения фиков в интернете и просмотра новых книг. Знаю, что говорила это уже сто раз, но скажу снова. Все же фикам, появившимся на фанфикшн. нет уже почти десять лет назад, нет аналогов. Это был короткий период и авторов можно перечесть по пальцам, насколько я понимаю, все это были девушки и женщины. и это был не слэш, а прекрасное соединение кейсов с великолепным изображением отношений героев. Зарисовки, многосерийные фики, порой на самой грани слэша, но это все-таки что-то другое. Эт закончилось , люди ушли и вопрос закрыт, но по счастью остались эти фики, хоть и не все.

Относительно опубликованных фиков. Нашла ряд удачных, как я уже говорила.То есть либо это удачная тема, к примеру часто стало встречаться что-то, связанное с религией. Либо Холмс как живой и чувствуется связь либо с Каноном, либо с Гранадой)). Но... это только кейсы. Хорошо, если вдруг появится какое-то лирическое отступление.Но это редко. Чаще всего никаких разговоров на отвлеченные темы, и скорее всего не будет ничего трогательного. Но попалось несколько очень интересных вещей. И по-прежнему, пальму первенства отдаю Линдси Фэй.

Я последнее время стараюсь уже не говорить о каких-то очень понравившихся мне фиках, потому что пообещала перевести уже целую гору, но это процесс не быстрый, хоть я и стараюсь что-то сделать на работе, но все равно идет медленно. А я вроде сейчас стараюсь еще как-то по хронологии следовать. А то вообще не решу, что переводить следующим)) Но захотелось все-таки проболтаться))

Это я к чему - вот читала на этой неделе во время обеда длинные фики KCS , написанные ею совместно с еще одним автором Protector of Grey Fortress (сокращенно PGF) Основной фик называется "Клятвы во время шторма" - и это какая-то смесь Титаника и "ШХ при смерти". Людям бы этим на самом деле сидеть и писать эти фики - потому что , уж не знаю, как это у них получается, но это Канон, оживленный зрелищностью Гранады. Это пост-Рейхенбах, со всеми вытекающими последствиями , т.е. это не слэш, но два этих человека просто жить не могут друг без друга, и появляются старые герои, но есть и новые. И вообще там есть все - и переживания, и лихо закрученный сюжет (это на самом деле интересно), и искрометный юмор, и к тому же это трагедия на боту "Фрисланд", "которая, если помните была упомянута в "Подрядчике из Норвуда"и "которая едва не стоила нам с Холмсом жизни".

В общем это был анонс))

Но это еще не все.

Это то, что касается буржуйских , канувших в лету холмсоманов. Но у нас есть и свои , не менее талантливые и тоже... канувшие. Если помните зашла тут недавно речь о сайте "Секрет Шерлока Холмса" о том, как он приказал долго жить. А я решила заглянуть в дневник Кудаи.

Нет, не первый раз и это для меня не откровение. Но те не менее... С чем же я там столкнулась? Это была такая любовь, такое вдохновение, такой энтузиазм, что я передать не могу. Она столько переводила, с таким восторгом! И каким событием были все эти игры!


"В общем, я могу очень много говорить про этот фик, потому что переводила его везде - на работе, дома, в маршрутке, на даче. Он высосал весь мой сон и свободное время. Когда мне показалось, что его не читают (и главное, никогда не прочитает человек, ради которого я все это затеяла) я еще и нарисовала к нему арт. Я!!! Художник-мудожник, блин)))) Это был акт отчаяния, но мне в даже нравится, как получилось :gigi: "


Причем она не просто ( как я ,например) садилась и переводила, а разбиралась прежде, в каком ключе, это нужно делать. Вот к примеру ее мысли относительно фика Кэти Форсайт


"Дело в том, что "Скрипка соло" НАПИСАНА СОВСЕМ НЕ ТАК!!! Не как Письма и не как Гимн. В переводе Гимна я ориентировалась на "Мысли без слов", и кажется это было правильно. Но "Скрипка"... Ничего подобного просто не было и я даже не знала как и что писать. То есть, я не смогла сделать даже абзаца, поэтому писать Сайдж не стала. Кроме того, у меня очень много времени ушло на подготовку к переводу Гимна (просто саму подготовку, даже не перевод) и когда я поняла, что "Скрипка" не вариант вообще, была середина марта."


И вот это. Решила поместить это здесь, в том числе и в назидание себе, как люди переводят и как выкладываются:

"В последние недели до выкладки, когда оставалось несколько непереведенных кусков, я усадила за текст свою маму))) Она вообще-то переводчик, типо профессиональный, но это мне скорее помешало - например мы долго ругались по поводу куска, где они закалывают Принца Богемии. Конкретно ругались так, потому что ее перевод был безумно далек от того, что по моему мнению там происходило, и каждая фраза была обвита кучей каких-то финтифлюшек, которых в тексте не было, но она мне доказывала, что должно быть все так, а не иначе. Короче, это безумие))) В итоге, я отобрала у нее текст, но этот святой человек отбетил мне его полностью. Правда при этом оттуда исчезла часть предложений и появилось много нового, и часть из этого мне удалось вернуть в норму (в частности, там есть предложение какое-то такое "И вот он увидел ее - Ирэн Адлер, Контральто"). Это "контрально" исчезало из текста постоянно, потому что она считала его абсолютно неуместным и доказать, что оно было у автора и без него никак, было нереально. "


Я на самом деле долго читала ее дневник, хотя вообще-то там не так уж много про Холмса. Читала ее отзывы про Кэти, про длинющий бесконечный фик "Confessions of the Master" про Холмса, Уотсона и маленького Джоша - сына Уотсона.
Может, пишу импульсивно, но что могло заставить такого увлеченного человека все бросить?

У нее были такие планы! Столько рвения и вдохновения...

Как в песне, куда все уходят? Просто мистика какая-то.

А у меня была идея перевести и вот эту "Скрипку соло" и не знаю теперь браться ли...

@темы: Шерлок Холмс, перевод, про меня

16:31 

Детство Шерлока Холмса Глава 28

Мастер Шерлок и миссис Холмс

Миссис Холмс взяла в привычку заходить после этих ссор к мастеру Шерлоку, когда он был дома, и когда у нее была твердая уверенность, что мистер Холмс этого не заметит. Так как скоро должна была уже начаться зима, мальчик регулярно ходил к водопадам в обществе мистера Хэтуэя, возможно, чтобы избежать встреч со своим отцом и миссис Холмс, а может быть, для своих созерцательных упражнений. Хотя он и разговаривал с миссис Холмс после споров - или точнее, она что-то говорила ему - он испытывал от этого дискомфорт. Вручить ей цветок, когда она проходила мимо, было совсем не то же, что выслушивать ее пьяные жалобы и сетования. Он никогда не говорил о том, что сказала она, но его постоянная активность и ночные бдения после этих разговоров показывали нам с мистером Хэтуэем, что мальчика сильно расстраивало это общение. Хотел бы я знать, почему.
Ее поведение возмущало его, и он терпел ее присутствие лишь из прирожденной вежливости и душевной доброты? Или же он понимал, что чувствует к ней нечто вроде привязанности и боялся последствий этого, что это будет еще одна дорогая ему женщина, которая также может умереть? Или же он относился к ней нейтрально и смотрел на эти повторяющиеся столкновения и вспышки гнева, происходящие под прикрытием семьи и брака, как на симптомы непостижимого мира, который он при всем его интеллекте, не мог себе объяснить или даже хотя бы понять? Я не уверен, но если не считать тех моментов, когда они сидели вместе после горячих споров миссис Холмс с его отцом, мастер Шерлок избегал ее, да и она не искала его общества.
Как-то раз мы с мастером Шерлоком наблюдали, как нетвердой походкой она поднимается по лестнице после очередного столкновения с мистером Холмсом.
- Боже мой, мастер Шерлок, вот несчастная! - сказал я.
- Если бы я мог помочь ей , Брюстер, я бы помог, - вот все, что он сказал на это.- Когда я, сам того не зная, оказал помощь сыну тети Маргарет... мне это было приятно. И я бы хотел вновь испытать подобное чувство. Но здесь я ничего не могу поделать. Я сижу, слушаю и ничего не делаю.
В сентябре того года мастеру Шерлоку уже больше не приказывали обедать с отцом и миссис Холмс, которые стали весьма беспорядочны в своих привычках и из-за непрестанного поглощения большого количества спиртного садились за стол в самое разное время. Мальчик испытывал облегчение из-за того, что теперь он уже больше не должен проводить с ними много времени в столь напряженной атмосфере. Также он перестал играть для них на скрипке. Мистер Холмс уже больше не стремился связать сына какими-нибудь новыми указами; он не желал находиться в его обществе, довольный тем, что может наслаждаться обществом своей молодой жены, не деля ее ни с кем. Хотя, полагаю, что мистер Холмс давая распоряжения, чтобы миссис Холмс не проводила время в обществе его сына, и не подозревал, что его жена ищет утешения после их ссор у мастера Шерлока. Пока однажды, он не застал их вместе.
Это было третьего января, за три дня до тринадцатого дня рожденья мастера Шерлока. Он не видел мастера Майкрофта целый год, потому что Холмсы совершали свои поездки так спонтанно и непоследовательно, что мастеру Майкрофту было бы слишком опасно возвращаться домой, где он мог быть легко обнаружен. Даже поездки в Хаддерсфилд мистер Холмс совершал уже не так регулярно, как прежде. Мы думали, что может быть мастер Майкрофт мог бы приехать в Карперби и остановиться у кузнеца; а мастер Шерлок мог бы посещать его там во время рождественских каникул. Однако, мистер Холмс частенько приезжал в городок и выпивал там в местных пабах. И чей-нибудь любопытный взор мог увидеть, а болтливый язык рассказать, и тогда мастер Майкрофт, вероятно, остался бы без средств к существованию. Игра не стоила свеч. Поэтому пока братья продолжали лишь переписываться, но это, конечно, не то, что личные встречи.
Холмсы были в состоянии опьянения и легкого ступора с 23-го и по 27 декабря, и фактически, когда они очнулись от своего непрестанного излияния, то даже не сознавали, что Рождество уже закончилось. Подарки были скудными; мастер Шерлок оделил всех слуг и мистера Хэтуэя денежной надбавкой из своих собственных сбережений, так как он подозревал (и оказался прав), что мистер Холмс ничего никому не даст. Миссис Холмс он подарил флакон французских духов, выписанный им из Лондона. Мне было известно, что он также послал за упаковкой любимого табака отца, но мальчик так и не подарил его.
Мастеру Шерлоку подарили небольшие подарки все кроме его отца, который с ужасной жестокостью схватил коробку, пришедшую за неделю до Рождества от мастера Майкрофта и адресованную его брату. Мистер Холмс, не открывая, швырнул ее в камин в утренней комнате.
- Изгнанные сыновья - отвергнутые подарки, - вот все, что он сказал.
Давно уже мне не приходилось видеть мастера Шерлока в состоянии столь близком к слезам; и остаток дня он провел в одиночестве в своей комнате. Упомянутая выше упаковка табака была поделена им между Денкинсом и Уилкоксом.
Единственным ярким пятном в то ужасное Рождество была книга Мэйю «Преступный мир Лондона», обернутая в подарочную упаковку, которую тайком положила на стул мастера Шерлока в его кабинете миссис Холмс. Там была открытка, в которой значилось следующее:
«Я знавала преступников. Прочитай эти жизнеописания. Некоторые из них заслуживают тюрьмы, некоторые - жалости.
Сожги эту открытку.»
Что мастер Шерлок и сделал, пребывая при этом в состоянии крайней задумчивости. Он прочитал открытку несколько раз, а память мальчика был практически фотографической, когда он того желал, потом наклонился и осторожно опустил открытку прямо в горящий огонь камина; он стоял и смотрел, как она потрескивая, превращается в пепел. Подаренная книга увлекла мальчика и он несколько раз прочел ее от корки до корки, а потом не один час провел в размышлениях над прочитанным.
Что привлекло его к этому миру преступников и преступлений? Кто мог ответить на этот вопрос? Даже в ответ на расспросы мистера Хэтуэя мастер Шерлок лишь уклончиво пожимал плечами. Казалось, он был рожден с с этим интересом к преступному миру. Просто ли ужас этих преступлений так пленял его, как множество мальчуганов до и после него? Может быть, ему нравился трепет, который он ощущал, читая об опасных преступных похождениях этих людей. А, может быть, на его воображение подействовал тот факт, что преступники живут вне законов общества, совершенно игнорируя все те образцы и нормы поведения, с которых его приучили брать пример. Или же он сравнивал с ними себя и размышлял, что могло бы сделать преступником и его; какой курс событий может заставить его встать на путь преступления? Или его больше интересовала поимка преступников и вынесенный им приговор, когда он старался понять, как было вынесено явно неправомерное решение суда и в целом вся концепция правосудия в этом мире ему представлялась необъяснимо несправедливой? Может быть, все это вместе, а, может, что-то совершенно другое. Я уж не знаю, что это было, но книга эта стала одним из самых ценных его сокровищ..
3 января между мистером и миссис Холмс произошла ужасная стычка, когда она начала беспрестанно жаловаться на то, что в это рождество не побывала ни на одном приеме, и что ей следовало остаться в городе, где у нее было бы множество развлечений. Этим она совершенно вывела из себя мистера Холмса и они оба стали издавать в утренней комнате леденящие душу вопли. Это продолжалось достаточно долго и все мы уже не могли это больше выносить, почувствовав необходимость сделать пару глотков бренди, чтобы успокоить наши нервы. Мистер Хэтуэй принял какой-то отвар от головной боли, ибо последнее время он стал подвержен мигреням. Мастер Шерлок сидел в гостиной, а Дэйзи сидела у его ног, положив голову на колени мальчика.
Наконец, выругавшись, миссис Холмс начала подниматься по лестнице, а мистер Холмс с грохотом захлопнул дверь своего кабинета. Поднявшись на верхний этаж, миссис Холмс стала разыскивать мастера Шерлока и обнаружила его сидящим на полу в гостиной. Он бросил на нее взгляд, когда она вошла, и вновь переключил внимание на Дэйзи. Мачеха тяжело опустилась на стул напротив него, она слегка дрожала и тяжело дышала, пока курила; судя по ее внешности, она была лишь в легком подпитии.
Миссис Холмс пристально посмотрела на меня, но ничего не сказала. Она знала, что мальчику комфортно в моем присутствии, и по истечении этого года стала относиться ко мне, если не с уважением, то, по крайней мере, с терпением. Она некоторое время сидела молча, пока ее дрожь не прекратилась и дыхание не пришло в норму.
- У меня еще не было возможности поблагодарить вас за книгу, - наконец, сказал мальчик.- Спасибо.
- Я и сама ее читала, - сказала его мачеха , тщетно стараясь поправить прическу. - Я знавала кое-кого из той категории людей, что в ней описаны. Это целый мир, живущий по своим законам - преступники и жертвы самого разного толка, из самых разных слоев общества, с самым разным уровнем мышления. Рассказывая о женщинах... определенной профессии, мистер Мэйю говорит об историях женщин, очень похожих на мою собственную. Знаешь, это неописуемое чувство, когда ты видишь, как на одной странице вот в такой книге изложили всю твою жизнь и подвели ей итог.
Даже если бы у миссис Холмс вдруг выросла козлиная голова, то и тогда это не могло бы вызвать больший интерес у мальчика. Он перестал гладить собаку и внимательно посмотрел на мачеху.
Она продолжала.
- В своем сочинении мистер Мэйвью проявляет сочувствие к несчастным, с которыми он познакомился. Знаешь, читать о суде над другими не очень увлекательно, однако несчастье любит компанию. Хотя, - засмеялась она, - это не та компания, в которой ты хотел бы провести много времени. – Она тонко улыбнулась. Мальчик молчал и вновь переключил свое внимание на Дэйзи. – Знаешь, женщиной быть не легко. Очень нелегко, - сказала она. Она посмотрела на мастера Шерлока, ласкающего собаку. – Конечно, быть гением ведь тоже не просто, не так ли?
Мастер Шерлок почесывал Дэйзи уши, а та в благодарность лизнула его в подбородок.
- Мой брат – гений. А я просто очень сообразительный.
- Ха! – снова засмеялась она. – Это все равно, что сказать, что Тихий океан является океаном, а Атлантический – это просто очень много воды.
Мальчик усмехнулся.
- Это нелегко, да? – снова спросила она.
- Науки постигаются легко, и языки, и наблюдения.
- Ну, а что касается всего остального?
Он пожал плечами.
-А со всем остальным, что есть, то есть.
- Боже мой, да из тебя слова не вытащишь, - она улыбнулась, а потом совершенно сменила тему разговора. Такое открытое общение было несколько необычно для них, ибо чаще всего миссис Холмс пускалась в разговоры с мальчиком, давая выход своему гневу на мистера Холмса. – Послушай-ка, да ты вырос за этот год. Тебе, наверное, постоянно приходится заказывать новую одежду у портного. Какого ты сейчас роста?
- Пять футов пять дюймов.
- Так! – прогремел в комнате хмельной голос мистера Холмса, что совершенно застало всех нас врасплох. – Ты решила утешиться с гением.
Это было совершенно неожиданно и весьма некстати. Мистер Холмс никогда столь быстро не шел к жене; обычно, мастер Шерлок и миссис Холмс говорили около получаса, после чего она где-нибудь уединялась. Раньше мистер Холмс всегда выжидал не менее часа, прежде , чем шел разыскивать свою жену. Внезапно мне стало холодно, и я поежился. Мастер Шерлок поднялся с пола и сел на стул, он принял довольно напряженную позу, сдвинув ноги и опустив руки на колени. И только миссис Холмс, кажется, ничуть не смутило появление мистера Холмса.
- Он не гений, - сказала она, спокойно разглядывая собственные ногти. – Он просто очень сообразительный.
- Замолчи! – крикнул ей муж. – Убирайся отсюда, немедленно! – Он ткнул большим пальцем в сторону коридора у себя за спиной.
Его слова не произвели на нее никакого впечатления.
- Ты сию же минуту отправишься в спальню,- медленно произнес мистер Холмс со всей злобой, которую только вместить его слова, - или я выброшу тебя на улицы Хаддерсфилда, туда же, где тебя нашел.
Она сделалась бледной, как призрак, и задрожала, но в этот раз уже не от ярости , а от страха.
- Ты не посмеешь! Мы женаты!
- Смотри на меня, - сказал он.
В комнате была столь напряженная атмосфера, что было ощущение, словно через все вокруг нас проходят электрические разряды. Миссис Холмс перевела взгляд расширенных от волнения глаз прямо на мистера Холмса.
- Он просил меня присоединиться к нему, - солгала она, сбивчиво произнося слова. – Мы лишь несколько раз говорили с ним и всегда по его инициативе. Больше я не поддамся на его уговоры, обещаю тебе.
Она положила руку ему на грудь.
- Уходи, - повторил он, четко произнеся каждую букву, и игнорируя ее прикосновение. Миссис Холмс, не оглядываясь, поспешно удалилась.
Мастер Шерлок стоял, сцепив руки за спиной.
- Может, тебя мне тоже следует отослать в школу? – сказал мистер Холмс.
- Боюсь, что в публичной школе я был бы ужасным неудачником, - возразил мальчик. – Ее строгие рамки никак не согласуются с моей натурой, и у меня нет желания заводить там знакомства, которые помогли бы в дальнейшем продвигаться по карьерной лестнице в каком-нибудь правительственном учреждении.
- Так какие у тебя устремления? Для чего я плачу столько денег твоим учителям и наставникам?
- В настоящий момент у меня нет твердой уверенности , чем я буду заниматься в будущем. Однако, я был бы не против посвятить себя изучению химии.
Мистер Холмс подошел к горящему камину, вытащил из жилетного кармана сигару и зажег ее.
- Я намерен дать расчет мистеру Хэтуэю, - он спокойно попыхивал сигарой.
Мальчик резко повернулся к отцу.
- Почему?
- Чтобы наказать тебя за то, что ты разговаривал с миссис Холмс , несмотря на то, что я запретил это.
Мастер Шерлок горестно покачал головой.
- В кого же ты превратился? – прошептал он. – Если есть Небеса, наверняка, мама и тетя Маргарет в ужасе смотрят с них на того, кем ты теперь стал.
То, что случилось дальше, произошло так быстро, что я не мог поверить собственным глазам. Но слух не изменил мне , и звук от пощечины проник в мой мозг, где крепко засел, и пребывает там и по сей день. Я увидел, что мальчик лежит частично на диване, частично на полу, прижав левую руку к щеке; и его глаза были так широко распахнуты, что казалось, будто они занимают половину его худощавого лица. Над мальчиком стоял мистер Холмс, глядя на свою ладонь так, будто бы она ему не принадлежала, и он озирался вокруг, словно бы не понимая, где находится. Я быстро поднял с ковра его сигару, которую он отбросил перед тем, как ударить сына.
- Ты ударил меня, - выдохнул мастер Шерлок, полностью соскальзывая на пол.
- Ты ударил меня, - говорил он совершенно безжизненным голосом, словно не в силах поверить тому, что случилось. – Это… это нападение… ты преступник. От хорошего к плохому, от справедливого к несправедливому; ты отец, ты преступник, вот и все. Вот и все! – и он щелкнул пальцами.
Я испугался, что с мальчиком снова произошло что-то вроде нервного срыва. Да и мистер Холмс выглядел ненамного лучше его; его неоднозначная реакция на свою пощечину сыну вызвала целый сонм эмоций, отразившийся на его лице – ужас, недоверие, смятение, беспокойство, раздражение, а потом успокоение и его главное бремя – гнев. Он вытащил из кармана брюк фляжку и сделал несколько больших глотков.
- Ты сам виноват, - сказал он слабым голосом , и я чувствовал, что он хотел убедить в этом не столько других, сколько себя самого. – Ты вынудил меня сделать это. Твоя дерзость вывела меня из себя. Черт возьми, это не моя вина! Любой отнесся бы к такой непочтительности подобным образом.
Мальчик прижал колени к груди и крепко обхватил их руками. На левой стороне его лица алел багровый след от удара, а в углу его рта я заметил маленькую капельку крови. Он ничего не сказал, а лишь смотрел в какую-то точку в пространстве, словно там было нечто такое, что мог видеть только он.
Его отец продолжал:
- Держись подальше от меня и твоей мачехи. Держись подальше. И чтоб больше не было никаких частных бесед с ней. Она должна быть только со мной. Хэтуэй может остаться, если ты подчинишься этим моим приказам, в противном случае, ему будет отказано от места. И никаких больше разговоров о твоей матери или тете. – Давая свои директивы, он тыкал перед лицом сына указательным пальцем , потом неожиданно обратил на это внимание и сунул руку в карман. – Ты понял?
- Нет, не понимаю. Я, правда, не понимаю, отец, - сказал мастер Шерлок и из глаз его хлынули слезы. Он быстро смахнул их и, подняв голову, взглянул на отца. – Ты, в самом деле, так меня ненавидишь?
При этом вопросе тот дернул головой и оставил его без ответа. Выпитое им проклятое зелье, казалось, укрепило его решимость.
- Ты понял? – вновь спросил он. – Или мне уволить Хэтуэя сию же минуту?
- О, нет, я прошу тебя! Я буду выполнять твои распоряжения.
- Не проси, это не по-мужски. Встань, когда я говорю с тобой.
Мастер Шерлок поднялся на ноги.
- Оставь нас в покое, и тебя никто не обеспокоит.
С этими словами он вышел из комнаты и ушел в свой кабинет, из которого не выходил в течение двух недель.

@темы: перевод, Шерлок Холмс, Детство Шерлока Холмса

21:04 

Человек сомнительной морали часть 2

Первая часть здесь :
morsten.diary.ru/p214658152.htm

Через пару дней после того, как мы вернулись в Лондон, пришла телеграмма, в которой нас просили подписать заявления по делу Гарсии. Погода улучшилась, и я уговорил Холмса пройти пешком большую часть дороги к зданию Скотланд Ярда, полагая, что прогулка может поднять ему настроение, желает он того или нет. Мы как раз уже приближались к нужному дому, когда мой друг вдруг схватил меня за руку и сильно её сжал.

— Этого не может быть… Мистер Эклс! — позвал он. — Мистер Эклс, это вы?

Я не верил своим глазам. И мне едва удалось не закричать от испуга. Человек, которого окликнул Холмс, без сомнения, и был Скотт-Эклс, но он не имел ничего общего с тем преисполненным чувства собственного достоинства щеголеватым малым, который некоторое время назад посетил нас на Бейкер-стрит. Услышав свое имя, он заметно съёжился, и, казалось, готов был сбежать, но ему мешала явно очень болезненная хромота, и он повернулся к нам. Один его глаз так опух, что он не мог открыть его, к тому же его лицо украшали многочисленные кровоподтёки, и, судя по тому, как он двигался, я легко мог сказать, что у него были и гораздо более серьезные травмы.

— Мистер Эклс, что случилось, во имя всего святого? — воскликнул мой друг.

— О-ошибка, мистер Холмс. Чудовищная ошибка, — пару мгновений мне казалось, что он расплачется, но затем он взял себя в руки. — Я не туда свернул. И столкнулся с бандой грабителей. Я уже дал показания по делу Гарсии и должен идти.

— Но разве вы в состоянии? — спросил Холмс. — У вас что-нибудь забрали? Вы имеете какое-нибудь представление о том, кто сделал это с вами?

Эти безобидные вопросы, казалось, ранили Эклса сильнее острых камней.

— Это удар по моему достоинству, — прошептал он. — Но ничего более. Нет, не имею представления, кто…

— Я могу помочь вам, — мягко предложил Холмс. — Расскажите мне, что произошло.

— О, нет! Я не могу себе этого позволить, — прохныкал Эклс. — Я… Я не богатый человек, мистер Холмс. У меня нет на это средств. Я столкнулся с тремя мужчинами в тёмном переулке. Более я ничего не знаю.

— Это не будет стоить вам ни шиллинга, вы ведь уже мой клиент.

— Я действительно не могу дольше задерживаться, сэр.

— У меня фиксированная оплата, — запротестовал Холмс, но Эклс, запаниковав, принялся яростно размахивать руками.

— Очень щедро, очень щедро с вашей стороны, но вы ничего не сможете тут поделать. Всего хорошего вам обоим, — он поклонился, а затем так быстро, как только мог, захромал прочь от нас.

Холмс стоял, закусив губу, несколько долгих мгновений, пока мы провожали его взглядами. В конце концов он вздохнул, взглянул на свои карманные часы и повернулся ко мне, чтобы взять меня за руку.

— Странная история, — сказал он. – Вы заметили след на его щеке, как раз под дужкой очков?

— Конечно же, — медленно произнёс я. – Там был разрез, словно его ударили чем-то гибким.

— Но он появился не от избиения.

— Нет. О господи, Холмс...

— Если он не хочет, чтобы я помогал ему, я ничего не могу поделать. Не говоря уже о том, что он, возможно, прав – поиск этих мерзавцев может стать пустой тратой времени. Но мне невыносима мысль о том, что кому-то из моих клиентов пришлось пережить нечто столь ужасное.

— Лондон может быть опасным местом. Он упомянул об ошибке, возможно, дела завели его в такую часть города, где джентльменов не очень-то жалуют. Или, возможно, его одежда сделала его мишенью для грабителей.

— Возможно, — согласился Холмс. – Возможно.

Он вздохнул и, казалось, решил оставить эту тему раз и навсегда, но я не мог не заметить, что днём он был более немногословен, чем обычно, и просмотрел газеты ещё разок, перед тем как вернулся к стакану портвейна и любимой скрипке.
На следующий день, когда мы уже пообедали, и Холмс наконец-то снял халат и надел сюртук, завязав под воротником простой чёрный галстук, в дверь постучалась миссис Хадсон.

— Пришёл тот инспектор, — сообщила она нам. – По имени Бейнс. Мне пригласить его?

— Конечно. Благодарю, миссис Хадсон, — слегка хмурясь, ответил мой друг.

И вскоре мистер Бейнс появился на пороге гостиной.

— Я так рад, что вы дома, мистер Холмс. И доктор тоже, я погляжу. Ну, это только к лучшему.

— Садитесь же, — предложил ему Холмс.

— Благодарю вас, сэр. Благодарю. Мне нужно было немедленно поговорить с вами, и я искренне извиняюсь за своё внезапное вторжение.

Он уселся на диван — самоуверенный и напыщенный — и теперь смотрел на нас с нескрываемым любопытством. Меня вновь поразило то, насколько мне не нравился этот сельский следователь — ни тем, как он откинулся на наших диванных подушках, как человек, не упускающий возможности воспользоваться любыми жизненными благами; ни тем, как он глядел своими глазами-бусинками то на моего друга, то на меня.

— Умно сработано, — похвалил его Холмс. Он прислонился к камину и закурил сигарету. — Арестовать не того человека. Вы не склонны слепо следовать всем правилам общественной морали, которые так любят ваши коллеги. Но результат оправдал все средства.

Бейнс в ответ лишь посмотрел на Холмса, извлёк из кармана большую коробку нюхательного табака и достал щепотку. Я уже принял решение ничего не обсуждать с этим своеобразным человеком, но он продолжил молчать, и мы с Холмсом быстро обменялись удивлёнными взглядами.

— Морали, мистер Холмс? — улыбаясь, произнёс он в конце концов. — Морали, сэр? Да, я не могу с вами не согласиться. Никакой жесткой морали. Но вы, сэр, и ваш компаньон, без сомнения, очень опытны во многих областях, где о моральных нормах никто и не вспоминает.

Я потянулся за лежавшим на столе блокнотом - на случай, если речь зайдёт о нашем расследовании, но, услышав это странное заявление, с изумлением повернулся к Бейнсу. Подозревая, что надвигается нечто ужасное, я вновь взглянул на Холмса. Но он оставался совершенно спокоен и просто курил, окружённый сигаретным дымом.

— Да, так и есть, — сказал Холмс с лёгкой улыбкой. – Мы же расследуем преступления. Как и вы, осмелюсь вам напомнить.

— О, это не совсем то, что я имел в виду, — ответил Бейнс. — Я говорил об одной вашей… изюминке, об одной совершенно дикой и безнравственной особенности.

— Восхитительное слово — дикий, — ответил мой друг, и его губы тронула лёгкая улыбка, хотя глаза его не улыбались. — Прошу, объясните, что вы хотите всем этим сказать.

— Я имел в виду, что есть одна особенность у определённого сорта людей, к которому, кстати, принадлежит и мистер Скотт-Эклс.

Моё сердце бешено колотилось, но я сел на край дивана с твердым решением сохранять спокойствие. А вот Холмсу оставаться бесстрастным, казалось, не стоило никаких усилий.

— Интересное замечание, но, боюсь, я не понимаю, к чему вы клоните, — сказал он. – У мистера Скотт-Эклса есть лишь один порок и он заключается в непростительной глупости.

— О, отнюдь, мистер Холмс, — возразил Бейнс. — Этот человек просто погряз в пороке. Например, у него есть желания относительно людей одного с ним пола, которые трудно даже обсуждать в приличной компании.

— У Скотт-Эклса? Вот сейчас вы точно шутите, — со смехом воскликнул Холмс. – И это не самая удачная шутка, позволю себе заметить. Не обижайтесь, инспектор.

— Нет, что вы, это никакая не шутка. Видите ли, я позволил себе обыскать вашу комнату в гостинице, — снисходительно сообщил Бейнс, – пока вас там не было. В ней остались явные… следы.

Когда я понял, что Бейнсу все известно о нас, меня охватил ужас. Но затем меня поразило осознание того, что именно случилось со Скотт-Эклсом, и на смену страху пришло искреннее сочувствие.

Есть люди, которые точно предпочли бы не иметь дела с мужчинами моей ориентации. И я ничего не имею против такой позиции. А есть люди, которые от чего-то подобного приходят в ярость.

Мои инстинкты кричали мне, что передо мной монстр. Воплощение человеческих пороков. Он сидел и думал, что мы совершенно беспомощны перед ним. Я не знал, что он собирался делать, но одно мне было ясно: никогда раньше мы с Холмсом не оказывались в такой кошмарной ситуации.

Холмс затушил сигарету, достал карманные часы и посмотрел на них.

— Чего вы хотите? У вас есть пять минут, — тихо произнёс он, скрещивая руки.

— Я хочу того же, чего и вы, мистер Холмс, — демон улыбнулся. – Вот в чём прелесть, видите ли. Могу вас заверить, я не желаю ничего, что не совпадало бы и с вашими предпочтениями. Я просто хочу, чтобы вы и доктор — по отдельности, разумеется — уделили мне чуточку своего… времени.

— Нашего времени? — повторил Холмс. На его лице промелькнуло отвращение, но он быстро вернул свою маску невозмутимости. — Или что? — спросил он — как отрезал.

— Или я вас разоблачу перед лицом Королевы и перед всей страной, — с наслаждением сказал Бейнс.

К моему удивлению и ужасу Холмс спокойно стоял, продолжая курить; казалось, это предложение было ему неприятно, но он всё ещё готов был его рассматривать. Я же, напротив, представлял себе, как изобью этого жалкого человека, а потом лично спущу его с лестницы. Я уже открыл было рот, чтобы заговорить, но мой компаньон предостерегающе посмотрел на меня, и я сдержался.

— Что может быть проще? – продолжал Бейнс, всё ещё улыбаясь.

— Вы, конечно же, не хотите этого прямо здесь и сейчас?

— Нет, конечно же, нет, мистер Холмс, — он усмехнулся. – Но очень скоро.

Мой друг отошёл от камина и приблизился к инспектору.

— Тогда вы должны сказать нам, насколько… частыми будут эти встречи.

Бейнс задумался над одним из самых болезненных вопросов, заданных моим другом за все годы расследований.

— В вашем случае, не очень частыми, — ответил он, рассматривая чувственный рот Холмса и барабаня толстыми пальцем по собственной губе. – Пожалуйста, не подумайте, что я вами пренебрегаю, но не думаю, что нам понадобится больше получаса. А вот ваш друг, — в этот момент он посмотрел на меня, — мне гораздо больше по душе.

— Правда? — спросил Холмс, и в голосе его прозвучало непонятное мне облегчение.

— Давайте договоримся так: три-четыре часа наедине с ним, и я буду считать инцидент исчерпанным, — заключил Бейнс.

Я сталкивался со многими опасностями за свою жизнь. Сегодняшний же день начался крайне тревожно и прямо на моих глазах превращался в настоящий кошмар.

Я посмотрел на Холмса, надеясь, что во взгляде моём читается искренний протест, но сам он не взглянул на меня и лишь медленно кивнул.

— Вы точно не хотите, чтобы я взял основное бремя на себя? – спросил он. – Я ведь считаюсь экспертом… в некоторых областях.

— Нет, мистер Холмс, благодарю вас. Мы остановимся на изначальном решении, или вы оба окажетесь в довольно-таки непростой ситуации. Так что вы скажете?

— Не вижу особого выбора.

Бейнс радостно хлопнул в ладоши.

— Совсем никакого выбора, мистер Холмс! Никакого...

— Если я обнаружу, что вы причинили ему боль… — предостерёг Холмс.

— О, мистер Холмс, каково вы обо мне мнения? Думаете, я какой-то монстр? С ним всё будет хорошо, — закончил он, и при виде его отвратительной улыбки у меня сердце в пятки ушло.

Мне хотелось прямо сейчас избить его до потери сознания. Как я мог состоять с Холмсом в отношениях и жить счастливо, если этот монстр так легко мог разрушить жизнь единственного человека, который значил для меня больше, чем весь Лондон, и небеса, и преисподняя вместе взятые? Три или четыре часа. Сколько времени терпел Скотт-Эклс? Его вначале связали? Это было невыносимо, я об этом знал. И чувствовал, как меня переполняет ненависть.

— Дайте мне адрес, где это всё будет происходить, — попросил мой друг.

— О, нет ничего проще, сэр. Олд Лорел-стрит, 661 – это частное заведение, где меня хорошо знают.

— Мне оно тоже известно, — произнёс Холмс. – Я так понимаю, вы часто бываете в городе, раз заявляете, что этот притон вам знаком?

— Я нахожу, что у жизни в городе есть свои преимущества, мистер Холмс. Я буду здесь, как обычно, до пятницы. Когда прибудете завтра вечером, спросите мистера Гудвина. Скажите, что у вас встреча с неким мистером Старром. Когда следующим вечером приедет ваш друг, — добавил он, отвратительно улыбаясь мне. – Он может спросить того же господина.

— Запишите это, Уотсон. И адрес.

— Холмс…

— Делайте, как я сказал вам! – огрызнулся он и выкинул сигарету в камин.

Я всё записал недрогнувшей рукой.

— Мистер Бейнс, — сказал Холмс, — вы были очень честны с нами. Пожалуйста, позвольте мне теперь то же самое по отношению к вам.

— Пожалуйста, мистер Холмс, — наш враг усмехнулся.

— В таком случае, инспектор Бейнс, я благодарю вас за информацию, которую вы мне предоставили. И хорошо, что вы сделали различие между доктором Уотсоном и мной. Раз вы сделали различие между нами, я сделаю то же самое для вас.

Мы оба с удивлением уставились на Холмса, чей голос звучал все громче.

— Если вы когда-нибудь вновь сделаете мне подобное предложение, или же я услышу о том, что вы сделали такое предложение кому-нибудь ещё, вы внезапно обнаружите, что совершили множество преступлений. И этому, могу вас заверить, будут неопровержимые доказательства. Присяжные признают вас виновным, и двадцать лет вы проведёте в колонии строгого режима в Австралии.

Подонок открыл рот, собираясь что-то возразить, но Холмс поднял руку, заставляя его замолкнуть, и голос его почти дрожал от гнева.

— Если же вы попытаетесь вновь обратиться к доктору Уотсону с такими предложениями, то обнаружите, что замешаны в расследовании совершенно другого рода. Я позабочусь о том, сэр, — клянусь вам, я так и сделаю — что перед вашей смертью ваше тело будет изуродовано до неузнаваемости, а после вашей смерти оно будет разбросано по всем концам света в виде столь крошечных ошмётков, что даже крысы Лондона побрезгуют закусить вами. Вы меня понимаете?

Наш гость поднялся с дивана, дрожа от злости.

— У вас нет права блефовать, мистер Холмс! — закричал он.

— Вы думаете, это блеф? – холодно произнёс Холмс. – Рискнёте проверить?

— Что вы о себе возомнили? Это безумие! Ваша карьера, ваша работа… я сотру вас в порошок! — завопил инспектор, и посеревший лоб его покрылся испариной.

— Попробуйте, — предложил мой любимый друг, и голос его звенел от ярости. – У меня не будет более удачного повода привести в исполнение свою последнюю угрозу.

— Вы… Вы грязные мужеложцы — все трусы, — усмехнулся Бейнс. – Одно моё слово — и жизнь каждого из вас будет разрушена. Вы готовы пойти на это?

— Вы так спрашиваете, словно ваше предложение все ещё подлежит какому-то обсуждению. Как грязный мужеложец, хочу поинтересоваться у другого грязного мужеложца: услышав, что я собираюсь порвать вас на куски, вы всё ещё готовы завтра ночью оказаться рядом со мной в довольно... уязвимом положении? — едко спросил у него Холмс.

Бейнс распахнул дверь и уставился на нас обоих.

— Последнее слово останется за мной, мистер Холмс, — сказал он тихо, и в голосе его было больше ненависти, чем я когда-либо слышал за свою жизнь. – С вашей стороны было ошибкой угрожать мне.

— Я не угрожал вам. Я принёс клятву. И, Бог мне свидетель, я её исполню, — произнёс мой друг.

Бейнс с ненавистью захлопнул за собой дверь, и мы вновь остались в гостиной одни. На несколько секунд воцарилась мёртвая тишина.

— Браво! – воскликнул я в конце концов.

— Держите в кармане пистолет, — бесстрастно произнёс Холмс.

Я сделал два неуверенных шага к нему.

— Мой дорогой друг, я…

— Не прикасайтесь ко мне, — приказал он. Я остановился. Затем он схватил первое, что попалось под руку, – а это оказалась кочерга — в ярости согнул, практически переломив пополам, и затем с отвращением швырнул к камину.

— Я сожалею, — вновь начал он, закрывая лицо руками. Я с грустью заметил, как он измучен. Не сомневаюсь, что сам выглядел не лучше. — Это всё моя вина. Я хочу сказать, прошу вас, когда вы будете покидать квартиру, ради всего святого, держите в кармане пистолет.

— Холмс, — произнёс я мягко, перед глазами у меня всё плыло, но я изо всех сил старался не дать ему понять, в каком был состоянии. — Могу я…

— Простите меня. Конечно, — сказал он, и я тут же заключил его в объятия.

Некоторое время мы просто так и стояли. Но, в конце концов, я больше не смог сдерживаться.

— Никогда в жизни вы не разыгрывали более потрясающего спектакля.

— Вы беспокоились, — заметил он со слабой улыбкой.

— Конечно же, я беспокоился.

— Конечно же... — он горько усмехнулся. — О господи, — пробормотал он себе под нос и затем опустился на пол рядом с камином, у которого валялась согнутая кочерга. Я и сам не мог придумать ничего лучше и присоединился к нему мгновение спустя; мы вдвоём уселись на ковёр, пытаясь до конца осознать всё, что только что произошло.

— Это, возможно, был самый отвратительный разговор за всю мою жизнь, — сказал он. Краска постепенно возвращалась на его лицо, но лишь потому, что мгновение назад он голыми руками согнул пополам кочергу.

— Мне-то уж точно не вспомнить ничего более мерзостного.

— Давайте и пытаться не будем.

— Мой дорогой друг, я искренне восхищаюсь каждым сказанным вами словом, но вы действительно думаете, что способны избить человека до смерти и раскромсать его на куски?

— Я надеюсь, что мне никогда не придётся это выяснить, — язвительно ответил он. – Но не могу же я просто стоять и слушать, как этот подонок решает, когда над вами будет совершено насилие.

— Нет, не можете, — сказал я, сильно краснея. Не из-за его слов, а из-за слов Бейнса, которые уж слишком хорошо мне запомнились.

Несколько мгновений мы сидели в тишине.

— Спасибо, что доверяете мне, — сказал он в конце концов, и в голосе его звучала такая искренняя благодарность, что у меня просто перехватило дыхание.

— Холмс, вы же не думали… после того, что случилось в Корнуолле… Что я вам не…

— Нет, осознанно — нет. Но то, как человек собирается себя вести в определённой ситуации, и то, как он поступает — это две разные вещи.

— Я доверил бы вам свою жизнь, — пылко произнёс я.

— Да, я знаю, — сказал он, его голос дрогнул, и тогда я вдруг вновь осознал, как много для него значило то, что я всегда следую за ним.

— Тогда вы знаете, что влияние «Корня Дьяволовой ноги» никогда не ослабнет.

Он попытался вновь надеть ту маску абсолютной беззаботности, которую многие принимали за чистую монету.

— И вы ставите меня в неловкое положение, околачиваясь рядом с типом, который не учится на самых худших своих ошибках. Я же поставил под угрозу вашу жизнь, и у вас уже должно быть достаточно оснований, чтобы понять: доверить свою жизнь мне – это плохая идея. Если бы вы обладали хоть каплей здравого…

— Тогда я был бы женат и занимался бы медицинской практикой.

Когда я сказал это, он искренне рассмеялся тем смехом, который я не слышал, наверное, уже несколько недель, и я был так благодарен ему за это, что чувствовал — люби я его еще немного сильнее, и моё сердце бы просто разорвалось.

— Я был удивлён, что он заинтересовался мной больше, чем вами, — признался я.

Холмс покачал головой.

— Мне очень далеко до вас, мой дорогой, — усмехнулся он.

— Что вы хотите этим сказать?

— Если бы ваши усы не были всё время столь аккуратно подстрижены, я бы подумал, что вы никогда в жизни не видели себя в зеркало, — последовал раздражённый ответ.

— Достаточно уже… Хотя я даже рад тому, что всё сложилось именно так. Я не смог бы вынести разговор, в котором речь шла о торговле вашим телом ради нашей свободы; я бы просто размозжил его голову кочергой, которую вы, впрочем, окончательно сломали.

— Очень мило с вашей стороны. Но я ничего другого и не ожидал от героя войны, — улыбнулся он. – Моё достоинство не могло оказаться в более надёжных руках.

— Вы надо мной насмехаетесь? — предположил я.

— Ни в коем случае, уверяю вас, — сказал он. – С того самого момента, как я увидел вас, я знал, что вы герой войны. Предположу, что первая сказанная мной фраза, обращённая к вам, содержала в себе что-то такое. Да, если задуматься, так и было.

— В любом случае, я всегда к вашим услугам.

— Благодарю вас. Ваши услуги я не променял бы ни на что на свете, — мягко произнёс он. — И я могу починить кочергу, если хотите. Я к ней уже очень привык.

Когда мы уже практически оправились, меня поразила ужасная мысль.

— Мой дорогой Холмс…

Он вновь озабоченно посмотрел на меня.

— Вы всё ещё обеспокоены.

— Я всё ещё ужасно, чрезвычайно обеспокоен. Я могу смело смотреть в лицо опасности, но моё беспокойство от этого никуда не денется. Холмс, — выдохнул я, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота, — что произошло со Скотт-Эклсом?

Он медленно вдохнул, выдохнул и взял меня за руку.

— Я этого точно не знаю, мой дорогой друг, но...

— Вы полагаете…

— Да.

— Значит, у нас есть ответ.

Холмс выглядел очень плохо; впрочем, я чувствовал себя не лучше.

— Над ним надругались. И нет, мы ничем не можем ему помочь. Но, погодите минутку... позвольте, почему, чёрт побери, я веду себя, как дурак, когда мог бы положить конец всему этому?

Он вскочил на ноги, прошёл к столу, достал телеграммную форму и взял мой блокнот, чтобы свериться с деталями.

— Вы не можете просто совершить облаву на это заведение, — произнёс я, поднимаясь на ноги. – Подумайте о безобидных…

— Вы ведь доверяли мне лишь пять минут назад, — проворчал он, заполняя телеграмму. Закончив, он вручил её мне.

— Прочтите.

— Среди вас есть инспектор полиции, — процитировал я. – Он называет себя «Старр». Проследите за ним, если нуждаетесь в доказательствах. Если вам дорога ваша свобода, не пускайте его в ваше заведение. Доброжелатель.

— Ну, да, — заключил я. — Это должно сработать.

Холмс уже занялся составлением ещё одной записки.

— А это…

— Моему брату. Посмотрим, что он может сделать с этим монстром в обличье инспектора.

— О, но вы же не должны… — я с любопытством посмотрел не него. – Я хочу сказать, Холмс, ваш брат… он знает о нас?

— Я говорил вам, что он намного талантливее меня, — уклончиво ответил Холмс, по всей видимости, начиная приходить в себя.

— Это не ответ.

— Ну, а к каким выводам пришёл бы я, если бы наблюдал, как мой брат день за днём проводит в компании одного и того же мужчины в течение многих лет?

— Вполне возможно, вы бы сделали вывод, что у вашего брата продолжительный роман с этим мужчиной, — предположил я.

— Нет, — произнёс он. – Я бы решил, что он собирается посвятить этому мужчине всю свою жизнь, с большей вероятностью, чем девяносто процентов супругов в Лондоне, заключивших брак.

На мои глаза набежали слёзы, но прежде, чем я смог заговорить, Холмс посмотрел на меня и твёрдо, но нежно сказал:

— Тише.

— Холмс…

— Ни слова больше. Вот телеграммы. Я собираюсь отлучиться, а вы останетесь здесь, так что, пожалуйста, отдайте их Билли, как только он придёт.

— Почему я должен оставаться здесь? – поинтересовался я.

— Потому что я могу загримироваться в одной из комнат и…

— Вы не будете преследовать Бейнса без меня! – воскликнул я.

— О, и не мечтаю, — ответил он, казалось, полностью придя в себя и вернувшись к обычному своему высокомерию. – Но я собираюсь замаскироваться и проникнуть в публичный дом без вас. В конце концов, я же знаю кодовое слово. Видимо, чтобы меня приняли, мне нужно просто спросить мистера Гудвина.

Я гневно воззрился на него, поражённый тем, сколь быстро он может сделать так, что я перестаю беспокоиться о нём и начинаю буквально его ненавидеть.

— Множество раз вы вовлекали меня в расследование таких дел, где нужно было пройти через огонь, воду и медные трубы. И вы серьёзно только что стояли вот здесь и говорили мне, что очередное ваше дело ведёт вас в клуб, полный мужчин, которые, без сомнения, падут к вашим ногам, а я при этом должен остаться дома?

— Вы ведь подождёте меня здесь, правда? – улыбнулся он. Это была улыбка кота, который в курсе, что его почитают, как священное животное.

— Да, чёрт побери.

— Уотсон, — жёстко произнёс Холмс. Он подошёл ко мне, потом внезапно обошёл меня со спины и заключил в объятия. Я чувствовал, как его изящная рука змеёй скользит по моей талии; другой он схватил меня за запястье. Затем очень медленно он поднёс мои пальцы к губам. – Я собираюсь наведаться в логово разврата в качестве совершенно постороннего человека, чужака, который просто интересуется своим старым знакомым. Я буду задавать множество надоедливых вопросов множеству неразговорчивых типов. Без сомнения, я буду флиртовать с ними, и партнёр во всём этом предприятии более чем нежелателен. Они должны думать, что я один. Некоторые из них ничего не будут из себя представлять, безусловно; но некоторые будут крайне привлекательны, и кто-то, возможно, обратит внимание на мою скромную персону. Глаза останутся опущены, голоса — приглушены. Но, добывая нужную информацию в окружении развратных мужчин, готовых буквально на всё, я буду думать обо всех тех способах мести, которые вы пустите в ход, когда я вернусь домой.

Он произносил это всё безэмоционально и несколько раз прервался, чтобы поцеловать меня, а в какой-то момент укусил меня за шею. Закончив говорить, он вытянул руку, которой всё ещё держал мою, будто собираясь закружить меня в вальсе, и отступил назад, словно ставя точку.

Я танцевал с самым известным консультирующим детективом дважды за всю свою жизнь: в первый раз, когда я усомнился в одном существовавшем в обществе убеждении о том, что не существует такого мужчины, который мог бы двигаться грациознее женщины. Во второй раз — он танцевал со мной и получил за это два месяца молчания по поводу того, что временами он впадает в полную апатию. Танцует он, как и фехтует – совершенно без усилий.

И из-за всего этого мне было ещё труднее злиться на него.

— В следующий раз я буду проникать в публичный дом, а вы останетесь дома, — объявил я.

— Мы, безусловно, можем обсудить такую возможность, — улыбнулся он, а затем направился к двери, шаря по карманам в поисках ключей. – Если куда-то пойдёте, возьмите пистолет с собой и возвращайтесь к полуночи. Я к этому времени уже точно буду здесь.

— Вы отдаёте себе отчёт в том, что, представляя себе вас в подобном месте, я прихожу в…

— В ярость? Возбуждение? Об этом я в курсе. Я на это и рассчитываю, — заявил он самодовольно, и в следующий миг этот невыносимый мерзавец, за последние пять минут успевший объявить нас помолвленными и сообщить о своём намерении соблазнить множество незнакомцев ради того, чтобы добыть информацию, закрыл за собой дверь.


Этой же ночью Холмс очень подробно отчитался передо мной — у него просто не было другого выбора. Я очень ясно дал ему это понять. Он устало вошёл в гостиную, благоухая ароматом французского одеколона, и позволил мне безжалостно себя допрашивать.

Бейнс, безусловно, был очень известен в этом заведении, и мой друг подозревал, что для удовлетворения его извращённых желаний ему постоянно нужны были новые жертвы, так как он, как оказалось, никогда не показывался там в компании одного и того же человека дважды. Я был удовлетворён тем, что Холмс не пытался ускользнуть от ответов на мои вопросы о том, что он выяснил на Олд Лорел-стрит, и поэтому я не имел права удивляться тому, как упорно он отказывался рассказать мне, что собирался делать с новой информацией. Поэтому Бейнс ничуть не перестал меня беспокоить.

Что же касается тех методов, которые Холмс пускал в ход, чтобы собрать информацию… Он очень хотел посвятить меня в мельчайшие подробности. В итоге я разрешил ему потешить себя историей, в которой за один лишь час он успел побывать объектом интереса бесчисленного множества мужчин, и Холмс отпустил ядовитое замечание по поводу того, что, если уж меня это так злит, я мог бы что-то предпринять. К этому моменту я был уже настолько зол и чувствовал такую смесь возбуждения и желания обладать им, что затащил его в постель намного более властно, чем когда-либо. Такое развитие событий — и я слишком ясно это понимал — полностью входило в его планы, но Шерлок Холмс столь редко желал, чтобы над ним кто-то доминировал, что следовало просто ухватиться за такую возможность.

На следующее утро я встал, принял ванну и оделся даже раньше, чем он проснулся. Некоторое время я мерил шагами комнату, пытаясь понять, принесёт ли то, что я собирался сделать, больше вреда или пользы. Я не мог ничего решить около получаса, но, в конце концов, выкинул окурок сигареты в камин и рассудил, что действовать в любом случае лучше, чем сидеть, сложа руки.

— Я ухожу, — крикнул я своему другу из гостиной. – Увидимся вечером.

— Возьмите с собой пистолет, — донёсся до меня его ответ.

Моя ладонь уже была на дверной ручке, но я всё же развернулся, подошёл к столу и достал пистолет из ящика. Я не думал, что он мне понадобится, но он дважды мог бы сослужить мне хорошую службу: если Холмс был прав, это могло спасти мне жизнь, а если Холмс ошибался, он хотя бы не сойдёт с ума от волнения к моменту моего возвращения.

Сидя в двухколёсном экипаже, я слушал стук лошадиных копыт, раздававшийся среди туманных улиц.

Я не рассчитывал на тёплый приём; возможно, там, куда я направлялся, меня вообще не захотят видеть. И сейчас мне оставалось лишь праздно размышлять, какого дьявола я забыл на тихой, усаженной тополями улочке в Ли. И, что более важно, почему я чувствовал, что поступил неправильно, не рассказав Холмсу о своих планах. Наконец я взял себя в руки и напомнил себе о том, что сам Холмс посвящал меня в свои планы в двух-трех случаях из десяти - и неохотно вышел из кэба.

Я постучался в деревянную дверь, пытаясь не обращать внимания на волнение, поселившееся в моей груди. В конце концов, возможно, меня и на порог не пустят – и это был наиболее вероятный исход событий. Но ради собственного спокойствия я должен был хотя бы попытаться; я представился открывшей дверь пожилой экономке, которая любезно попросила меня подождать в холле. Прошло несколько коротких мгновений, прежде чем хозяин дома прошёл в фойе. На лице его отражался страх. Экономка не вернулась, и я предположил, что он отправил её в самую отдалённую часть дома.

— Что вам нужно? – спросил он безо всякого предисловия, нервно облизывая губы. – Дело закрыто. Я уже дал показания. Вы не можете хотеть от меня чего-то большего, и я без колебаний заявляю вам, что не желаю иметь со всем этим ничего общего... Вы один? – вдруг добавил он, и паника промелькнула в его взгляде.

— Холмса со мной нет, — мягко сказал я. – Как и… в общем, я совсем один. Мистер Эклс, я пришёл, потому что предположил, что вы нуждаетесь в услугах врача.

Он молчал некоторое время, пытаясь успокоиться.

— Вы ошибаетесь, сэр, м-мне не нужен врач.

— Понимаю, — сказал я ему. Я вновь посмотрел на него, и у меня сжалось сердце. Он выглядел так, словно много дней не брился и почти столько же времени ничего не ел. Держался он очень неуклюже, как будто его мучила боль в каждом члене, а уж выражение его глаз должно было до смерти напугать его домработницу, когда он в первый раз явился домой в таком виде.

— Мистер Эклс, я должен вам кое в чём признаться. Я допустил, что вы, возможно, захотите побеседовать со мной в свете последних событий.

— Каких событий? – с тревогой спросил он.

— Мистер Эклс, — повторил я. Этим приёмом пользуется Холмс. Он часто называет своих клиентов по имени, но голос его обладает намного более чарующими, мягкими и изысканными интонациями, чем мой.

— Мне кажется, вы стали жертвой одного ужасного человека, и природа его злодеяния не даёт вам возможности обратиться к доктору. Я здесь, потому что я врач. И ещё я здесь, — произнёс я, изо всех сил стараясь придать своему голосу успокаивающие интонации, как это обычно делает Холмс, — потому что, насколько мне известно, я такой же, как и вы.

Некоторое время бедняга просто смотрел на меня; боль и страх одновременно отражались на его лице.

— Что вы хотите этим сказать? — прошептал он в конце концов.

— Я хочу сказать, что я здесь, чтобы выслушать вас. Выслушать и осмотреть ваши раны, если вы мне позволите. Я надеюсь, что вы позволите мне, сэр, — добавил я, более не пытаясь подражать манере Холмса; в моём голосе звучало эхо тех чувств, которые я больше не в силах был сдерживать. – Я очень на это надеюсь.

Шарм моего любовника оказывал буквально гипнотическое воздействие на людей. Я же был неважным актёром, и не сомневаюсь в том, что сыграл я плохо. Во время наших испытаний я всегда мечтал обладать хотя бы частью спокойствия Холмса, и завидовал его абсолютной уверенности в том, что, в конце концов, он всё сделает правильно. Не важно, как сильно я пытался произвести подобное впечатление на Скотт-Эклса, без сомнения, результат был лишь бледной тенью того облегчения, которое приходило к человеку после простого разговора с Холмсом. Но Скотт-Эклс видел душевное страдание, отразившееся на моём лице. Поэтому он схватил меня за руку и сжал её так, словно только она одна и осталась единственной его опорой во всём мире.



Когда вечером я вернулся домой, Холмс лежал на диване, держа в руке какую-то книгу, а у его локтя стоял стакан со спиртным.

Он поднял взгляд, когда я открыл дверь.

— Где вы были? – с любопытством спросил он.

А затем резко сел, когда я вошёл в комнату, и он увидел выражение моего лица.

— Этот дьявол в обличье инспектора не…

— Нет, нет, — сказал я устало. – Я не видел Бейнса, если вы об этом.

— Хорошо, — произнёс он. – Тогда моя преступная карьера пока ограничится проникновением в чужие дома, а убийство я отложу на потом.

Я ничего не ответил, повесил пальто на спинку кресла и повел плечом: оно принялось изводить меня сильнее, чем обычно, и боль, казалось, отдавалась в каждой мышце моего тела.

— Мой дорогой, идите сюда, садитесь на диван и, будьте умницей, расскажите мне, что же так испортило вам настроение.

— Ну, вот и он, — вздохнул я. Когда я сел рядом с ним и прислонил голову к его плечу, он протянул мне свой стакан, и я моментально осушил его.

— О чём вы?

— О вашем тоне. Который вы пускаете в ход, когда ваши клиенты напуганы, женщины в истерике, а я не в настроении. Я попытался было позаимствовать у вас эти интонации нынче утром, но у меня не особо хорошо получилось. Знаете, иногда я очень завидую этой вашей способности. Она была бы крайне полезна доктору.

— Ну, мы должны быть благодарны друг другу за те качества, которыми каждый из нас обладает, — философски произнёс он и обнял меня за плечи, а я положил голову ему на грудь, начиная потихоньку приходить в себя.

— И с кем же вы сегодня общались?

— Со Скотт-Эклсом, — хрипло произнёс я. На несколько секунд воцарилась тишина, лишь слышно было, как потрескивал огонь в камине.

— Понимаю, — сказал он наконец. – Мой бедный доктор.

— Вы меня не одобряете, — произнёс я. Мне хотелось, чтобы мои слова прозвучали холодно, но вместо этого я услышал, что мой голос почти дрожал. – Вы сказали, что мы ничего не можем для него сделать, и я подумал, возможно, я мог бы… Но ведь для вас это дело уже закрыто. Мне следовало догадаться, что вы меня не одобрите.

— Конечно же, я вас одобряю, — сказал он уязвлённо.

— Простите, — тихо произнёс я. – Это было нечестно с моей стороны. Я не злюсь на вас. Но я всё равно очень-очень зол, Холмс.

Он прижал мою голову к своему плечу.

— И как ваш пациент?

— Не очень хорошо,— выдохнул я. Это было всё, что я мог произнести.

— Да уж, — мягко ответил Холмс. Я вновь слышал его чарующий голос, и мне казалось, что он обволакивает меня. – Я не удивлён. По-другому и быть не могло. Он позволил вам осмотреть себя?

—Да. И травмы у него… просто дикие, – горько усмехнулся я.

— Мне всегда казалось, что от дикого до ужасного – один шаг.

— Вы были правы. Я сделал для него всё, что мог. И оставил ему свои рекомендации.

— Это второй бесценный поступок, совершённый вами сегодня, — промурлыкал он мне в ухо.

— Не так уж и высока его ценность. Я ведь почти ничем не смог ему помочь, — запротестовал я, чувствуя непереносимую злость на весь окружающий мир. – Дорогой Холмс, этот человек не может даже обратиться к врачу или в полицию. И нет возможности предъявить обвинение его обидчику! — я заставил себя замолчать, но не знал, как успокоить бешено колотящееся сердце. – Господи, да если это второй бесценный поступок, который я совершил, каков же, черт побери, первый?

— Вы дали Скотт-Эклсу понять, что он не одинок.

Я глубоко вздохнул, ещё сильнее прижимаясь к плечу Холмса и вдыхая запах табака и лёгкий аромат мыла.

— Вам известно, — мягко спросил мой друг, — как много это для него значит?

— В какой-то мере — да, — вздохнул я. – Но оценить этого до конца я не могу.

— Потрясающе, — сказал он.

— Что — потрясающе?

— То, что иногда мне кажется, что я не мог бы восхищаться вами больше, чем сейчас. А потом вы берёте — и совершаете нечто подобное.

— Вы мной восхищаетесь? — спросил я недоверчиво. Сам я всегда восхищался Шерлоком Холмсом, но для меня стало почти шоком, что это чувство может быть взаимным. Я никогда не сомневался в том, что он любит меня, но восхищение – это уже нечто совершенно другое.

— Да, я восхищаюсь вами. Я всегда вами восхищался. — Глядя на него, я понял, что его забавляет моё изумление. – Вы разве ещё не осознали этого?

— Нет. Ведь у меня никогда не было нужды писать небылицы, в которых я был бы героем. Или где вы бы сопровождали меня, пока я шёл по следу преступника, — сказал я. – Но, могу вас заверить, это более, чем взаимное чувство.

— В таком случае, рассказать вам, чем я занимался в клубе? – спросил он.

— Ну, разумеется.

— Как я уже говорил вам раньше, в частном клубе на Олд Лорел я встретил несколько человек, которые поделились со мной своими подозрениями в том, что Бейнс – очень зловещая фигура. То, что он никогда не проводил там время с одним и тем же человеком дважды, никого не удивляло, но я не сомневаюсь, что страх и отчаяние его жертв были более заметны, чем Бейнсу бы хотелось. В любом случае, один парень рассказал мне, что однажды жертвой инспектора стал молодой человек, чья одежда и чьи манеры говорили о том, что он принадлежал к более высокому классу, чем те люди, с которыми Бейнс обычно имел дело. Конечно, для аристократа держать подобные пороки в тайне – ещё важнее, чем для таких, как мы с вами.

— Мне не кажется, что вы обладаете пороками, — заметил я, а затем взял его руку и поцеловал кончики пальцев. – Но продолжайте же.

— Да, назовём это привычками. Предпочтениями. Я прошу прощения. Ну, если говорить по существу, я выяснил личность бедного парня. Это оказалось крайне легко после того, как мой информатор предоставил мне ещё несколько фактов, и я немного покопался в архивах. На самом деле, я мог бы выйти на него через Бейнса, если бы захотел, так как особняк, в котором он живёт, входит в список самых роскошных домов той области, где мы расследовали случай в Сиреневой Сторожке. Он родом из очень известного семейства; его родню повергли в ужас новости о том, что, на него напала банда уличных головорезов, и ему с трудом удалось сохранить свою жизнь. По крайней мере, так им сказали.

— Вы, конечно же, не стали развеивать их заблуждения?

— Разумеется, нет. Но Бейнс совершил непростительную ошибку, мой дорогой друг. Он участвовал в расследовании дела о нападении на этого бедного парня. И буквально провалил его. Тем не менее, лорд Хэррингби только что был проинформирован, что к расследованию дела, касавшегося нападения на его сына, подошли очень непрофессионально и безответственно, и доказать это крайне просто, поскольку это чистая правда. Поэтому я чрезмерно счастлив объявить, что Бейнс, по всей вероятности, скоро станет бывшим инспектором. Это вопрос нескольких дней. Тогда он не сможет пользоваться властью, которую даёт ему работа в Скотланд Ярде.

— Потрясающе! — закричал я. Услышав эти радостные новости, я вскочил на ноги и так и стоял, разглядывая худощавую фигуру Холмса и его совершенные черты.

— Сделать это было довольно просто, учитывая один…

— Конечно же, это было непросто. Вы потрясающий. Я с трудом могу поверить, что вы столь быстро провернули нечто подобное.

Ничто не радует моего друга сильнее искренней похвалы. Когда его клиент начинает нахваливать его чудесные способности, он, не задумываясь, улыбается и кивает головой, выражая благодарность, хотя глаза его остаются холодны и безучастны. Когда знакомый из полиции восхищается им, его щёки заливает лёгкий румянец и, честное слово, он выглядит так, словно ему только что вручили награду в четыре тысячи фунтов. Что же касается того, как он выглядит, когда его хвалю я, я не променял бы его искреннюю радость ни на что на свете.

— Мне это ничего не стоило. Всего лишь небольшая хитрость.

— Это было восхитительно! – ликовал я. – С трудом могу в это поверить. Вы ничего не знали о других злодеяниях этого человека, помимо того, что случилось со Скотт-Эклсом, и всего лишь за два дня нашли очень действенный способ разрушить его карьеру.

— Он догадается обо всём, уж слишком здесь явное совпадение, — сказал Холмс, криво усмехаясь.

— Вы знаете, мой дорогой друг, с вами очень опасно связываться.

Он рассмеялся.

— Да, есть люди, запугивать которых намного безопаснее, это правда. Но очень печально, что я первый, кто смог дать ему отпор. Своих предыдущих жертв он выбирал гораздо аккуратнее. Но, клянусь вам, я буду преследовать этого подонка, пока не поставлю его на место. Больше он уже никому не причинит вреда.

— У меня вопрос.

— Задавайте же.

— Этот ваш информатор... Это он повинен в том, в каком виде были ваши волосы вчера вечером?

— Да, именно он. Но вы же видите, какую пользу удалось извлечь из предоставленной им информации, — заметил он в свою защиту.

— Цель оправдывает средства? — спросил я у него. – Ваши представления о морали совершенно не меняются.

— Нет, — довольно сказал он. – Они становятся всё хуже.

— О, простите меня, — воскликнул я. – Сегодня утром меня заботило столько разных вещей, что я забыл спросить у вас, как вы спали. Не мог не обратить внимания: когда я уходил, вы были ещё в кровати.

— Жаль, что вам вообще приходится заострять внимание на таких вещах, — задумчиво ответил он, – но спал я очень хорошо.

— Никаких кошмаров? – с надеждой спросил я.

— Ни одного. Но я ещё раз подчеркну: на всё нужно время. Лекарство, кажется, действует. Возможно, симптомы будут периодически проявляться, но, по крайней мере, я уже не буду испытывать ужаса, ложась спать.

Я вздохнул с облегчением и провёл рукой по его голени.

— Они никогда не вернутся, Холмс. Слава Богу. Вы изгнали их. Как и Бейнса.

— Вы невообразимый идиот, — раздражённо заключил он.

— Вы сделали это, — повторил я, улыбаясь. – И сделали это сами.

— Для человека с медицинским образованием вы иногда рассуждаете безумнее Мартовского зайца, — объявил он.

Но это был тот единственный раз в моей жизни, когда я знал что-то лучше Холмса. Нет ничего страшнее сомнений в себе самом, а когда к этим сомнениям присоединяются кошмарные галлюцинации, это может просто уничтожить человеческий разум. Я доверился ему. Я доверился ему, он увидел это и вновь стал самим собой.

Моего друга ещё иногда посещали ночные кошмары после того, как он выдворил бывшего инспектора Бейнса из нашей квартиры, но ни один из них не заставил его усомниться в себе; теперь он уже не задавался мучительным вопросом, может ли защитить наш маленький мирок. Потому что защищать его – это роль, которая уже стала столь неотъемлемой его частью, что без неё его собственный мир сокращался до размера диких ночных кошмаров.

— О, — небрежно заметил он. – Я хотел рассказать вам, как провёл день. Я переставил кое-что из мебели.

— Правда? – лениво ответил я, но затем любопытство одержало надо мной верх. – И что именно?

— Ммм. Книжный шкаф.

— Почему его?

— Я поменял его местами со столом.

— Серьёзно? Теперь стол не видно в окно?

— Нет, — ответил он, делая вид, что больше всего на свете его интересует его тонкая книжица. Я дал ему возможность прочесть пару страниц, перед тем, как вновь заговорил:

— У меня есть верёвка в ящике наверху.

— На вашем месте я принёс бы её, — спокойно сказал он. – И вновь наполнил бы стакан, который вы осушили, когда вернулись.

Я не тот человек, который будет исполнять распоряжения другого, не прикинув, какую пользу из этого можно извлечь, и уж тем более я не простофиля, который будет слепо делать всё, что только ему не предложат. И, тем не менее, есть один человек, чьи представления о морали не выдерживают никакой критики, но я всегда с готовностью выполняю все его просьбы и приказы. Так что я довольно быстро сделал то, о чём он попросил. И, боюсь, я всегда буду так поступать; и, несмотря на то, насколько с ним непросто, я всегда буду рядом. Я не тешу себя надеждой, что мой друг никогда не допустит какой-нибудь непоправимой ошибки; не мечтаю, что мы никогда не столкнёмся со слишком опасным противником. Однажды мы уедем в деревню и «присоединимся к большинству», как иронично говорит мой друг. Но до того момента я всегда буду рядом с ним. Это моя величайшая радость и привилегия.

@темы: фанфик, слэш, перевод, Шерлок Холмс, Кэти Форсайт

21:02 

Человек сомнительной морали часть 1

Искала я тут перевод фанфика Кэти Форсайт "Человек сомнительной морали". Ведь был же на одном из фестов. У меня он был в напечатанном виде я как человек из другого века стараюсь, то, что нравится иметь на бумаге.
Так вот, я все перевернула - и на архиве искала, и в сообществе 221б и даже на "Сказках" - не нашла . Ссылки ведут в никуда.
Но, как сказал Атос, "вот и говорите потом, что упорство не добродетель" . Нашла у себя на нечищенной почте, похвалила - прямо по теории Холмса-Ливанова - если б я убиралась, как надо, ничего бы такого не нашла))
И пользуясь случаем хочу выложить тут у себя свою находку. Выкладываю просто, чтоб было.

Фанфик большой и целиком не помещается в один пост, поэтому я произвольно поделила его пополам

Человек сомнительной морали

Перевод Koudai и Sige_vic

Тем дождливым мартовским утром я проснулся с лёгкой головной болью; полночи я провёл в компании Шерлока Холмса, красного вина, бренди и бесчисленного количества сигар и вот сейчас с удивлением обнаружил, что нахожусь в кровати один. Это было очень загадочно. Мой компаньон часто принимал ранних посетителей, взволнованных, примчавшихся на первом же поезде, стремящихся найти решение своих сложных проблем, — но чей-то приезд точно разбудил бы меня. К тому же, я проснулся потому, что в окно светило солнце: на часах на прикроватном столике было около семи — в такое время Шерлок Холмс бодрствует крайне редко.

Когда и через пять минут он не объявился, я неохотно набросил на себя халат и ещё кое-что из одежды и отправился на его поиски в погружённую во мрак гостиную.

Он дремал, сидя на диване; тёмные ресницы ярко выделялись на фоне бледной кожи, тонкая рука сжимала край халата, а на другой покоилась голова с непослушными чёрными волосами. Я тихо приблизился к нему, озадаченный тем, где его обнаружил. Он пошевелился, когда я наклонился, чтобы погладить его по волосам.

— Вам здесь удобно? – мягко спросил я.

— Нет, — пробормотал он. Его глаза открылись, а затем вновь закрылись, когда он зевнул. — То есть, мне удобно... в разумной мере.

— Что, скажите на милость, вы делаете?

— А как вам кажется?

Я сел рядом с ним и провёл рукой по его изящной шее. Он изогнулся, точно кот, ищущий луч солнечного света, и в следующее мгновение положил голову мне на колени.

— Мне кажется, что вы отдыхаете.

Ответом мне было молчание.

— Почему вы не затопили камин? У вас руки ледяные.

Шерлок Холмс — человек привычки в гораздо меньшей мере, чем многие другие люди. В конце концов, есть много обличий Шерлока Холмса, и у каждого свои причуды. Он может быть и сыщиком, и мечтателем, и любовником, и гением, в нём есть что-то от мерзавца, что-то от бездельника, что-то от ломовой лошади, и, несомненно, существует еще множество вариантов, которые я просто не перечислил. Тем не менее, я определённо очень хорошо знаю их всех, и ни один из них не склонен к тому, чтобы променять комфорт тёплой кровати на дрёму перед незажжённым камином.

— Мой дорогой друг, с вами всё хорошо?

Я полагал, что он вновь уснул, но вскоре понял, что он просто размышлял над вопросом.

— Я не совсем в этом уверен.

— Холмс, – произнёс я нервно и нетерпеливо одновременно. — В чём дело?

— Всё в порядке, Уотсон. Сказать, будто что-то не в порядке — значит признать существование проблемы, как если бы возникло какое-то изменение в привычном порядке вещей, а я вот не уверен, что были такие изменения.

Я развернул его так, чтобы его лицо было обращено к потолку, и я мог его видеть. Вопреки мои ожиданиям, он не стал сопротивляться.

— Мой дорогой друг, когда вы прибегаете к таким абстрактным размышлениям, я начинаю беспокоиться.

— Не было никаких абстрактных размышлений, — ответил он раздражённо. — Ничего не случилось или, по крайней мере, случившееся было столь незначительно, что говорить об этом — значит тратить больше усилий, чем оно того заслуживает.

— Тем не менее, я настаиваю, чтобы вы сделали такое усилие, — упорствовал я.

Моя рубашка была наполовину расстегнута, так что мой друг, с чьих глаз начала сползать поволока дремоты, медленно поднял руку и принялся расстёгивать те пуговицы, которые я всё-таки озаботился застегнуть.

— Знаете ли вы, Уотсон, что есть ряд причин, по которым вы абсолютно неотразимы ранним утром?

— Мне это известно, но вынужден признать, что не знаю, о каких именно причинах вы говорите, — ответил я, когда его тонка бледная рука заскользила по моему животу. У этого человека, — чтоб его! — были потрясающие руки, и он знал об этом. — Вы можете рассказать мне о них после того, как скажете, что здесь делаете.

— Я здесь, потому что в ином случае разбудил бы вас, — я глубоко вздохнул, когда он провёл своими чувственными пальцами по моей груди.

— Не могу сказать, что был бы очень против, если бы вы разбудили меня подобным образом.

Он сонно улыбнулся. Не в силах противостоять его сладострастному виду, я просунул руку в расстёгнутый воротник его рубашки и отметил, наверное, в тысячный раз, что у него восхитительная кожа: не считая шрама, полученного во время нашего предыдущего приключения, и предплечья, испещрённого многочисленными следами уколов, она безупречна, словно фарфор.

— Вы пытаетесь отвлечь меня, — вздохнул я.

— И это работает, — он пожал плечами, проведя тонким ногтем по моему соску.

— Нет, не работает, — я наклонился и страстно поцеловал его, чувствуя, как с готовностью приоткрываются его губы. — Скажите мне.

— Ну, хорошо, — произнёс он, его губы были в дюйме от моих. — Во-первых, мой дорогой друг, ваши волосы выглядят так, словно вы только что пробоксировали три раунда. Восхитительно — просто не то слово. И из-за этого мне очень хочется привязать вас к столу лицом вниз. Во-вторых, для доктора вы одеваетесь в очень похотливой манере, но, без сомнения, об этом вы и так в курсе. Я не знаю, чего вы от меня ждете, когда расхаживаете тут в рубашке, застёгнутой на три пуговицы. И в-третьих, — добавил он, приникая щекой к моей ладони, — мне очень приятно, когда вы так рады видеть меня.

— Вы это заметили? — я невольно рассмеялся. — Ну, вы мастер наблюдения. Холмс, если всё в порядке, просто потратьте десять секунд, чтобы убедить меня, и мы больше никогда к этому не вернёмся.

— Очевидность ваших чувств, на самом деле, для меня высшая награда, — проигнорировав мою последнюю реплику, он продолжил с любопытством исследователя. — Но, мой дорогой друг, вы в такой ситуации не можете чувствовать себя комфортно.

— Нет, не могу. А теперь скажите мне, что вас беспокоит.

— У меня есть идея получше, — промурлыкал он, расстёгивая мои наспех надетые брюки.

— Мне бы хотелось узнать о ней побольше, если это действительно такая уж хорошая идея, — сказал я, и голос мой невольно прозвучал хрипло, несмотря на все мои усилия. — Но у меня есть некоторые сомнения, — надо сказать, я был бессилен против попыток моего друга освободить меня от всё более раздражающей тесноты брюк.

— Могу гарантировать, что это так.

— Вы собираетесь, скажем, привязать меня к столу лицом вниз?

— Нет. Мне и сейчас достаточно комфортно, а стол далеко и его видно в окно. Возможно, позже, при условии, что мы его передвинем. О господи, — сказал он весело, когда ему удалось к своему удовольствию избавить меня от одежды. Его пальцы заскользили по моему телу. — Вы ведь соскучились по мне? А прошёл всего лишь час, как я пришёл сюда. Кажется, вы очень страстно заботитесь обо мне.

— Не стану с вами спорить, — сказал я и застонал, когда его губы продолжили то, что начали руки. Несмотря на всю его безграничную самоуверенность, страстная забота — это на самом деле преуменьшение, если уж говорить о моих чувствах, так что в этот момент я мог лишь схватить его за волосы и до крови закусить губу, чтобы не закричать в окружении наших слишком тонких стен. Поскольку моя левая рука была занята, правой я безотчётно срывал одежду с моего друга, так что по прошествии пяти минут мы оба часто и тяжело дышали в экстазе взаимного удовлетворения.

Я глядел в потолок, пока ко мне возвращалось зрение, затем нагнулся и посмотрел на своего компаньона: его веки всё ещё слегка подрагивали. Мои пальцы оставались в его волосах, и я мягко погладил его по голове, со вздохом опуская голову. Слушая, как просыпается улица за окном, я задрожал, когда вновь взглянул на холодный камин. Я помог Холмсу подняться и отправился в ванную комнату, откуда вернулся с одеждой, чтобы он мог одеться и привести себя в порядок.

— Я полагаю, бессмысленно спрашивать, не хотите ли вы вернуться в кровать, — заметил я. — Утро уже в самом разгаре.

Он вернулся на свой край дивана и привел в порядок халат, а я устроился рядом с ним, улёгшись на его руку. Холмс вновь развернулся так, что его голова оказалась на моей груди, и сам он прижался ко мне.

— Вот в такие моменты вы сознаётесь во всех своих страшнейших грехах, — произнес я, проводя рукой вверх и вниз по его спине.

— Однажды я сжульничал на экзамене по греческому.

— Не может быть! — воскликнул я.

— Да, так и было. Но только один раз. В тот же день было соревнование по фехтованию, и я слегка ополоумел от страха.

— А затем вы, естественно, испугались, что это раскроется.

— Конечно же нет, — фыркнул он. — Всё было блестяще реализовано. Но это оказалось так просто, что я поклялся никогда больше не избирать столь глупый путь получения высоких оценок.

— Вы, — сказал я, с трудом сдерживая смех, — человек с очень спорным представлением о морали.

— Может и так. Но я же выиграл соревнования по фехтованию.

— Я так и предполагал, что выиграли. Продолжайте свою исповедь.

— Я несколько раз умышленно проникал в чужие дома.

— Да, я видел, как вы это делали. Продолжайте.

— Меня ужасно привлекают мужчины. Точнее, один конкретный мужчина. Мои побуждения, касающиеся этого бедняги, куда отвратительнее, чем он может себе представить.

— Вот в эту часть вашей исповеди мне хотелось бы углубиться, но позже, — проворчал я. – Пожалуйста, скажите мне. Что случилось?

Он разочарованно вздохнул.

— Мой сон… был нарушен.

— Нарушен? Что вы имеете ввиду? О чём вы?

— Мне снятся довольно необычные кошмары. Вот уже шесть дней.

Я не мог этого вынести. Я схватил его за плечо и уткнулся губами ему в макушку.

— Вот почему вы мне не сказали, — мой голос прозвучал сухо, как я и ожидал. — Вы уверены, что шесть дней?

— Абсолютно уверен.

— Холмс, я… мне так жаль. Как, чёрт побери, я мог не заметить этого?

— Ну, в этот раз вы бы и заметили, если бы прошлой ночью или даже, скорее, нынешним утром выпили бы на один стакан меньше бренди. А в прочих случаях… Один раз меня не было дома; могу вспомнить два случая, когда вы отправлялись в собственную комнату, потому что думали, что подхватили простуду и очень благоразумно не хотели тревожить меня. Ещё в двух случаях мне удалось ввести вас в заблуждение, поспешно ретировавшись.

— Шесть раз? — воскликнул я. Моё сердце билось все чаще в унисон с возрастающей тревогой. — И вы мне не сказали?

— Вот, — произнес он с все возрастающим раздражением. – Вот почему, Уотсон, я вам не сказал.

— Они… — отважился я спросить. — Они такие же, как и прежде?

— Да, похоже на то, — он погрузился в размышления. — Это чувство бесконечного горя. Так сказать… Как если бы меня выпустили из ада, чтобы я мог поведать о настоящем ужасе.

— Мне трудно вас понять, так как никогда ничего такого не испытывал, — сказал я. — Ничего в таком роде.

— Да, я знаю, что не испытывали. Я исключительно чутко сплю, как вам известно, — его лицо выражало спокойствие, но меж его бровей залегла едва различимая складка. — В любом случае, я действительно больше не вижу необходимости обсуждать остаточные симптомы отравления «Корнем Дьявольской ноги». (1)

— Мы должны обсудить это, потому что всё может быть очень серьёзно, — настаивал я.

— Сомневаюсь, что всё так плохо, как кажется. Возможно, со временем это будет происходить все реже. Во всяком случае, я сам во всём виноват, так что парочка страшных снов — вряд ли такое уж непереносимое наказание за мои ошибки.

— Непереносимы эти сны или нет, вам от них точно не легче.

— Разговор окончен.

— Но, Холмс, вы обязаны сказать мне…

— Да, да, да, — резко произнёс он. — Это такие осложнения. Они не похожи на обычные кошмары.

— Что вы имеете ввиду?

— Во-первых, во время кошмаров я не могу пошевелиться, а во-вторых, я не думаю, что они когда-нибудь прекратятся.

В тот самый момент, когда всё, о чём я мечтал — это выжать каждую частичку правды из человека, которого любил больше всего на свете, чтобы понять, сходит он с ума или нет, на лестнице послышались шаги. Холмс быстро и легко поднялся на ноги и оказался в плетёном кресле раньше, чем я успел принять более удобное положение.

Раздался тихий стук, и вошла миссис Хадсон; брови её при виде нас обоих приподнялись в удивлении.

— О, вы уже не спите. Вас хочет видеть один джентльмен, мистер Холмс.

Мой друг неторопливо достал трубку. Его глубокое раздражение, вызванное моими вопросами, проявилось в том, как резко он обратился к несчастной миссис Хадсон:

— Что ему нужно?

— Он говорит, что с ним произошёл один дикий случай, и желает, чтобы вы ему всё разъяснили.

— Дикий, — произнёс мой друг с интересом литератора. — Восхитительное слово. Как бы вы его определили, миссис Хадсон?

— Странный — причудливый.

— Оно заключает в себе кое-что еще, — сказал он. — Скрытый намек на нечто страшное, даже трагическое.

Спокойное, сдержанное выражение на лице миссис Хадсон сменило лёгкое изумление; она положила руку на дверной косяк.

— Для вас, мистер Холмс, это без сомнения так.

— Что именно означает ваше замечание, моя дорогая леди?

— Ничего, мистер Холмс. Я понимаю вашу точку зрения, но не могу, сказать, что она охватывает определение слова с точки зрения других. Так вы примете посетителя?

Он раздражённо передернул плечами и склонил голову, выражая утверждение.

— Как вы можете спрашивать, готов ли я столкнуться с новой проблемой? В последнее время мой мозг, подобно перегретому мотору, разлетается на куски. Конечно же, пригласите его.

— Мне приготовить?..

— Миссис Хадсон, человек, который приезжает в половину восьмого утра, не жаждет чая, и вам это прекрасно известно. Теперь, ради всего святого, исчезните.

Миссис Хадсон ушла, но лишь после того, как кинула в мою сторону сочувственный взгляд. Наша домовладелица, несомненно, очень любила своего известного, если не сказать печально известного жильца, но она определённо полагала, что намеренно или ненамеренно давая мне такие вот знаки, облегчает нам жизнь в одной квартире с Шерлоком Холмсом. Если уж говорить обо мне, с ним мы делили ещё и одну кровать. На это я могу лишь заметить, что проживание с моим другом, несомненно, было бы настоящим мытарством, если бы он не любил меня всем сердцем, а я не любил его с той же силой в ответ.

— И не мечтайте: наш разговор еще не окончен, — напомнил я ему.

— О, я и не мечтаю. Я знаю это, — медленно произнёс он. — А теперь, будьте другом, достаньте свой блокнот и молитесь о том, что в эту дверь войдёт некто интересный, раз уж его шаги уже слышны с другой стороны. Входите!

На первый взгляд наш гость мог показаться настоящим консерватором, приверженцем очень традиционных взглядов, о чём говорили его аккуратно подстриженные седые бакенбарды и костюм классического покроя; от него исходила аура спокойной британской самоуверенности. Таков был эффект, которого он хотел достичь, но это не заключалось в самой его природе. Затем внимание на себя обращали дорогие гетры и элегантно изготовленные очки в сияющей золотом оправе. Он был чем-то крайне взволнован, так как ещё даже не побрился, и, возможно, именно эта деталь немедленно вызвала у меня противоречивое ощущение.

А потом гость устремил взор на моего друга.

Холмс — человек, которому безразличие подходит, как идеально сидящая перчатка. Хотя бывали случаи, в те особенно редкие мгновения после плотских утех, вроде тех, которым мы только что предавались, когда лёгкий румянец смягчал его аристократические черты, его восхитительные глаза искрились подобно ртути, а его угольно-черные волосы, приглаженные назад, придавали лбу такую нотку интеллигентной и слегка насмешливой томности, что женщины буквально падали без чувств у его ног. Мужчины, имеющие определённые склонности, без чувств не падали, но смотрели на него, словно голодные волки — именно так, как в данный момент смотрел Скотт-Эклс.

— Со мной произошел очень странный и неприятный случай, мистер Холмс, — сразу объявил он, не удостоив меня и взглядом.

— Садитесь, мистер Скотт-Эклс, прошу, — предложил мой друг. Его высокий тенор еще звучал слегка хрипло после сна. — Действительно, каждый, посмотрев на вашу одежду и на весь ваш туалет, не смог бы упустить из виду, что вас что-то очень встревожило.

Наш гость осмотрел себя и затем несколько пристыжённо поправил гетры, аккуратнее натянув их на вычурные ботинки.

— Вы правы, мистер Холмс. Мне очень жаль. Но я расскажу вам по порядку всю эту нелепую историю, и, прослушав меня, вы, я уверен, согласитесь, что у меня есть достаточное оправдание.

— Могу вас заверить, мистер Эклс, вы уже оправданы. Просто сядьте и поведайте нам о себе, о том, как вы дошли до нынешнего состояния.

Скотт-Эклс протёр лоб украшенным вышивкой носовым платком и поступил так, как и просил Холмс, наградив его взглядом, полным благодарности. Глядя на часы, висящие на стене, я праздно размышлял, сколько времени пройдёт, прежде чем он осознает, что в комнате есть ещё один человек. Это не так сильно задевало моё эго, как можно было бы подумать: я был вполне доволен собой, и я уж скорее гордился тем, как восхищались моим другом, чем завидовал этому.

— Холостяк. Я так и думал. Продолжайте же, — вежливо произнёс Холмс.

— Ну, — сказал наш клиент с лёгкой улыбкой, — так случилось, что несколько недель назад в доме у нашего общего друга, проживающего в Кенсингтоне, я познакомился с молодым человеком по имени Гарсия. Родом он был, как я понимаю, испанец и был как-то связан с посольством. Он в совершенстве владел английским языком, обладал приятными манерами и был очень хорош собой - я в жизни своей не видел более красивого мужчины.

— Вы обрели общество очаровательного друга, — задумчиво заметил Холмс, быстро взглянув в мою сторону. — Я и сам… но продолжайте, мистер Эклс.

Казалось, мистеру Эклсу чрезвычайно нравилась эта часть истории, но мы явно ещё не добрались ни до каких событий, которые представили бы его в привлекательном свете перед лицом Холмса. А сам Холмс периодически посматривал в мою сторону, словно говоря: «я совершенно бессилен, это всё исключительно его дело, а не мое».

— Видите ли, мистер Холмс, между нами в каком-то смысле завязалась дружба, между этим молодым человеком и мной.

— Неизбежное сближение интеллигентного, любящего жизнь молодого человека и человека искушённого — без сомнения, я много раз с таким встречался.

Я начинал испытывать трудности от того, что мне всё тяжелее было сдерживать рвущийся наружу смех.

— Совершенно верно! — воскликнул Эклс. — Он как будто с самого начала проникся ко мне симпатией и на второй же день нашего знакомства навестил меня в Ли. Раз навестил, другой…

— Как это обычно и случается, — тихо заметил я.

Моё замечание было встречено лёгким удивлением во взгляде Эклса и кашлем Холмса, который, казалось, чем-то подавился.

— Да, думаю, это так… — вот и всё, что смог ответить наш гость.

— Прошу прощения, — сказал Холмс. — Это доктор Уотсон, как вы без сомнения уже догадались. Мой друг и партнёр. Теперь расскажите же, что привело вас ко мне.

И только на лице Эклса отразилось уныние, вызванное тем, как представил меня Холмс, как вновь раздался стук в дверь.

Когда мой друг разрешил гостям войти, появился наш старый знакомец — инспектор Грегсон из Скотланд Ярда, за которым следовал мужчина крупного телосложения, чей вес казался бы просто ужасающим, если бы не его необычайно яркие и лукавые глаза. Это глаза выделялись на пухлом, румяном лице, и их взгляд мгновенно охватил всю комнату перед тем, как остановиться сначала на Эклсе, затем на мне и, в конце концов, на Холмсе. Грегсон быстро представил нас друг другу, очень желая перейти к цели своего визита.

— Мистер Бейнс и я хотели бы, мистер Эклс, получить от вас показания о событиях, которые привели этой ночью к смерти Господина Алоисио Гарсии, проживавшего в Сиреневой Сторожке под Эшером.

— Он умер? — с трудом воскликнул Эклс, вся краска сбежала с его изумлённого лица. — Вы говорите, он умер?

— Да, сэр, он умер.

— Но от чего? Несчастный случай?

— Убийство, — тихо сказал Бейнс. — Самое несомненное убийство. Пожалуйста, успокойтесь, мистер Эклс. Всё будет в порядке. Мы не хотим сказать, что подозрение падает на вас, — продолжил он, — тем не менее, в кармане убитого найдено ваше письмо, и мы таким образом узнали, что вчера вы собирались приехать к нему в гости и у него заночевать.

— Я… я вовсе не собирался… Да, я собирался заночевать в его доме, но письмо не имеет никакого отношения к…

Бейнс задумчиво посмотрел на Эклса.

— Насколько хорошо вы были знакомы с Гарсией, мистер Эклс?

— Мы почти не были знакомы, — ответил он.

— И всё же вы поехали загород с явным намерением провести ночь в Сиреневой Сторожке.

При виде ужаса, охватившего нашего клиента из-за того, что он каким-то образом оказался втянут в расследование убийства и того, что все его ответы только усугубляли ситуацию, Холмс поднял руку.

— Будьте добры, погодите немного, — попросил он. — Всё, что вам нужно — взять показания, не так ли? Мистер Эклс просто продолжит свой рассказ, а мы четверо сможем задать ему любые вопросы, какие понадобятся, чтобы прояснить обстоятельства этого дела. А теперь, мистер Эклс, мы вас слушаем.

Это была таинственная история, можете мне поверить: приглашение, кошмарный обед, ночное пробуждение и исчезновение всех обитателей дома. Очень похоже на эпизод из сказки. Когда Эклс закончил рассказ, и инспектор задал ему два-три вопроса, я по-прежнему не понимал, как можно распутать это дело.

— Что мы можем узнать из записки, которую скомкали и бросили в огонь? — спросил Грегсон.

Сельский детектив достал из кармана смятый клочок бумаги.

Холмс улыбнулся, он всегда был готов найти общий язык с инспектором, который продемонстрировал чуточку способности к наблюдению.

— Вы, должно быть, самым тщательным образом обыскали весь дом.

Пронзительный взгляд Бейнса, чьи глаза слегка скрывали его обрюзгшие щёки, устремился на моего друга.

— Он промахнулся, мистер Холмс, закинул записку слишком далеко, и она попала на каминную решётку. «Цвета — наши исконные: зеленый и белый. Зеленый — открыто, белый — закрыто. Парадная лестница, второй этаж, первый коридор, седьмая направо, зеленое сукно. Да хранит вас Бог. Д.»

— Но что это может значить? — спросил Эклс, тревога и волнение которого уже явно достигли своей крайней степени.

— Мой дорогой друг, это как раз каждый из нас и намерен выяснить, — решительно произнёс Холмс. — Не падайте духом, я полностью к вашим услугам. Надеюсь, вы не будете возражать против моего сотрудничества с вами, мистер Бейнс?

Круглое лицо инспектора просветлело, когда он медленно протянул моему другу руку.

— Какие у меня могут быть возражения? – спросил он. – Почту за честь, сэр. Я буду наблюдать за вашей работой с огромным интересом.

— Как и я, инспектор, — ответил Холмс. — Как и я. До сих пор вы, я вижу, действовали быстро и толково.

Наши посетители покинули нас, и в окно я видел, как они прошли по улице.

Выражение лица Холмса было очень серьезным, но, тем не менее, глаза его сияли.

— Ну, Уотсон, что вы скажете о нашем новом клиенте?

— Насчёт шутки с мистером Скотт-Эклсом не скажу вам ровным счётом ничего, — ответил я. — Но могу сделать несколько выводов о самом этот человеке.

— В самом деле? И что же это за выводы?

— Ну, во-первых, он колебался и никак не мог решить: пригласить вас отобедать в его клубе или к себе домой — отужинать и раскурить по сигаре.

— Зачем ему делать нечто подобное? — спросил мой друг.

— Затем, что он мужеложец, если мне доводилось таковых видеть хоть раз в жизни, — улыбаясь ему в ответ, сказал я.

Он откинул голову и засмеялся. Я видел, как сокращаются и расслабляются мышцы его бледной шеи.

— Вы хотите сказать, что было что-то необычное в этой странной и внезапной дружбе, вспыхнувшей между молодым испанцем и Скотт-Эклсом?

— Возможно, не со стороны испанца, но точно со стороны Скотта-Эклса.

— Нет, нет, — произнес он задумчиво. — С обеих сторон.

— Вы думаете, у молодого испанца тоже были определённые склонности?

— Я этого не говорил. Хотя что мог предложить ему Эклс? В нём не так уж много обаяния, и это не то обаяние, которое привлекло бы сообразительного испанца.

— Вам доводилось иметь дело со многими испанцами? — изумлённо спросил я у него. — Или к этому выводу вы пришли во время своих обширных исследований, касающихся всего, что связано с человеческой натурой? Знавал я одного парня, который решительно не мог устоять перед мужчинами с очень жеманными и женскими манерами, но то, что я не в силах этого понять, ещё не означает, что я не допускаю, что, в принципе, и так может быть.

Я сел на подоконник. Холмс вновь зажёг трубку и подошёл ко мне.

— Я знаком с несколькими испанцами. И, я уверен, причина «неестественной» заинтересованности Гарсии в Эклсе заключалась в том, что это именно тот человек, в котором испанец видел воплощённую британскую добропорядочность.

Произнеся это, он сел на другой край подоконника и вытянул ноги, отчего стал напоминать турецкого султана, полулежащего в своём роскошном шатре.

— Нам с вами, конечно, виднее, но иностранцу все тонкие намёки будут совершенно непонятны.

— Они не были особенно тонкими, — вздохнул я.

— Вот здесь вы ошибаетесь, — он улыбнулся мне. Края его халата вновь распахнулись. Рубашка его была расстёгнута, отчего он выглядел крайне соблазнительно.

— Вы обратили внимание только потому, что он заинтересовался мной.

— Я мог сделать такие заключения, исходя из того, как человек одевается, держится и какие у него манеры.

— Возможно, я ошибаюсь, — миролюбиво ответил Холмс. Он зевнул, прикрывая рот рукой.

— Вы устали, — мягко произнёс я, в глубине души вновь приходя в ярость от того, что всю прошлую неделю не замечал дурные симптомы его недуга. Под глазами Холмса залегли болезненные тёмные круги, а его прекрасная кожа казалась тонкой, словно пергамент.

Он пожал плечами.

— Вы можете сегодня отправиться в Эшер?

— Разумеется.

— У вас нет пациентов?

— Только тот, что сидит напротив меня, — произнёс я, таким образом возвращаясь к разговору, прерванному появлением нового клиента. После этого замечания Холмс приподнял брови, соскочил с подоконника и направился к своему столу.

— Вы не могли бы захватить шарф, который я оставил в вашей комнате на прошлой неделе? Мне нужно отправить несколько телеграмм.

— Конечно. Но Холмс…

— Уотсон, со мной всё в порядке, — сказал он. — Соберите свои вещи. — И он вернулся к своим телеграммам.

— Что вы будете делать, если сегодня ночью это повторится? — спросил я у его спины.

— Проснусь, я полагаю.

— Холмс, — настойчиво произнёс я.

— Вы и вправду не надеетесь, что я буду просто спать?

Я положил руку ему на плечо.

— Вы не одиноки. Не ведите себя так, как будто это неправда, — произнёс я. Иногда у меня появлялись причины ему об этом напоминать.

— Конечно же, я не одинок, — фыркнул он. — Я не единожды наблюдал присутствие одного крайне настойчивого доктора в своей спальне. От него никак не отделаешься, какими бы нелепыми ни были его навязчивые идеи. На самом деле, если бы он не обладал одним крайне ценным качеством, я вел бы себя намного резче по отношению к нему. А теперь, будьте добры, соберите свои вещи.

Я решил просто выполнить его просьбу и направился к лестнице. В конце концов, есть такие сражения, за победу в которых стоит бороться, другие же лучше отложить до лучших времен, пока не забрезжит надежда получить большие тактические преимущества.

— И не мечтайте, что я сдамся, — обратился я к нему, — так как в одном вы правы. Я могу быть крайне настойчивым в проявлении своих чувств. И не будет преувеличением сказать, что у меня есть абсурдные навязчивые идеи.

Когда я оглянулся, чтобы посмотреть, хмурится ли он всё так же сердито, он был занят заполнением телеграмм и делал вид, что крайне раздражён.

— Бедный малый не в себе, — произнёс Холмс, взглянув на меня, и его глаза мгновенно устремились назад к документам. Я ушёл, как ни в чём не бывало, сопровождаемый несвязными замечаниями о «несносности» и «месте как раз для таких людей», затихающими за моей спиной.

Погода по нашему прибытию в Суррей не подняла мне настроения: ветер безутешно вздыхал, бросая в лицо серебряные капли дождя; мы заселились в гостиницу «Бык». Без сомнения, вы простите меня за то, что я не буду повторять все детали дикого случая, произошедшего в Сиреневой Сторожке, ведь они и так уже стали доступны широкой публике.

Следы того, как великан продирался через кусты, произвели на меня сильное впечатление, а обугленные кости, найденные в камине, заставили почувствовать, как по спине пробежал лёгкий морозец.

— Очень интересно. Чрезвычайно интересно! - объявил Холмс, осматривая кухню, по которой словно прошёлся ураган.

— Да, это уникальный случай, — согласился Бейнс, закладывая большие пальцы в карманы брюк. — И я очень рад этому — нас тут, в провинции, губит застой. Я воспринимаю этот случай, как редкую возможность. Прямо-таки радужную возможность. Я человек, который не упускает свой шанс, когда получает его, и я уверен, вы согласитесь, что это единственный способ вести дела.

Эту краткую речь он произносил спокойно и весело, пока мой друг напоследок окидывал кухню взглядом.

— Ваши силы, позвольте заметить, превышают возможности, которыми вы располагаете, — подтвердил Холмс. — Значит, у вас есть своя теория?

— Да, и я проверю её сам, мистер Холмс. Почту это за честь, хотелось бы мне, чтобы потом я мог говорить, что решил задачу без вашей помощи.

Бейнс подмигнул моему другу и вежливо указал на выход.

Холмс в ответ добродушно рассмеялся, но я обнаружил, что сам чувствую легкое раздражение.

Покинув дом, погрузившийся в мертвую тишину, через ворота мы вышли в холодную морось и свернули к дорожке, ведущей назад в город. Я запахнул полы плаща и застегнул его, мечтая о стаканчике спиртного и тихом вечере перед камином. Эту воображаемую картину я дополнил книгой в одной моей руке и ладонью Шерлока Холмса, покоящейся в другой. Вот об этом я сейчас мечтал больше, чем о чём бы то ни было.

— Между прочим, мистер Холмс, — внезапно произнес Бейнс, — мне интересно, чего ради Скотт-Эклс приехал сюда тем вечером. Я уверен, что бедный малый никакого отношения не имеет к этому делу, однако, мне любопытны его мотивы. Что-то во всём этом есть крайне подозрительное.

— Я понимаю, что вы имеете в виду, — ответил Холмс, разглядывая влажный гравий под ногами. — Но, как вы сами сказали, очевидно, что он совершенно безобиден. Осмелюсь предположить, что Гарсия, будучи более сообразительным малым, заманил Эклса в Сиреневую Сторожку. Эклс ведь верный сын церкви, консерватор — насколько часто такие джентльмены оказываются вовлечены в истории, подобные той, что мы сейчас расследуем?

— Хорошо сказано, мистер Холмс, — кивнул Бейнс. — Крайне хорошо сказано. Мы не так много знаем о Гарсии. А что вы скажете об Эклсе, доктор Уотсон?

Я посмотрел на него, пораженный тем, что он заинтересовался моим мнением. Я ведь крайне редко участвовал в разговорах Шерлока Холмса с офицерами полиции.

— Эклс? У него очень консервативные взгляды.

— Мне кажется, у вас хорошо развита интуиция, доктор Уотсон, — произнёс Бейнс. — Иными словами, Гарсия хотел не просто поговорить с ним.

— Нет, — промямлил я, — сеть, сплетенная Гарсией, была намного шире и опаснее, чем Эклс мог бы предположить.

— Вот именно, — Бейнс улыбнулся. — Эклс столкнулся с тем, чего не ожидал, когда прибыл в Сиреневую Сторожку.

— Инспектор Бейнс, вы уже в опасной близости от того, чтобы начать обсуждать детали дела с нами, — заметил Холмс с ноткой лёгкого веселья.

— О, вовсе нет! — Бейнс рассмеялся. — Нет, сэр, этого можете не опасаться. Ни в коей мере. Я благодарен вам обоим за вашу помощь, джентльмены. Надеюсь, гостиничный номер придётся вам по душе. А теперь… Не забывайте, у каждого из нас свой собственный путь. Поучаствовать в охоте вместе с вами — это удовольствие, которое я отложу до следующего раза. До встречи, и, не колеблясь, обращайтесь ко мне, если возникнет необходимость, — так он распрощался с нами и устремился к примыкающей дорожке.

— Очень своеобразный человек, — заметил я, обматывая толстый шерстяной шарф вокруг шеи.

— Я знаю не так много людей, у которых есть талант к расследованию преступлений, — сдержанно ответил мой компаньон. — Вы замёрзли?

— Не сомневался, что вы заметите, — сказал я раздражённо.

— Когда мы придём в гостиницу, мне придётся кое над чем поразмыслить.

— Вы известны своими блестящими возможностями в областях, где нужно пораскинуть мозгами.

— Вы насмехаетесь надо мной?

— Простите мне мой тон, — пробормотал я, практически стуча зубами от холода.


Открыв глаза этой ночью, я оказался под усыпанным бесчисленными звездами небом Индии. Я смотрел на них, стоя на засыпанной песком улице, и чувствовал трепет, но не от того, сколь многочисленны были созвездия, а понимая, как скрывали их туманы Лондона: я насчитал несколько известных мне, но их я не видел уже многие годы. Затем я ощутил на лице дуновение ветра, в котором чувствовался слабый аромат кардамона и ягнёнка, жарящегося на вертеле под открытым небом; я вдруг понял, что не знал этого места, но должен был отправиться к своим товарищам.

Звук тяжёлых армейских сапог, гремящих по мостовой, заставил меня вздрогнуть, и я развернулся в удивлении. Передо мной были солдаты Гази, с которыми мне доводилось встречаться очень давно и при совершенно других обстоятельствах. Они тащили с собой пленника. Тот факт, что они оказались в Индии, а не в родных землях, только усилил ощущение того, что что-то не так. Я выпрямился и приказал им остановиться.

Они выполнили мой приказ и встали, смотря на меня глазами, обесцвеченными солнцем пустыни. Один из них ударил под рёбра узника, которого они явно тащили издалека. Его ноги и голени превратились в кровавое месиво, дышал он отрывисто и с большим трудом. Мне не доводилось раньше видеть его в арабских одеждах, и его лицо никогда не было столь тёмным от солнца, но в то же мгновение я узнал Холмса.

— Мы нашли его, сэр, — часто и тяжело дыша, сказал повстанец, стоявший ко мне ближе всех. — Как вы приказали. Мы сделали всё возможное, но он ничего не говорит. Каковы ваши дальнейшие приказания?

— Оттащите его в ближайшую канаву и похороните, — услышал я собственный голос. — Пусть сам немного прокапает. А вы не беспокойтесь. Не знает, значит, не знает. Нет смысла терять время.

— Уотсон?

Тяжело дыша, я схватил руку Холмса, и он обнял меня за плечи и помог мне приподняться.

— Со мной всё в порядке. Просто дайте мне минутку.

— Уотсон, посмотрите на меня, — приказал Холмс. — Что произошло?

— Я… — оглядываясь вокруг себя, я медленно и глубоко вздохнул.

Мне уже доводилось видеть кошмары о службе, хотя в последнее время они почти мне не снились. И я видел кошмары о том, как нечто ужасное случалось с Холмсом. Они были редки, но тоже хорошо мне знакомы. Моё сердце бешено колотилось, и лоб блестел от пота, но я не испытывал того леденящего душу ужаса, следы которого Холмс так боялся увидеть на моём лице.

Я ощущал лишь чувство вины за то, что во сне совершил нечто ужасное; в реальной жизни я с радостью расстался бы с рукой, лишь бы предотвратить нечто подобное.

— Просто плохой сон, — сказал я. — Спасибо, что разбудили.

К моему искреннему удивлению, хватка на моём плече только усилилась.

— Вы говорите мне правду?

— Естественно, — произнёс я. Я всё ещё был сбит с толку и не опомнился ото сна.

— Уотсон, если вы мне лжёте, я ведь всё равно об этом узнаю, — произнёс он, почему-то начиная сердиться.

— Я думал, что как раз мои действия вам всегда абсолютно ясны, — бросил я в ответ. — Пустите меня. Почему вы…

— Нет, простите, — сказал он мягко. — Я не хотел задеть вас.

Он отпустил мои плечи и устроился на кровати рядом со мной, так что у меня не осталось выбора, кроме как положить голову ему на грудь. Я чувствовал крайнее раздражение целых пять секунд, а затем с благодарностью обвил его руками. Я не мог вспомнить, когда в прошлый раз видел такие яркие сны о войне, но молился о том, чтобы этот раз был последним.

— Вы были на войне, не так ли?

— Как вы узнали? Я разве что-то сказал?

— Это не важно. Так и было.

Мы молчали, наверное, минут пять, пока я восстанавливал дыхание. Холмс устало закрыл глаза и запустил свои длинные пальцы в мои волосы.

— Гази взяли в кого-то в плен. Вас?

— Холмс, если бы я не знал вас достаточно хорошо, я бы сам привязал вас к столбу и сжёг за колдовство, — вздохнул я.

— Вам и раньше это снилось? — спросил он очень тихо спустя некоторое время, когда я уже думал, что он уснул. — Вы были в Афганистане, когда…

— Нет, — ответил я после некоторых раздумий. — Мне снилось нечто другое. Но я не могу вспомнить никаких конкретных событий или лиц. Это всё словно туман ужаса… бессодержательный. Просто ощущения.

— Хм…

— А как насчёт вас? — спросил я. — Вы можете вспомнить, что вам снилось? Что вы видели?

— Да, — сказал он. Голос его звучал устало, очень грустно и едва слышно. — Я определённо могу всё припомнить.

— Погодите-ка, — сказал я, медленно осознавая горькую правду. — Почему вы сидели в кресле в другом конце комнаты?

— Этому нет никаких конкретных причин.

— Холмс, — я вздохнул, садясь в кровати. — Не играйте со мной.

— Я размышлял над делом.

— Вы нашли ответы на большую часть вопросов, когда мы были в Сиреневой Сторожке, — прорычал я, приходя в безотчётную ярость. Встав с кровати, я навис над ним. — Вы уже идёте по следу. Это ведь снова случилось, вы скрыли это от меня и решили, что уж лучше провести три или четыре часа в кресле, чем меня побеспокоить?

— Я… — он провёл рукой по своему бледному лицу и внезапно сел, грациозно скрестив ноги. — Я начинаю привыкать к ним. Вернитесь в кровать, прошу вас.

— Я собираюсь связаться с доктором Стрендэйлом, — решительно заявил я. Я уже практически начал искать одежду, чтобы отправиться в телеграфный офис, но вовремя напомнил себе, что мы далеко от Лондона, и здесь это займёт очень много времени. — Он сможет помочь. Он знаком с действием лекарственных препаратов лучше, чем кто-либо.

— О, это превосходное решение, — ответил Холмс, с нескрываемым презрением откидывая свою темноволосую голову, и принялся шарить по прикроватному столику в поисках сигарет. — И такое простое. Почему я сам до этого не додумался, если считаюсь таким умным? Просто напишите письмо, Уотсон, адресованное «доктору Леону Стрендэйлу, в самые дебри Африки». Его корабль отплыл много дней назад, но заверьте курьера, что он не должен падать духом из-за того, что человека, которого он разыскивает, никогда не удастся найти, поскольку тот находится в джунглях.

Я сердито смотрел на него, сжав руки в кулаки.

— Потрудитесь объяснить мне, Холмс, почему я заслуживаю осмеяния за попытку облегчить ваши страдания?

— Потому что ваша зацикленность на всём этом просто смешна. Это очевидная трата времени.

— Я вправе тратить своё собственное время, как мне вздумается, не сомневаюсь, вы с этим согласитесь. Разве вы бы не сходили с ума от переживаний, если бы со мной происходило нечто подобное?

— Конечно, сходил бы, — согласился он. — На самом деле, мне кажется, я бы так обезумел, что и сам стал бы невозможным занудой.

— Тогда почему вы думаете, что я буду сидеть, сложа руки, когда дело касается вас?

— Потому, что сами вы не заслуживаете таких страданий, — ответил он. — А что касается меня, потеря разума — это в каком-то смысле справедливое наказание.

— О какой справедливости может быть речь? — закричал я. — Ваш разум — это произведение искусства, один из ярчайших умов из всех, что когда-либо существовали, и вам это известно. Что это за извращённое понятие о справедливости?

— Это та справедливость, что наказывает за ошибки, находящиеся за гранью здравого смысла.

— Но ведь не было от этого никакого вреда! Почему же вы…

Я замолк, поражённый внезапным пониманием, почему он был столь невыносим. Ответ ведь был прямо у меня перед носом. Мастер во всём, он всё ещё был в ужасе, что чуть не погубил меня. Мало того, ещё и я сам вытащил нас из лап опасности. А вот если бы мы всё-таки погибли или сошли с ума, кончина наша была бы просто кошмарной. Почему я не осознал этого раньше, было выше моего понимания; Холмс может вести себя как подонок, но, когда я веду себя как идиот, то подхожу к этому очень ответственно.

Мой компаньон, видя, что сказать мне нечего и полагая, что я опять собираюсь начать свои докучливые расспросы, стукнул ладонью по постели и затушил окурок сигареты о деревянный столик.

— Я не могу обсуждать всё это с вами, — прорычал он; его лицо находилось в дюйме от моего. — И я не буду. В этом вопросе кто угодно был бы предпочтительнее.

— Да, теперь я это понимаю, — ответил я и задохнулся, когда его рот спустился вниз по моей шее, и он поцеловал меня с такой силой, что я оказался прижат к стене. Его губы были прохладными и мягкими, а язык — яростным и обжигающим.

— Посмотрите на меня, — потребовал я, как только снова смог дышать. — Холмс, я должен кое-что предельно прояснить для вас.

— Не сомневаюсь, что это может подождать.

Он разрывал рубашку на моей груди, а его губы в это время покрывали моё тело страстными поцелуями. Я не сомневался, что на следующее утро на лопатке у меня останется яркая красная метка. Он целовал мою грудь, шею и плечи, словно желая поглотить меня. Уже несколько меток, отметил я, пока мои руки слепо шарили по его телу, а колени подгибались так, что я радовался тому, что мне было на что опереться. Я заставил себя открыть глаза.

— Что я сказал вам сразу после того, как это случилось?

Он ничего не ответил, прижимаясь ко мне в районе поясницы. А затем его рука скользнула ниже.

Задыхаясь, я повторил вопрос:

— Что я сказал?

— Вы проблеяли какую-то несусветную чепуху о том, что помогать мне — это истинное удовольствие для вас. Это меня очень напугало. Я подозревал, что вы просто не в себе, — в конце концов выдохнул он.

— Ну, по крайней мере, вы меня слушали, — я издал приглушённый стон, когда его губы оказались на мочке моего уха. — Клянусь вам, я ни в чём вас не виню.

— Каждый раз, когда это происходит со мной, каждый раз, когда я вновь вижу тот тошнотворный мир в своих кошмарах — это служит мне напоминанием о том, чем я рисковал ради расследования, — произнес он в ярости. — И это очень мучительно. Ради всего святого, оставьте эти разговоры и возвращайтесь в постель.

— Холмс, я виноват не меньше вашего, — настаивал я. — Если бы у меня было больше здравого смысла, чем у вас, я бы не дал нам обоим совершить столь безумный шаг.

Упершись руками в стену, он прижал меня к ней, словно бабочку, приколотую к картонке, его глаза стальными булавками впивались в меня. Бывало, что, оставаясь очень нежным, он предельно ясно давал мне понять, насколько он сильнее меня, и какая-то животная часть моего либидо в этот момент преклонялась перед ним. Я оставался спокоен. И, когда он заговорил, его голос прозвучал яростным шипением.

— Случись с вами нечто подобное… Если бы кто-то с вами такое сотворил, если бы кто-то отнял вас у меня, и вам бы пришлось пройти через пытки, которые пережила мисс Бренда Трегеннис, если бы кто-то погубил вас, буквально доведя до безумия — ни секунды не сомневаюсь, я бы действовал точно также, как и наш Охотник на Тигров. Вот о чём я размышлял, Уотсон. Вот к каким выводам я пришёл. А теперь задайтесь вопросом, что бы случилось, если бы ваша ужасная смерть была моей…

— Прекратите! — воскликнул я.

— Это бы убило меня! — выкрикнул он. — Буквально – убило! Чтоб вас, сколько ещё мы должны обсуждать это?

— Я люблю вас, — прошептал я. — Я люблю вас. И мы остались живы. Живы, Холмс. Вы должны забыть обо всём остальном. Мы остались живы. Вам действительно так неприятно то, что на этот раз уже у меня появилась возможность спасти вас? — спросил я, пытаясь успокоить его. — Пообещайте мне, что забудете об этом. Это всё больше не будет иметь значения, — я поцеловал его в темноволосую макушку, с моих губ сорвался вздох удовольствия, когда он наклонил мою голову и впился в меня ртом.

И вдруг он остановился, легко схватив меня за горло своими изящными и сильными пальцами. Его большой палец оказался на выемке моей шеи, где он мог почувствовать каждый удар моего пульса. Он мог раздавить мою гортань лёгким движением запястья, но он слишком хорошо знал границы своей собственной силы, и его движения сказали мне лишь о том, что я должен следовать за ним.

— Пойдёмте в постель.

— Я ещё не закончил разговор с вами.

— Я прошу вас — прекратите.

— Вы не можете использовать постель, как средство заставить меня замолчать, — отчаянно запротестовал я.

— Нет, нет, нет, — он покачал головой. Я чувствовал, как бьется пульс на запястье его руки, всё ещё сжимавшей моё горло. — Ничего такого я не делал.

— Да вы только это и делаете!

— Я ещё раз повторяю, что это не так.

— Я не дурак, хоть вы так и думаете, — огрызнулся я с обидой, задетый тем, что он пытался отрицать очевидное.

Его рука с яростью ударила стену за моей спиной, но я и не пошевелился; его голос звучал очень спокойно.

— Вы, может, и не дурак, но вы всё равно не правы.

— Но я и не ваш подхалим, которого вы можете заставить замолчать, когда только пожелаете, — прошептал я.

— Джон Уотсон, пожалуйста, — пробормотал он, закрывая свои серые глаза. — Позвольте мне просто любить вас. Позвольте мне почувствовать, что вы все ещё со мной.

У меня больше не было сил возражать. У меня просто не хватило бы дыхания, чтобы что-то сказать. В тот момент я был даже не в силах сообщить ему, что знаю, как он любит меня или что мне известно, как важно для него уберечь меня от беды. Я не мог произнести этого, потому что просто не было таких слов, которые могли бы это передать. Дрожа, я поцеловал его и затем поступил так, как всегда поступаю.

Я сделал именно то, о чём он просил меня.

Той ночью, когда я открывал глаза, думая, что погибаю, когда он стонал, прижимаясь к моей покрытой потом груди, когда я вонзал ногти в его худую спину, словно мы вместе с ним падали в бесконечность… Я всё-таки понял его.

— Пожалуйста, — задыхался он. — Я больше никогда. Никогда…

А позже он молился неизвестным мне богам. Часто произносил моё имя и был не в силах сделать вдох. Молил об освобождении, и, мне кажется, я бы спустился в преисподнюю, лишь бы добыть ему то, чего он так страстно желал. Но я не мог этого сделать и долго в ночи шептал ему клятвы любви.

А он говорил не со мной.


Последующие утра превратились в какой-то похожий на танец ритуал: когда один из нас отступал, другой перехватывал инициативу, словно мы были партнёрами в вальсе. Я спрашивал у Холмса, как ему спалось, и получал язвительный или уклончивый ответ. А когда мне, наконец, удавалось удержать язык за зубами, и его голова покоилась на моём плече, я и без расспросов знал, что он видел сон более яркий, чем реальность.

Круги под его прекрасными глазами стали ещё темнее, и мне было больно от осознания, что единственное, чем я мог ему помочь — это уехать и попытаться понять, не будет ли ему лучше в моё отсутствие. Но он бы воспринял это как бегство.

Однажды утром меня разбудило странное чувство — раскрыв глаза, я обнаружил, что он смотрит в пространство перед собой, словно мира вокруг него не существовало. Я до ужаса боялся вырывать его из этого состояния и ничего не мог поделать, лишь наблюдал за ним, пока его красивые черты не исказил лёгкий спазм, означающий конец его ночной пытки. Он содрогнулся в изнеможении и взял меня за руку.

— Вы уже здесь, со мной, — прошептал я ему. — Вы принадлежите мне. Со мной и оставайтесь.

— Я очень стараюсь, — произнёс он прежде, чем провалился в полу-сон.


Прошла неделя или чуть больше, и расследование было завершено.

За это время был арестован не тот человек, и мы нашли гувернантку, которую держали в заключении; интригующие разоблачения, касающиеся Тигра из Сан-Педро, и наши собственные личные переживания абсолютно вымотали меня к тому времени, когда наше пребывание в Эшере подошло к концу. Все действия Бейнса казались мне очень загадочными, но он проделал не меньшую работу, чем Холмс, к моменту, когда мисс Вернет, гувернантка, сбежала от своих тюремщиков.

— Вы владеете всеми сведениями, которые мне нужны, — объявил Бейнс, встретившись с нами. Его маленькие глазки сияли. Когда мы изложили ему все известные нам факты, он пожал руку Холмса, повернулся и пожал мою не менее любезно, отдал распоряжения касательно мисс Вернет и покинул нашу гостиничную комнату.

— Есть в инспекторе Бейнсе что-то, чего я не могу до конца понять, — сказал мой друг на следующий день, кидая мне через всю комнату расческу, когда мы упаковывали вещи.

— Меня он не особо заботит, но, по крайней мере, он уважает вас, — заметил я, стараясь быть предельно честным.

— Вам больше не нужно думать о нём, — ответил мой друг. — Мы отправляемся домой.

Он курил трубку, стоя в рубашке и домашнем халате, и лицо его выражало не больше эмоций, чем каменное изваяние, черты которого не пощадили время и ветер.

Здесь окончание:
morsten.diary.ru/p214658329.htm

@темы: фанфик, слэш, перевод, Шерлок Холмс, Кэти Форсайт

12:08 

Детство Шерлока Холмса Глава 27

Неловкость и раздоры

Мастер Шерлок не хотел иметь ничего общего со своей мачехой; он не испытывал к ней ни антипатии, ни чувства приятия и не хотел нравиться или не нравиться ей. Я уверен, что он не доверял ей, ибо как-то раз он сказал мне, чтоб я приглядывал за серебром. Нельзя винить мальчика за то, что он не давал ей возможности совершить подобный проступок, ибо мне она представлялась змеей, таившейся под всеми этими модными туалетами. Мистер Холмс не заставлял сына называть ее «мама», так же, как не принуждал его проводить время в ее обществе. У мистера Холмса не было желания быть в обществе мастера Шерлока, и он ни с кем не хотел делить внимание своей жены. Его желание, чтобы мальчик сидел с ними за столом , было, я полагаю, демонстрацией власти над своим гениальным сыном с целью произвести впечатление на молодую жену.
Единственная настоящая польза, которую принесла этому дому миссис Холмс, было тут же проявленное ею внимание к цветам в оранжерее, которые до сих пор продолжал выращивать Дженкинс, но должного внимания никто в доме им не уделял. Через месяц после приезда миссис Холмс каждая комната в доме вновь была украшена цветами. В связи с этим мастер Шерлок как-то за ужином воздал ей должное.
- Мадам, должен сказать, что мне очень приятно, что вы проявили интерес к цветам и оранжерее. Ваши прекрасные букеты оригинальны и в то же время элегантны, и они прекрасно оживили этот мрачный дом.
Надо отдать ему должное, когда хотел, мастер Шерлок мог быть очень красноречивым.
Этот неожиданный комплимент совершенно ошеломил миссис Холмс. Несколько раз она нервно поправляла свою прическу.
- О, спасибо, Шерлок! Как хорошо ты это сказал. Ты слышал, Дэвид?
Мистер Холмс престал есть, вытер салфеткой, и наклонившись, поцеловал жену в лоб.
- Цветы прекрасны, Глория. Не нужно быть гением, чтобы заметить это.
Мастер Шерлок ничего не сказал, но было заметно, что у него вдруг пропал аппетит.
Первая ссора мистера и миссис Холмс произошла через неделю. Уже поздно вечером я был в спальне мастера Шерлока, наблюдая, как они с мистером Хэтуэем играют в шахматы, и тут мы услышали ужасный крик с нижнего этажа. Мы втроем подошли к лестнице, перегнулись через перила и поняли, что мистер и миссис Холмс ужасно ссорятся.
- Гм, это случилось на сорок два часа позже, чем я предполагал, - пробормотал мальчик.
Они что-то гневно кричали; так это продолжалось почти целый час, временами раздавался какой-то грохот, подчеркивая, с какой силой разгорелся этот спор. Потом он закончился, и миссис Холмс, выскочив из кабинета своего мужа, дрожа, прислонилась к стене и зарыдала.
- Мерзавец! - крикнула она в открытую дверь кабинета.
Тут мастер Шерлок побежал в гостиную и немедленно вернулся в свою комнату, держа в руке цветок. Нетвердой походкой миссис Холмс двинулась к лестнице и начала подниматься, держась за перила. Мистер Хэтуэй, я и мастер Шерлок наблюдали за этой сценой сквозь неприкрытую дверь спальни. Я, и в самом деле, подавал слугам ужасный пример.
Неожиданно мальчик вышел в коридор. Лицо миссис Холмс было залито слезами, когда она приближалась к площадке второго этажа, бормоча :- Мерзавец... Затем сквозь слезы она увидела мальчика.
- На что ты уставился? - воскликнула она нетвердым голосом, ибо явно была пьяна, и стала вытирать слезы тыльной стороной ладони.
- На убитую горем женщину, - сказал он. - Мне нечем вас утешить, кроме этого. - Он достал гвоздику, которую прятал за спиной и протянул ей.
Шатаясь, она подошла к нему и остановилась.
- Почему ты даешь мне этот цветок?
Мастер Шерлок пожал плечами.
- Потому что шахматы вам не помогут.
- Что?
Он хотел, было, заговорить, но вместо этого вновь протянул ей цветок. Миссис Холмс взяла его, понюхала, а затем, шатаясь, пошла к хозяйской спальне; она плакала и что-то бормотала всю дорогу, крепко прижимая к груди гвоздику.
Мальчик вернулся в свою спальню и сел на стул, чтобы продолжить партию в шахматы.
- М.Ш.? - произнес мистер Хэтуэй.
- Скрывать эмоции - это одно, Хэтуэй; не иметь их вообще - совсем другое. Я могу совладать со своей натурой, но не могу отринуть ее полностью. - Он задумчиво смотрел на доску.- Через пять ходов вам мат.
- Если я проиграю, вы подарите мне гвоздику? - усмехнувшись, спросил мистер Хэтуэй.

Они стали ссориться постоянно. После этих препирательств миссис Холмс брела либо в спальню, либо шла к дивану в утренней комнате. Она оставалась там, зачастую в полном одиночестве, по нескольку часов, пока к ней не присоединялся мистер Холмс, который либо продолжал браниться, либо нежно просил у нее извинения за свои слова и поступки. После той первой ссоры она запирала дверь спальни, но он открывал ее при помощи главного ключа. После этого она поняла, что запираться бесполезно, и при наличии главного ключа она никак не сможет уединиться.
В результате, когда на душе у нее было тягостно, она начала удаляться в утреннюю комнату; ей нравился веселый вид этой комнаты и она по нескольку часов лежала там на диване и курила, приходя в себя. Только не подумайте, что миссис Холмс постоянно была жертвой безумного гнева мистера Холмса. Она была разжигателем этих ссор так же часто, как и он. И позвольте заметить, какими же нелепыми были эти ссоры! Предметом их всегда служило что-то незначительное, которое казалось им важным лишь вследствие количества выпитого ими вина. Они начинали спорить о том, много ли они путешествуют или недостаточно; много тратят денег или нет; разумеется, предметом была и ревность - со стороны мистера Холмса в отношении бывших любовников миссис Холмс, со стороны его супруги - в отношении покойной миссис Холмс; не слишком ли много соли было в кушаньях во время вчерашнего ужина; какое вино лучше подходит к пирогу с почками; к лицу эта прическа или нет; кто больше поправился; а в Карперби нечего делать и т.д. и т.п. Подобные перепалки начинались, когда винные пары распаляли их и без того неуравновешенный характер; иные споры начинались и без помощи спиртного и отвратительнее всего было, что их обоюдный гнев возрастал до небывалых размеров и могло произойти что-то ужасное. Однако, от крайностей они все же воздерживались.
Порой их столкновения происходили и утром, когда мастер Шерлок занимался в своем кабинете с мистером Уортоном или миссис Уиллоби. Это чрезвычайно смущало и мальчика и его учителей, поэтому было заключено молчаливое соглашение, что уроки будут заканчиваться рано. Подобные дни тяжело проходили для мастера Шерлока, и вполне закономерно было обнаружить его сидящим у окна с какой-нибудь книгой по философии на коленях, которую он так и не открыл, но надо сказать, что подобные его настроения продолжались не более суток.
Как-то в сентябре, когда мастер Шерлок ушел на прогулку с Дэйзи и мистером Хэтуэем, совершенно трезвые мистер и миссис Холмс сильно повздорили в библиотеке. Миссис Холмс с красным от гнева лицом убежала в утреннюю комнату и полчаса ходила по ней взад и вперед, срывавшиеся с ее уст бранные слова были так грубы, что я отправил Элизу в кухню, дабы избавить ее девичьи уши от подобного сквернословия. А мистер Холмс в это время сидел в гостиной и курил, читая газету.
Когда мастер Шерлок с мистером Хэтуэем вошли в дом, миссис Холмс все еще была заметно расстроена, хотя поток ее ругательств, слава богу, иссяк. Снимая пальто, мальчик увидел, что она импульсивно двигаясь по комнате, ударила ногой по витой ножке пианино, и видимо, испытывая боль , села на стул. Мастер Шерлок сделал знак мистеру Хэтуэю идти наверх, а сам вошел в утреннюю комнату и встал, сцепив руки за спиной.
- Пинать ножки пианино, мадам, не самая лучшая идея.
- Иди к черту, - огрызнулась она.
- Не могу ли я как-то иначе оказать вам любезность?
Тогда она подняла взгляд на мальчика, который взял за привычку подходить к ней после этих стычек, если мог сделать это не привлекая внимания отца, и либо просто слушал , что она говорит, либо дарил ей какой-то подарок, а иногда цветок, делая это сдержанно, но искренне. Очевидно, мальчику трудно было избегать ее, когда она была так расстроена, и ей было приятно его внимание. Идти на подобный контакт с отцом мастер Шерлок и не пытался, тот тотчас бы отверг все его предложения дружбы.
- Может быть, принести немного льда для вашей ноги? – спросил он.
- Я могу воспользоваться и холодной водой из графина.
Они смотрели друг на друга, не говоря ни слова, пока мальчик не нарушил молчание.
- Может быть, вы посмотрите, как я провожу химический эксперимент? Я все еще не смог изобрести ваш эликсир вечной молодости. Однако, сделал много других химических реакций.
- А может, ты почитаешь мне пьесу? - спросила она; кажется, ее нога внезапно перестала болеть, она перестала потирать ее и села прямо, закинув ногу на ногу. Она постоянно обращалась к мастеру Шерлоку с этой просьбой.
Мальчик нахмурился.
- Простите, но вы знаете, что я не могу этого сделать.
Миссис Холмс откинулась на спинку кресла и положила руки на подлокотники.
- Тогда, если хочешь мне помочь, то принеси мне воды. - Она улыбнулась. - Пожалуйста.
Мальчик подошел к графину, который стоял на серванте, и налил ей стакан воды.
Миссис Холмс взглянула на стакан.
- Ну, давай, - и она быстро осушила его. Затем она указала на место на диване напротив себя и сказала:
- Присядь.
Мальчик так и сделал.
- Значит, ты никогда не пинал ногой пианино? – спросила она.
- Нет, мадам. Хотя однажды я съехал с лестницы на подносе с весьма плачевными последствиями.
Они помолчали.
- Но я сделал это не в гневе, а просто из каприза.
- А что делает гений, когда рассердится?
Мастер Шерлок неловко заерзал на месте.
- У меня нет склонности к таким эмоциям, - наконец, признался он.
- А, да. Ты скорее склонен к депрессии, верно?
Мастер Шерлок встал.
- Это бессмысленный разговор. Очевидно, что ваша нога уже не так вас беспокоит, и ваше мрачное настроение после ссоры с моим отцом уже развеялось. С вашего позволения я вернусь наверх, к своим химикалиям.
- Шерлок, - быстро ответила она, - не принимай все слишком серьезно. Я не хотела тебя обидеть. Благодарю тебя за воду и за беспокойство. Это действительно очень мило с твоей стороны.
Выходя из комнаты, мальчик ничего не сказал, ничего он не сказал и, проводя эксперименты, с которыми занимался всю ночь, не отрываясь, чтобы хоть немного поспать. Мистер Хэтуэй увидел его на следующее утро – мальчик ходил взад и вперед по кабинету, нетерпеливо ожидая , когда произойдет реакция в мензурке, наполненной синей жидкостью. Мистер Хэтуэй едва смог уговорить его подготовиться к занятиям с мистером Уортоном, и был вынужден поклясться, что будет наблюдать за экспериментом, пока мастер Шерлок будет заниматься.
Как только мистер Уортон ушел, мастер Шерлок вновь вернулся к своему эксперименту, и нам чуть ли не силой пришлось тащить его вниз, чтобы он мог присоединиться за ланчем к своему отцу и миссис Холмс. Потом он вновь ушел в свой кабинет, где провел остаток дня и ночь, отказываясь выйти подышать свежим воздухом, а за ужином сидел рассеянный, не обращая внимания на стоявшую перед ним еду. На следующее утро мистер Хэтуэй увидел, что мальчик спит, сидя на стуле в кабинете, опустив голову и руки на стол.
Такая неистовая активность продолжалась у него еще несколько дней, пока как-то днем мы не услышали очередную ссору, вспыхнувшую между четой Холмс. Мальчик, сидя в гостиной, читал «Трактат о вырождении» Мореля – я знал, что его беспокоили мысли о наследственных тенденциях к психической неуравновешенности, - когда крики стали слышны во всем доме. Я полировал в гостиной мебель и увидел, что мастер Шерлок не может сосредоточиться на книге. Когда голоса стали еще громче, он закрыл книгу и положил ее на стол. Затем откинулся в привычной позе на спинку и прикрыл глаза.
- Брюстер, по этому дому рыщет дьявол или же это происки куда более могущественного вдохновителя – несчастного человеческого сердца? – с грустью спросил он меня.
- Я не верю в дьявола, сэр, - ответил я.
- Правда? Я тоже, Брюстер, я тоже. А в Бога?
- О, в Бога я, конечно, верю, сэр.
Казалось, что мальчик заснул, лишь по легкому движению его худенькой груди можно было понять, что он жив. Теперь мне было любопытно.
- А вы – нет, сэр?
Его лицо оставалось совершенно неподвижным, двигались лишь губы.
- Да, да, верю. Но все еще сомневаюсь.
- ИДИ К ….ЧЕРТУ! - услышали мы крик миссис Холмс, и она стала подниматься вверх по лестнице.
При этих словах я покраснел до корней волос и не меньший дискомфорт испытывал и мастер Шерлок. Он встал и подошел к двери в гостиную , наблюдая за мачехой. Оказавшись на верхней площадке, она огляделась, и тут ее взгляд упал на мальчика.
- Твой отец – проклятый ублюдок! – крикнула она, шагнув к мастеру Шерлоку.
Ее довольно уверенная походка говорила о том, что она лишь чуть захмелела. Не думаю, что когда-нибудь мне приходилось видеть столь разъяренную женщину, я даже не представлял, что такое возможно. Ведь она же принадлежала к изящному, слабому полу! Миссис Бёрчелл вышла из хозяйской спальни, а из кабинета выглянул мистер Хэтуэй.
- Мадам, - сказал мальчик, - ваши слова совершенно неприемлемы для разговора на виду у всех. Если вы желаете обсуждать ваше отношение к моему отцу, давайте найдем для этого подходящее место, где нас никто не услышит.
- Почему я должна искать уединения? Все знают, что он мерзавец. И ты более, чем кто-то другой, имеешь основания объявить об этом во всеуслышание.
Мальчик стиснул зубы, но потом расслабился. Не могу выразить, как я был восхищен его выдержкой.
- Мадам, прошу вас ,присядьте и скажите мне, о чем был ваш спор, - он сделал ей знак присесть на диван в гостиной.
Я ушел в кухню. Мистер Холмс был все еще в своем кабинете, и я сказал слугам, которых всегда беспокоили подобные ссоры, что они могут продолжать выполнять свои обязанности. Я принес в гостиную чай для этих двоих и разлил его по чашкам.
- Это все, Брюстер, спасибо, - сказал мальчик, отпуская меня.
Они просидели там час, а потом миссис Холмс приняла ванну. Мастер Шерлок вернулся в свою спальню, где вновь погрузился в чтение и читал всю ночь, чтобы закончить книгу.
На следующий день мистер Хэтуэй спросил мальчика, что он обсуждал с миссис Холмс.
- Я ничего не обсуждал, Хэтуэй. Миссис Холмс почти без умолку говорила сама.
- О чем, М.Ш.?
-О том, какой тяжелый человек мой отец. О том, какой тяжелой, может быть и она. О бедности и грехах в ее прошлом. А больше всего о том, как она одновременно и любит и ненавидит моего отца.
- Интересно.
- Она несчастна. Я понял, что сильная меланхолия – это не самое худшее, что может случиться с человеком. Мне бы очень не хотелось когда-нибудь испытывать ненависть и любовь, связанные вместе, как две руки.
- Это же не всегда так, М.Ш. Вы же видели истинную любовь , такую, как та, что связывала ваших родителей, - сказал мистер Хэтуэй. Я много рассказывал ему об удивительной жизни в Хиллкрофт Хаусе до смерти первой миссис Холмс. – Нельзя отрицать красоту такой любви.
Мастер Шерлок потянулся за скрипкой и стал перебирать струны.
- И я видел, какое полнейшее опустошение причинила такая любовь. Можно ли столь беспечно рисковать всем ради нескольких лет страстной привязанности?
- По воле судеб она может продолжаться и всю жизнь, - сказал мистер Хэтуэй. – И я отвечу, да, можно.
- Однако, вы никогда не были женаты.
- Мне не довелось встретить женщину, которую бы я полюбил.
- Возможно, как раз в этом ваше счастье, - пробормотал мастер Шерлок. И прежде, чем мистер Хэтуэй успел возразить, он сменил тему разговора. – А сейчас с вашего позволения мне бы хотелось заняться Бетховеном. Через час придет миссис Уиллоби, а я совсем забросил свои занятия.
И в первый раз я задумался, действительно ли хорошее влияние оказывает на него мастер Майкрофт.

@темы: перевод, Шерлок Холмс, Детство Шерлока Холмса

21:50 

И еще раз с Днем рожденья!

Скажу честно мучилась сомнениями, но села переводить этот фанфик и пошло такое вдохновение, что поняла, что не смогу оторваться. Считаю, что вполне уместно поделиться им именно в день рождения Шерлока Холмса, будем считать это подарком.

Автор фанфика behindtintedglass



Маэстро


Мой друг Шерлок Холмс – не человек.
Такое замечание может показаться шокирующе жестоким. Но это, напротив, самый лучший комплимент, который я могу сказать самому великому из всех известных мне людей. Само собой разумеется, что это не просто какое-то обособленное научное наблюдение, а оживленное оттенком чувства. Но сделано оно не в шутку, я совершенно серьезен. Ну и какой же может быть вывод при отсутствии соответствующего доказательства? Я побывал на трех континентах и в силу особенностей мой профессии , будучи военным и медиком , имел дело с людьми различных культур в самых лучших и худших их проявлениях. Я был связан с людьми различными видами отношений: приятельскими отношениями, страстными романтическими чувствами, страстным соперничеством. И, однако, даже теперь, когда в круг известных мне людей входят члены преступных организаций и работники полицейского ведомства, и мне случается вступать в контакт с самыми экстраординарными личностями – от членов королевской семьи до бездомных, от простофиль до садистов – никого из них нельзя даже пытаться сравнивать с необыкновенной личностью первого в мире детектива-консультанта.
Меня бы совсем не удивило, если бы даже на продолжении столетий, он так бы и остался единственным представителем этой придуманной им самим профессии. Возможно, он единственный в мире человек, счастливо повенчанный с наукой и искусством. Многие великие мужчины и женщины могут сказать, что являются экспертами в той или другой из этих сфер, но едва ли в обеих, ибо требования, предъявляемые логикой науки прямо противоположны артистическим причудам творчества.
Это касается других, но не Холмса. Он кажется исключением из общего правила, без усилий демонстрируя гармоничную связь интеллекта и артистизма. Он с одинаковым мастерством играет на скрипке и делает логические выводы, одинаково сосредоточенный как на своих музыкальных композициях , так и на химических экспериментах, в равной мере с головой погружаясь в свои скрипичные концерты и в свои криминальные расследования.
Хитросплетения его ума все так же бесконечно очаровывают меня. Я и не надеюсь когда-нибудь постичь его сложное многообразие, но я вижу его отблеск во взгляде Холмса, ибо его глаза, как стекло – холодные, ясные , и пронизывающие. Метафора о глазах, как зеркале души, никогда бы не была столь уместной, как в отношении моего друга, ибо они демонстрируют мельчайший отблеск гениальной умственной работы. Никогда я не наблюдал в его глазах такой живости, как в те минуты , когда он распутывает какую-нибудь тайну; и когда он каким-то чутьем предугадывает ответы на вопросы, на которые казалось бы совершенно невозможно ответить, глаза его поистине сияют.
И, однако, в виду того, что я могу видеть это маленькое окошко в его ум , внутренняя полупрозрачность его глаз изнутри с трудом компенсируется их внешней просвечивающей насквозь силой, столь поразительной, что ею решительно не может обладать человек. Одним взглядом он узнает о вас столько, словно из долгого разговора с вами, и потом фактически знакомит вас с самими собой.
Это не всегда вызывает благосклонность окружающих, ибо, таким образом, он невольно вытаскивает на свет самые тщательно хранимые тайны. Он не просто видит вас, он видит сквозь вас, и у него не возникает сомнений в том, что он должен объявить это вслух.
Однако, я верю, что его откровенная и безжалостная честность не бестактна и не имеет своей целью манипулировать людьми, и правда, которую он открывает не является предметом шантажа или намерением обидеть. Я думаю, что он просто не в силах удержать это в себе. Когда в его глазах загорается этот знакомый мне маниакальный свет, то это явный знак, что его мозг работает со скоростью, в сотни раз превышающей его собственную и он не может его удержать . Зачастую, он лишь начинает понимать смысл своих выводов, когда слова уже сорвались с его губ, и они говорят о скрываемой до сих пор слабости того, кто перед ним.
И не то, что бы он был совершенно безразличен и равнодушен по отношению к людям. И публику, знающую, что в своих манускриптах я описываю его, как бесчувственную машину, удивит, что таково наше соглашение . Он просил меня об этом. И со И я готов подчинить его скромной просьбе все скудные возможности своего пера .
И как могу я поступить иначе, когда вижу, как печален он каждый раз, когда я с грустью (и часто украдкой) являюсь единственной аудиторией на его скрипичных концертах? Как могу я выставить на обозрение публики эту уязвимость? Если его глаза – маленькое окно в его исключительный ум, то его руки – отражение глубины его души. Ибо он не играет на скрипке – он становится с ней одним целым.
Музыка, что плывет из его искусных, легких пальцев, всего лишь намек на тот водоворот эмоций, что он сдерживает, не давая им прорваться наружу, однако, даже тогда я ошеломлен их силой. Мои конечности дрожат в такт его вибрирующим нотам, его смычок затрагивает струны моего сердца, мое тело начинает качаться в одном ритме с ним в тактах крещендо и аллегро, и вся моя душа тянется к нему, когда он затихает в тональности анданте.
Потеряв способность дышать, когда он играет глиссандо, словно это какая-то рана в его груди, и он прилагает все силы души, чтобы сдержать рыдания, пока , наконец, не издает последнюю ноту, как прерванный стон отчаяния, я могу лишь беспомощно смотреть, как рассыпаясь на части , он разбивается вдребезги.
Я завидую этой скрипке.
Не по самой очевидной из причин – в том, как чувственно скользит по ее струнам смычок, как его щека ласкает ее полированную поверхность, как его искусные пальцы нажимают, тянут и скользят – хотя я солгал бы, если бы сказал, что это не производит на меня никакого эффекта. Производит и очень сильный. Настолько сильный, что, когда Холмс исполняет свои не предназначенные для широкой публики концерты, я благодарен за уединение нашей квартиры на Бейкер-стрит. Если бы Холмс играл так прилюдно, я не сомневаюсь, что какой-нибудь полицейский, взглянув на меня, немедленно угадал бы соответствующие намерения за моим горящим взглядом и тут же застегнул на моих запястьях наручники за несомненную любовь и нежность, которые читались на моем лице столь же ясно, как и в моих рассказах. И все эти чувства, конечно, к нему; из-за него. И зная его острую наблюдательность, я иногда поражаюсь, как он не видит, что я почти боготворю его.
Однако, у меня нет желания оказаться разлученным со своим дорогим другом. Я не могу допустить, чтобы кто-то оторвал меня от него, даже если это будет кто-то вроде Лестрейда. Особенно , в этом случае. Не думаю, что смогу вынести предательский и обвиняющий взгляд на лице инспектора, если самый мудрый из всех известных мне людей, будет погублен лишь из-за того, что я не смог совладать со своим проклятым сердцем.
Особенно теперь… теперь, когда он снова погружен в свою музыку.
Вот… вот почему я завидую этой скрипке.
Мой друг гордо и величаво предстает перед лицом публики. Он вызывает восхищение, но он недоступен – божество, на которое можно взирать и призывать. И если он сочтет вас стоящим его внимания, то на вас, видимо, снизошло благословение небес. Его ум не от мира сего, и я считаю , что мне не вероятно повезло, что я удостоился чести ежедневно находиться в его обществе, не говоря уже о его дружбе.
Но здесь… Когда он играет на своей любимой скрипке с обожанием любовника, он полностью обнажен.
Исчезло божество холодной логики. Сошел внешний лоск, чтобы открыть нечто гораздо более прекрасное. Гораздо более божественное.
Здесь, в стенах нашего общего дома… Шерлок Холмс позволяет себе быть человеком.
Я не верю, что мой друг настолько лишен эмоций, насколько он убедил в этом публику и себя. Возможно, наука – это его страсть, но артистичность у него в крови. Обычный человек не может играть менуэты и сонаты так, чтобы они звучали, словно песни души и частички этой вселенной. Человек, столь поглощенный своей игрой, идущей от самого сердца, не может быть лишен чувств.
Такая сосредоточенная совершенная увлеченность может исходить лишь из поистине великого сердца.
И мне было интересно… Господи, как бы мне хотелось знать, когда он вот так закрывает глаза и слегка раскачивается в такт своей собственной музыки и погружается в крещендо и арпеджио, витающие вокруг него…
Мне интересно, что питает его страсть, его благоговение, на чем он сосредоточен, чем увлечен.
И когда он позволяет скрипке унести его, быть с ним единым целым, взмывать с ним ввысь к недостижимым высотам…
Вот. Вот, почему я завидую этой скрипке.

@темы: фанфик, перевод, Шерлок Холмс

18:03 

Детство Шерлока Холмса Глава 26

Новый поворот событий

Мистер Холмс прислал из Хаддерсфилда записку, в которой сообщал, что он вернется домой с вечерним поездом, и требовал, чтобы я позаботился о том, чтобы в доме был безукоризненный порядок, и чтобы все слуги собрались в нижнем холле, чтобы приветствовать его, когда он вернется домой. На какую-то минуту от меня укрылась необычность этого требования - так я был сердит на него, ибо, по моему мнению, Хиллкрофт Хаус всегда был в безукоризненном состоянии, за исключением разве что кабинетов мистера Холмса и мастера Шерлока. Потом меня осенило, что внешний вид дома так беспокоит мистера Холмса оттого, что он вернется из Хадддерсфилда не один, и что важно, чтобы поместье произвело хорошее впечатление на эту особу.
Я размышлял, кто бы это мог быть. Мистер Холмс поехал в Хаддерсфилд по делам, и я надеялся, что он не позволял себе лишнего, общаясь со своими деловыми партнерами, а затем задержался там еще на неделю, после чего уже пришла эта записка. Мистер Холмс никогда не говорил ни о ком, с кем ему приходилось иметь дело во время его поездок, и никогда не рассказывал, с кем состоял в довольно продолжительной переписке. Я нервничал, томимый дурным предчувствием, так же, как все остальные слуги и мастер Шерлок, хотя его чувства выдавала лишь скрипка.
Этот день наступил очень быстро. В этот ужасно дождливый весенний день, в три часа, слуги, мистер Хэтуэй и мастер Шерлок собрались у входа в ожидании приезда мистера Холмса и его таинственного гостя. Мистер Уилкокс уехал на станцию встречать его. Я боялся, что это может быть один или даже несколько из его собутыльников, и в дом может вторгнуться целая компания нетрезвых, раздраженных неуправляемых людей, играющих в карты и творящих лишь хаос и разрушение. Драпировки были опущены для лучшей защиты от весеннего холода, поэтому, когда мы услышали, что экипаж подъехал, мы не могли увидеть, кто в нем был. Когда я услышал на пороге шаги мистера Холмса, я распахнул перед ним дверь.
Мистер Холмс вошел в дом об руку с дамой, которая была моложе его лет на двадцать. Это была брюнетка среднего роста, с обветренным, хотя и довольно миловидным лицом, у нее была неплохая фигура, хотя и слегка пухленькая. На ней была явно новая и очень дорогая одежда, отороченная тонким кружевом; ее перчатки, сумочка и туфли были отменного качества и отвечали последним требованиям моды. Полагаю, что увидев ее , я замер на месте с открытым ртом.
Они вошли в дом. Все ее движения выражали высокомерие и уверенность, которые некоторым образом вывели меня из состояния равновесия. Она начала кидать мне предметы своей верхней одежды в настолько бесцеремонной манере, что я мог бы назвать ее кичливой, учитывая то, что нам ее пока еще не представили. Я держал в руках ее вещи, а мистер Холмс наблюдал за нами, наслаждаясь тем, в каком напряжении по его милости все мы находились.
- Сэр, - сказал я. - Рад, что вы вернулись.
- Брюстер, я должен вас познакомить.
Он взял эту женщину за руку и припал к ней губами, а потом, повернувшись к слугам и сыну, сказал:
- Я хотел бы всем представить Глорию Холмс, мою жену.
Наступила такая тишина, словно все звуки начисто исчезли с этой планеты. Кто была эта женщина? Откуда она взялась? Как они познакомились? Из какой она семьи? Тысячи вопросов промелькнули у меня в голове. Я хотел обернуться и взглянуть на мальчика, но мой взгляд не мог оторваться от этой женщины, легкомысленно целующей мистера Холмса в щеку.
Все забормотали какие-то неловкие, неуклюжие поздравления. Некоторое время все мы стояли в холле, но потом слуги стали расходиться и тогда все внимание новоприбывших сосредоточилось на мастере Шерлоке, который пока не присоединился к общему хору поздравлений.
Мистер Холмс подозвал сына.
- Поздоровайся со своей мачехой. Прояви вежливость.
Мастер Шерлок приблизился к этой супружеской чете с совершенно бесстрастным выражением лица и поклонился им.
- Прими мои поздравления, отец, и вы, миссис Холмс. Должен признать, что меня удивили такие... неожиданные новости. Простите, что я не поздравил вас раньше; просто я был крайне удивлен этим сообщением отца. Желаю вам обоим всего возможного счастья.
За последние два года мальчик сильно изменился.
Мистер Холмс нахмурился, но миссис Холмс радостно защебетала.
- О, Дэвид, он точно такой, как ты и говорил. Он такой прелестный. - Она выпрямилась и обратилась к мальчику, подражая его натянутой позе и тону голоса.
- Большое тебе спасибо за твою приветственную речь, юный гений Шерлок. Я очень ценю то, что ты желаешь нам счастья.- Тут она прекратила подражать мальчику и захихикала. - Думаю, мы прекрасно тут заживем, не правда ли, Дэвид?
- Да, мы заживем тут просто чудесно; правда , Шерлок?
- Все мы возлагаем на это надежды, отец.
- Тогда пусть они сбудутся, - ответил мистер Холмс, прищурившись. Через секунду он повернулся к жене, и лицо его повеселело. - Ну, что , моя дорогая, провести тебя по дому?
- О, это было бы прекрасно.
И он пошел с ней вперед, направляясь к утренней комнате.
- Брюстер, позаботься о нашем багаже - отнеси чемоданы в главную спальню. Слуги, возвращайтесь к работе. Шерлок, ты пойдешь с нами.
Вот таким образом эта молодая жена и мачеха приехала в Хиллкрофт Хаус. Можете себе представить, каким шоком это было для нас - женитьба в те времена, да и сейчас тоже является порой довольно сложным делом, подразумевающим заключения некоторых финансовых и семейных соглашений. Просто привести в дом жену, очевидно не обладающую ни семейными связями, ни состоянием - и судя по всему имевшую довольно низкое происхождение, - было совершенно не слыхано. И при всем ее прекрасном костюме, была в миссис Холмса какая-то грубость и бесцеремонность, которая ясно говорила об отсутствии хороших манер и должного воспитания. Этот брак был подлинным скандалом, который вызвал осуждение у общества, к которому принадлежал мистер Холмс. Я пребывал в полном смятении, и это после всех необычных поступков мистера Холмса за последние несколько лет. И, должно быть это ей он писал те письма и с ней проводил время в течении своих продолжительных поездок. Если бы у его жены где-то была бы семья, мистер Холмс , наверняка, сказал бы об этом, представляя ее нам.
Я был совершенно ошеломлен, и мне было бесконечно жаль мастера Шерлока; однако, поразмыслив, я подумал, что, может быть, молодая жена сможет внести некоторую стабильность в жизнь нашего дома и, в частности, мистера Холмса. На мой взгляд , ей было около тридцати пяти лет, а мистеру Холмсу уже исполнилось пятьдесят четыре. Была ли она прежде замужем? И если была, то за кем? Если же нет, то почему так долго тянула с замужеством? Я не смел даже думать о том, как они могли познакомиться. Я отчаянно пытался отогнать прочь все недозволенные мысли об этих тайных свиданиях. Мою тревогу относительно этой женщины разделяли и другие слуги , а также мистер Хэтуэй. Мне было очень любопытно, к каким выводам пришел мастер Шерлок, наблюдая за ней, но с этим придется подождать , нам не стоит вести подобные разговоры, пока мы не будем уверены, что нас никто не услышит.
Должен сказать, что умение мальчика скрывать свои эмоции и та холодная, сдержанная манера, в которой он теперь держался, право же, были достойны похвалы. Если на это событие нужно было смотреть, как на проверку всего того, над чем мальчик так усердно работал, чтобы воплотить в свою жизнь, то он прошел ее, получив самый высший балл, и его брат гордился бы им, так же, как и все мы.
Он ходил по дому с отцом и мачехой, молчаливый, но уже не испуганный, сдержанный, но не робкий. Он не задавал вопросов, не изъявлял никаких желаний. Когда миссис Холмс останавливалась, чтобы внимательнее осмотреть картину или предмет меблировки или же ощупывала драпировку, непрестанно болтая все это время, мастер Шерлок стоял рядом, сцепив руки за спиной. В гостиной она всплеснула руками, а потом поцеловала мистера Холмса.
- О,Дэвид, это все так прекрасно. Шерлок, как ты скажешь по-французски «Какой прекрасный дом»?- спросила она мальчика.
- Que Ue belle maison.
- А на латыни?
- Quam pulcha domus est.
- А по-немецки?
- Wie schones Haus.
- А на итальянском?
- Я не знаю итальянского, мадам, - сказал он.
- Правда? Это такой прекрасный язык. Луиджи и его брат, Джулиано... Ты ведь помнишь их, Дэвид? В том ресторане в Лондоне? Они говорили на таком прекрасном итальянском. Ты собираешься изучить этот язык, Шерлок?
- У меня нет таких планов, мадам. Я довольно занят уже и теми предметами, что изучаю сейчас, - ответил он.
- Жаль. Ну, а что в тех комнатах?
Она быстро зашагала по коридору, оставив отца и сына наедине друг с другом.
- Я могу прочесть твои мысли, молодой человек, твое неодобрение. Сама сущность той холодной маски, что ты надел на себя, показывает мне эмоции, которые ты стараешься скрыть, -проницательно изрек мистер Холмс. - Что ж, да, у меня тоже есть чувства! У тебя есть твои занятия; у меня теперь есть она. У гениального сына есть его книги, а у его отца-пьяницы - его блудница; вот что ты думаешь, да?
- Конечно же, нет, отец, - сказал мастер Шерлок, оторвав, наконец, взгляд от пола.
- Черт возьми, я имею право быть счастливым!
- Отец, я, право же, ничего так не желаю, как только, чтобы ты был счастлив, - сказал мальчик , мягко взглянув на отца, и голос его прозвучал очень искренне. - Надеюсь, ты принял верное решение.
Прежде, чем мистер Холмс успел что-то сердито буркнуть в ответ, в комнату вбежала миссис Холмс.
- О, Дэвид, какая большая лаборатория! Пусть Шерлок покажет мне какой-нибудь опыт. Пусть он найдет для меня рецепт вечной молодости. Я буду пить это снадобье каждый вечер, и мне будут завидовать все стареющие женщины вокруг.
Мистер Холмс улыбнулся.
- И стареющие мужчины, моя дорогая.
- О, нет, ты будешь принимать его вместе со мной, и мы вместе будем жить вечно.
Мистер Холмс взял ее за руку.
- Пойдем, позволь мне показать тебе остальной дом.
Ужин в тот вечер лишь только внешне походил на тот первый ужин несколько лет назад с миссис Фэрберн, искренней милой женщиной. Миссис Холмс была разговорчива, но ее разговорчивость была наигранной, ей не хватало чуткости, скромности и заботливости миссис Фэрберн. За ужином присутствовал мистер Хэтуэй, хотя я был уверен, что он предпочел бы отказаться от этой чести. У миссис Холмс был во время еды такой вид, словно ей не до чего не было дела, в то время , как мастер Шерлок едва ли проглотил хотя бы кусочек.
- Господи, Шерлок, - сказала миссис Холмс. - Ты должен что-нибудь поесть. Разве тебе не нравится рагу?
- Обычно, нравится, мадам. Однако, сегодня вечером у меня нет аппетита - я уверен, что это скоро пройдет.
- Тебе совсем не нужно называть меня «мадам», - сказала она.
- Простите? - в первый раз со времени ее приезда на его лице отразилась тень беспокойства.
- Я сказала, что тебе не нужно называть меня «мадам». Это так официально , а я так не люблю весь этот этикет и когда ко мне так обращаются, конечно, если это не слуги. Я хочу, чтобы ты называл меня «Глория» или «мама».
Принимая во внимание, что мальчик стал называть того, кто уже два года заботился о нем «Хэтуэем» лишь четыре месяца назад, то это вопиющее требование миссис Холмс определенно шокировало его. Он побледнел, и казалось, что барьеры, которые он воздвиг для сокрытия своих эмоций, обрушились, подобно лавине.
- Я не могу, - исступленно прошептал он. - Я просто не могу этого сделать.
Он посмотрел на отца, ища у него поддержки. Но тщетно.
- Шерлок, делай так, как просит тебя твоя мачеха, Не дерзи.
- Я не могу! - мальчик встал и вышел из-за стола.
- Шерлок! - голос его отца рубанул воздух, точно косой. Мальчик тут же замер на месте.
- Вернись. Я не разрешал тебе выйти из-за стола.
Мальчик медленно повернулся к отцу. Его губы были крепко сжаты, и сквозь них вырывалось с трудом сдерживаемое частое дыхание.
Мистер Холмс продолжал:
- А теперь скажи моей жене, как ты будешь к ней обращаться.
Мальчик едва заметно вздрогнул.
- С вашего позволения, мадам, я буду обращаться к вам «мадам».
Миссис Холмс выпила целый бокал вина, стоявший перед ней на столе.
Мистер Холмс встал и открыл, было, рот, явно очень разгневанный.
- Послушай, ты…
- О, Дэвид, оставь это, - сказала миссис Холмс. - Это не важно. Пусть зовет меня, как хочет. Это вино, вот, что сейчас важно. Брюстер, можете налить мне еще?
Я наполнил бокал миссис Холмс, которая тем временем потянула за рукав своего мужа, усаживая его обратно на стул. Мастер Шерлок стоял у дверей.
- Убирайся прочь, - сказал его отец, и мальчик исчез.
Позже мистер Хэтуэй нашел его сидящим на своем стуле у окна, прислонив голову к оконному стеклу и прикрыв глаза, на коленях у него лежала какая-то книга на немецком языке, а к ногам прижималась Дэйзи.
- Может, сыграем партию в шахматы, М. Ш.? – спросил его мистер Хэтуэй.
Мальчик не ответил. Мистер Хэтуэй сел напротив него. Через несколько минут мастер Шерлок заговорил мрачным и бесстрастным тоном.
- Что это за аура непостижимой и безжалостной судьбы неотвратимо следует за человеческой жизнью, Хэтуэй? К какой же цели бредем мы сквозь мерзость и подлость наших жизней, сбивая по дороге распускающиеся цветы, едва различая солнечный свет, сияющий у нас над головами? Кто может избежать хаоса человеческого существования? Священник, паства которого ищет утешения в словах его проповеди, и который знает, что не в силах дать его? Или же какой-нибудь мошенник, который ищет материального комфорта, пытаясь хитростью завладеть его благами и , в конце концов, заканчивающий свои дни в тюрьме? Бездомная девочка на улице, которая кричит, что ее мятые яблоки сладкие? Делец, который любит деньги больше, чем своего бога? Сострадательный врач, печально наблюдающий, как ежедневно чахнут и умирают больные и раненые? Обыватель, который упорным трудом зарабатывает свой хлеб и блаженно мечтает о божьей милости? Падшие женщины, продающие свои души, чтобы не умереть с голоду? Во имя чего мы живем на земле?
Мистер Хэтуэй ничего не ответил. После длительной паузы мастер Шерлок вновь заговорил:
- Она из квартала бедняков, что на южном конце Хаддерсфилда, Хэтуэй. Я бывал там и узнал ее акцент. Когда-то она была добропорядочной швеей и получила образование, но позже стала заниматься уж не столь уважаемым ремеслом. У нее та же склонность к вину, что и у моего отца и похожий темперамент. Думаю, она некоторое время была его любовницей и, наконец, убедила его жениться на ней.
-Вы должны написать об этом брату, М.Ш., - счел своим долгом сказать мистер Хэтуэй.
- Да, должен ,- ответил мальчик. Но продолжал все так же сидеть с закрытыми глазами.
- Он, по крайней мере, будет доволен сделанными вами наблюдениями.
При этих словах мальчик открыл один глаз и мистер Хэтуэй усмехнулся; и мальчик снова закрыл его.
- Они элементарны, - сказал он, тяжело вздохнув, и принял более расслабленную позу.
- М.Ш., не позволяйте такой мелочи разрушить те огромные достижения, которых вы добились за минувший год.
- Если импульсивная женитьба моего отца на распущенной женщине, которая желает, чтобы я называл ее матерью, это, по- вашему, мелочь, Хэтуэй, скажите, пожалуйста, что тогда важно?
- Визит королевы; развязывание войны между Францией, Германией и Великобританией; Иисус, сходящий с небес на землю; землетрясение, поглотившее весь Китай; эпидемия чумы, подобно божьей каре, вновь обрушившаяся на Европу; ваша игра на скрипке в течение всего следующего месяца, да мало ли что еще…
Мальчик поднял голову и негромко рассмеялся, затем повернулся к мистеру Хэтуэю.
- Намек понял, - сказал он, лениво потянувшись за шахматной доской. – Я буду играть белыми.
Следующие недели все были охвачены вихрем наступивших перемен. На следующий день мастер Шерлок написал своему брату в Кембриджский университет, и затем показал мне ответ мастера Майкрофта. Его старший брат, в совершенстве владея искусством лаконичного стиля, написал в ответ:
«Очень интересно. Продолжай использовать свой интеллект и держать меня в кусе событий.»
«Продолжай использовать свой интеллект» можно было перевести как «Не падай духом».
Мистер Холмс велел мастеру Шерлоку каждый день обедать и ужинать с ним и с миссис Холмс; во всем остальном мастер Шерлок был волен вести прежний образ жизни. Мистер и миссис Холмс прогуливались, ездили в экипаже – миссис Холмс и помыслить не могла о том, чтобы сесть на лошадь – и да, как бы не было это печально, вместе предавались их общему пороку – они пили. Теперь они делали это вдвоем так же, как некогда мистер Холмс в одиночку, за тем единственным исключением, что происходило это не в кабинете мистера Холмса, а в любой комнате, и с каждым разом они делали это все более беспрепятственно. В основном их опьянение было, конечно, заметно, но не оказывало негативного влияния на их поведение, но порой они вдруг начинали танцевать или целоваться и обниматься так, как совсем не пристало благородному джентльмену и его «леди». В таких случаях мы, слуги, старались не заходить в комнаты, где они находились, пока нас не звали.
Они немало времени проводили в поездках, и миссис Холмс покупала себе много самых дорогих нарядов, однако , по моему скромному мнению, все, что она приобретала для убранства дома, было безвкусным и аляповатым.
Мастер Шерлок избегал их общества, как только мог ,за исключением их совместных трапез, хотя раз в неделю после ужина он играл им на скрипке и делал это превосходно. Когда он заканчивал, миссис Холмс нарочито громко аплодировала, а он стоял и стойко это терпел. Его беспристрастность по отношению к мачехе, расстраивала ее, так как , по-моему, она любила крутить мужчинами, завлекая их в свои сети, и хотя мастеру Шерлоку было только двенадцать, она прекрасно понимала, что он развит не по годам.
Как-то я протирал рамы картин в библиотеке , а миссис Холмс подошла к мастеру Шерлоку, читавшему пьесы Шекспира и стала просить его почитать ей.
- Я бы предпочел не делать этого, - сказал он.
- Но почему? – спросила она, надув губки.
- Это связано с воспоминаниями о прошлом, которых я хотел бы избежать, - сказал мальчик, вставая.
- Тогда покажи мне какой-нибудь эксперимент.
- Простите мне мою прямоту, мадам, но я желал бы побыть один и почитать. Я уверен, что отец где-то в доме и он гораздо лучший собеседник, нежели я.
- О, ну разве он не чудо? – обратилась она ко мне, когда мастер Шерлок вышел из библиотеки.
- Он и в самом деле, замечательный, мадам, - ответил я.
- А вы любопытны, да? Везде шныряете и во все суете нос, а? – бросила она мне, с подозрением прищурившись.
- Мадам сейчас что-то угодно? – спросил я, спускаясь с маленькой табуретки, на которую залез, чтобы протереть верх рамы. – Если нет, то я пойду взгляну, как там идет уборка в бальном зале.
- Я буду следить за вами, Брюстер, - сказала она, погрозив мне пальцем. – Вы – хитрец.
Я стоял, ожидая, когда она позволит мне уйти.
- Подите прочь, - сказала она, наконец. И я не преминул воспользоваться ее соизволением.

@темы: перевод, Шерлок Холмс, Детство Шерлока Холмса

14:29 

С наступающим Рождеством, мистер Холмс

Наконец, доделала "Гуся". Не думала, что это займет столько времени. Хочу сказать, что этот фанфик был напечатан в рождественском сборнике Маркума, о котором я уже говорила. После фанфика будет ссылка на песню, прозвучавшую о ходу повествования. Пока сама не ознакомилась с ее содержанием, никак не могла понять о чем речь))

P.S. Добавила ссылки на песни с текстом

Итак:



Гусь

В самые ранние годы моей дружбы с мистером Холмсом, когда его гениальные способности еще не были известны широкой публике, а я был целиком зависим от своего пенсиона по ранению, были отнюдь не редкими случаи, когда либо он, либо я оказывались на мели. С Холмсом это случалось, когда не было никаких дел, что естественно сказывалось на его доходе, что же касается меня, то, несмотря на все мои благие намерения, деньги так и норовили проскользнуть у меня сквозь пальцы, причем именно тогда, когда я особенно в них нуждался, ибо положение мое было довольно неустроенным. Однако наши периоды безденежья по счастью не совпадали друг с другом и, между нами говоря, нам удавалось ежемесячно расплачиваться с миссис Хадсон, причем если кто-то не мог выплатить полностью своей доли, то другой возмещал эту разницу, надеясь, что в следующий раз его компаньон ответит ему тем же, если это позволит наличие пенсиона по ранению или же гонорар от очередного клиента.
Поскольку я еще не окончательно поправился, чтобы вернуться к своим прежним обязанностям врача (в мирной жизни или же где-нибудь на полях сражений), то вскоре я стал сопровождать Холмса в его расследованиях, делая по ходу дела необходимые записи и тем самым давая возможность своему компаньону не отвлекаться на такие прозаические вещи. Когда же у него не было никаких дел, мне также нечем было занять себя; и поскольку в это время он либо ставил свои весьма неароматические химические опыты, либо угрюмо молчал, то мне часто приходилось то посещать бар «Критерион», то вновь отдавать должное своим вредным привычкам, которые стоили мне немало денег и которые я не раз зарекался бросить. Поэтому совершенно естественно, что праздность Холмса подразумевала собой то, что я останусь с пустыми карманами, и вот 21 декабря, на второй год нашего проживания на Бейкер-стрит, выстрел, наконец, грянул. У Холмса не было ни одного клиента с ночи Гая Фокса, я же в губительной попытке пополнить свои финансы до наступления праздников позволил случайному знакомому заманить себя в игорный дом, справедливо пользующийся дурной славой. Там я проиграл свои скромные сбережения, часы, запонки, и месячную плату за квартиру. А день расплаты ( в полном смысле этого слова) наступал в день Рождества!
Устало бредя домой под ледяным дождем, я размышлял над сложившейся ситуацией. Я знал, что Холмс сейчас был не при деньгах. Иначе он ни за что бы ни допустил, чтобы его кисет с табаком стал столь бедственно тощим. Я не мог позволить себе взывать к лучшим чувствам миссис Хадсон в связи со счетом за уголь, который надо будет оплатить со дня на день. Я выпил слишком много, и голова моя болела столь же сильно, сколь и уязвленная гордость. У меня мелькнула мимолетная мысль о возможности побега, но я был не настолько низок, да и к тому же, наверняка, Холмс и его нерегулярные части с Бейкер-стрит найдут меня везде, где бы я ни спрятался. В то же время у меня еще были кое-какие вещи, которые я мог бы заложить до Нового года, после которого получу пенсион, и, соблюдая строжайший режим экономии, смогу выкупить их.
Смирившийся с потерей, хотя и временной, моего зимнего пальто и книг, я повернул за угол и оказался на Бейкер-стрит. Возле нашей двери я увидел Холмса, облаченного в халат; он держал в руке большой зонт и усаживал в кэб миссис Хадсон, несмотря на то, что было уже далеко за полночь.
- А вот и Уотсон! – произнес он, когда я подошел. – Видите, миссис Хадсон, вы можете быть совершенно спокойны.
- Доктор! – расстроено воскликнула миссис Хадсон. – Вы же промокли до нитки. И дрожите. Почему вы не взяли кэб?
- Я… мне… хотелось пройтись, - пробормотал я, запинаясь, не зная как оправдать свое состояние. К счастью, наша добрая хозяйка не стала настаивать на более понятном объяснении.
- Мистер Холмс, немедленно отведите его наверх и подбросьте в камин свежих поленьев , - приказала она моему компаньону столь же властным тоном, как какая-нибудь герцогиня. – Вода в чайнике, наверное, еще теплая, пусть Полли… о, боже… Полли же пошла навестить свою мать.
- А вы должны навестить свою племянницу, - прервал ее Холмс, снова слегка подталкивая ее в сторону кэба. Он сделал мне выразительный знак головой, дабы я помог усадить ее внутрь, а сам тем временем заверил миссис Хадсон, что мы оба вполне способны позаботиться о себе до возвращения служанки завтра утром, и напомнил, что если она задержится, то ее первый внучатый племянник появится в Кройдоне еще до ее приезда.
Я уловил, наконец, о чем идет речь и больше этот внезапный ночной отъезд уже не вызывал у меня недоумения. У племянницы миссис Хадсон должен был родиться ребенок, его появления на свет ждали примерно к Двенадцатой ночи, и наша хозяйка собиралась покинуть к этому дню Бейкер-стрит, препоручив нас заботам своей кузины, миссис Тернер. Однако, вскоре стало ясно, что младенец появится на свет чуть раньше, и это полностью нарушило все планы миссис Хадсон. Тем не менее, несмотря на все основания для беспокойства, что должны были внушать преждевременные роды, я не мог не почувствовать облегчения. Оказавшись в Кройдоне, миссис Хадсон, наверняка, останется там на все рождественские праздники, и мне не придется объяснять отсутствие некоторых своих вещей в шкафу и на книжных полках.
- Нет ничего более радостного, чем ребенок, явившийся на свет на Рождество, - сказал я, укутывая пледом колени нашей леди. – Вы и нанесете визит, и даже сможете угостить свою племянницу своей стряпней.
- О, господи, стряпня! – если бы моя рука не лежала сейчас на ее рукаве, миссис Хадсон, наверняка, снова выскочила бы из экипажа.- Я совершенно забыла о еде!
- Эти несколько дней Полли вполне с этим справится, - уверенно сказал Холмс. – Даже если она и не будет подавать нам такие яства, которые готовите вы, поверьте мне, их все равно даже сравнивать нельзя с той бурдой, что мне приходилось отведывать на Монтегю-стрит.
- Последнее время она стала готовить гораздо лучше, - согласилась миссис Хадсон, будто бы невольно заражаясь уверенностью Холмса. – И, кроме того, она всегда может свериться с кулинарной книгой миссис Битон.
- Ну, вот видите? Все пройдет замечательно. А теперь я должен увести в дом доктора Уотсона, а то у него уже зуб на зуб не попадает.- Холмс слегка отступил в сторону двери, увлекая меня за собой. – Передайте наши лучшие пожелания вашей семье! – обратился он к миссис Хадсон и тут же бросил кэбмену:- Поезжайте!
Тот щелкнул кнутом. Лошадь, обрадованная возможности двигаться, а не стоять под порывами непрекращающегося ветра, резко рванула с места. Миссис Хадсон смогла лишь помахать нам на прощание и вскоре исчезла за пеленой ночного дождя.
- Пойдемте внутрь, - сказал Холмс, потащив меня за руку, как будто я собирался сопротивляться. – Я хочу снять, наконец, эти промокшие шлепанцы. Вы поужинали где-нибудь во время своих блужданий?
- Да.
Это был маленький бутерброд с сыром, которым я закусил вино, все еще гудящее у меня в голове, да и было это уже несколько часов назад, но Холмс не стал вдаваться в подробности. Заперев входную дверь, он остановился только, чтобы зажечь свечу от газового рожка, все еще горящего в передней, и затем повел меня в темную кухню. Я ковылял за ним следом, гадая, почему меня трясет все сильней, хотя я уже дома, и изо всех сил сжимал челюсти, чтобы не было слышно, какую дробь выбивают мои зубы.
- Даже сейчас, когда очаг совсем остыл, в кухне теплей, чем в любой другой комнате, - сказал Холмс, зажигая свет. – И поскольку сейчас здесь нет ни одной женщины, вы можете принять ванну прямо здесь возле кухонной плиты. Это намного проще, чем тащить ванну и воду наверх, в нашу гостиную, правда?
Он повернулся ко мне и неожиданно окинул меня своим пристальным взором. Манера его поведения тут же изменилась.
- О, доктор. Вы все проиграли, не так ли? Не осталось даже денег, чтобы взять кэб?
- Я выигрывал, - возразил я, чувствуя, как мои щеки пылают от стыда. Мне следовало бы знать, что скрыть от Шерлока Холмса свое бедственное положение совершенно нереально.
- Да, а затем стали проигрывать, - он сделал недовольную мину. – Надо понимать, что с моей стороны бесполезно будет обращаться к вам за помощью по выплате моей доли за квартиру в этом месяце?
- Я не смогу заплатить даже свою долю, не заложив существенной части своего гардероба, - уныло признался я. – Мне не следовало брать с собой чековую книжку.
Холмс сделал небрежный жест, как бы отмахиваясь от подобного соображения.
- А мне не следовало отказываться от расследования, которое предлагал моему вниманию Грегсон, - откликнулся он. Он сунул руки в карманы и мрачно смотрел себе под ноги. – Миссис Хадсон будет нами не довольна. Впрочем, надо сказать, что звучит это ужасно глупо.
На пару минут мы помрачнели, словно какие-нибудь школьники, ждущие взбучки от своего учителя, но тут у меня мелькнула внезапная мысль, и я не смог удержаться от смеха.
-Что такое, доктор? – спросил Холмс, и ответная улыбка тронула уголки его губ.
- Наше поведение страшно разочарует Санту Клауса.
Холмс рассмеялся следом за мной и указал на свои промокшие ноги.
- Санта Клаус нам не страшен, нужно лишь поворошить кочергой в золе, - сказал он. – Ну-ка, Уотсон, разожгите духовку и снимайте свои мокрые вещи, а я наполню ванну из бойлера и принесу что-нибудь сухое для вас и пару носков для себя.
Утром вместо дождя, барабанившего по стеклу, я услышал, как в окно метель бросает целые охапки снежных хлопьев, а в трубе заунывно завывает ветер. В такой день лучше всего остаться в постели, но, увы! – от непогоды тут же заныли старые раны, а после вчерашнего еще и ужасно болела голова. Вдобавок ко всему этому я услышал резкий звонок в дверь, и это заставило меня встать с постели и лицом к лицу встретиться с мрачным серым светом этого унылого утра.
Я набросил халат и шлепанцы и поковылял вниз, но Холмс тоже уже встал, так что у двери он оказался гораздо раньше меня – я еще не успел дойти до нижней площадки, как услышал, как мой компаньон разговаривает с мальчиком-посыльным. Минуту спустя он уже быстро поднимался по лестнице с телеграммой в руке.
- Весточка от миссис Хадсон?
- Родилась девочка, вполне благополучно, весит шесть фунтов и три унции, - сказал Холмс, - и мы должны напомнить Полли, что если она хочет отдыхать в день Рождества, то заняться стиркой ей надлежит накануне, в воскресенье.
Я зябко потер руки, надеясь хоть как-то согреться от холода, что царил внизу.
- А где Полли? – возник у меня вопрос. – Ведь, пожалуй, это она должна бы открывать двери?
- Вне всякого сомнения, ее задержала эта вьюга, - сказал Холмс. – Она скоро появится. А пока попробуйте разжечь огонь в камине, а я загляну в кладовую.
Долго я возился с остатками угля, что нашел в ведерке, и должен признать, что не мог похвастать большими успехами. Впрочем, и Холмс вряд ли добился большего на кухне! Мы вместе позавтракали, сидя в гостиной около того скудного огня, что я смог развести в камине, мы ели поджаренные ломтики хлеба, черпали ложками сливовый джем прямо из банки и запивали все это очень крепко заваренным чаем. Холмс отпивал его с весьма недвусмысленным выражением, мне же приходилось пить и кое-что похуже во время своей воинской одиссеи, и я был только рад, что есть чем подсластить этот напиток.
- Думаю, я положил туда слишком много чая, - заключил мой друг после очередного глотка.
- Или же мы просто дали ему слишком долго настаиваться, - сказал я. Заваривание чая было несколько сродни приготовлению какого-нибудь настоя, поэтому я, как специалист, счел, что возможно все дело именно в этом. – Разве приготовление чая не относится к тому разряду вещей, что необходимо хранить в вашем «чердаке» - ведь так вы однажды назвали мозг?
- С какой стати? – отозвался Холмс. – Миссис Хадсон – вот кто подлинный эксперт в этом деле. И если окажется, что у Полли нет подобного умения, то мы выясним, где именно живет эта миссис Битон и обратимся к ней за помощью.
Я рассмеялся. Пробелы познаний Холмса в том, что касалось самых обычных вещей, давали мне в этой сфере некоторое преимущество, и я не замедлил им воспользоваться.
- Холмс, миссис Битон – вовсе не наша соседка. Речь идет о книге. Вернее о писательнице, которая написала целый труд о кулинарии и домашнем хозяйстве. – Заметив некоторое недоумение в его взгляде, я добавил – Я часто видел эту книгу в книжных лавках. Этот справочник – последняя апелляционная инстанция в вопросах домашнего хозяйства.
- Наверное, раз даже такой холостяк, как вы, Уотсон, о ней слышали, - сказал Холмс. Он отставил в сторону чашку, так и не допив свой чай, и опершись локтями на стол, задумчиво сложил кончики пальцев вместе, как всегда делал, когда перед ним стояла серьезная задача. – Значит, у миссис Хадсон она тоже должна где-то быть.
- По всей видимости, - согласился я, быстро допив остатки чая. Он придавал бодрости, хотя смаковать его особенно не хотелось.
- Как бы там ни было, думаю, нам очень скоро будет не хватать миссис Хадсон. Впрочем, возможно, нам следует радоваться хотя бы тому, что нам дана некоторая отсрочка. Сомневаюсь, что она проделает весь долгий путь до Бейкер-стрит, только для того, чтобы получить до Нового года плату за квартиру. А значит, ко времени оплаты вы уже получите свой пенсион.
- А вы сможете закончить то расследование для инспектора Грегсона, - сказал я. – Но, Холмс, не кажется ли вам, что, несмотря на это, нам нужно быть готовыми к тому, чтобы расплатиться с ней на Рождество? Даже если она не приедет сама, то может прислать племянника.
Он кивнул в знак согласия.
- Вы правы. К счастью, я хорошо знаком с лондонскими ростовщиками, и думаю, если вы доверитесь мне в этом деле, мне известно, где мы сможем получить самую большую цену за наши с вами вещи.
- Ведь это же только на время, - уныло заметил я. Несмотря на то, что со вчерашнего дня моя головная боль заметно уменьшилась , в голове все еще слегка шумело, и я то и дело прижимал к ней ладонь. – А как, скажите на милость, вы доберетесь до ломбарда? Вы посмотрите, что делается на улице! – Я указал рукой на окно – все карнизы были сплошь укрыты снежным покровом.
- О, поезда лондонского метро все равно должны ходить, - сказал Холмс, - И я найму мальчишек из своих Нерегулярных войск, чтобы помогли нести вещи. Думаю, им больше это понравится, чем сгребать за гроши снег.
- Но что вы сможете предложить им вместо этих грошей? – спросил я.
- Мы поделимся с ними нашим рождественским гусем, - в глазах Холмса заискрился веселый огонек.
Я уставился на него – я, что, что-то пропустил?
- Разве у нас есть гусь?
- Есть, - Холмс вскочил. – Пойдемте, доктор, я вам покажу.
Я последовал за ним в кладовую, где и увидел пресловутую птицу, подвешенную во всем своем великолепии к крюку под самым потолком.
- Боже мой! – воскликнул я, взглянув на это чудо. – Миссис Хадсон, должно быть, планировала устроить настоящий пир. Или вы думаете, она собиралась взять его с собой в Кройдон?
Холмс сделал нетерпеливый жест.
- Вряд ли. Несмотря на холод, вряд ли эта птица сможет сохраниться до Нового года, а уж тем более до Двенадцатой ночи. Нет, Уотсон, сейчас вы видите перед собой наш Рождественский ужин и он достаточно большой, так что его вполне хватит и на мальчишек, которые нам помогут. В конце концов, миссис Хадсон уехала, и шуметь по этому поводу никто не будет. Что же касается Полли, то я сомневаюсь, что она будет сильно возражать против их компании.
- Нет, если среди них будет юный Робинсон, - добавил я.
Полли в то время еще не исполнилось и шестнадцати лет, и хотя она и была очень усердна ,во всем помогая миссис Хадсон, но, конечно же, гораздо комфортнее она чувствовала себя среди равных. Я не раз слышал, как рано поутру она не раз разговаривала с кем-нибудь из мальчишек Холмса, когда выбивала какой-нибудь коврик под платаном, что рос у меня под окном. Я не замечал, чтобы Робинсон пользовался ее особым расположением, он, кстати сказать, не мог похвастаться высоким ростом, который не превысил пока четырех футов. Но он был веселый мальчуган и часто помогал выполнить ей какую-нибудь работу – он знал, что в благодарность наверняка получит немного имбирного печенья, которое всегда оказывалось в кармане передника Полли.
Дабы привести в исполнение свои планы Холмс отправился к себе в комнату, чтобы одеться и собрать вещи, которые он решил заложить. Я последовал его примеру и отправился в свою холодную спальню, но мои сборы были недолгими. Я никогда не украшал свой костюм какими-нибудь ювелирными безделушками, и мои булавки для галстука и запонки были самыми простыми. Искусно инкрустированная шкатулка, в которой я хранил их – одна из немногих моих вещей, что уцелели в Кандагаре – казалась мне гораздо более ценной, чем ее содержимое, даже с моими часами в придачу. Мой выходной костюм и теплое зимнее пальто были все еще влажными после вчерашней эскапады, поэтому я оставил их пока на вешалке и вытащил летний льняной и новый твидовый, который я купил в минувшем сентябре, поддавшись очередному приступу расточительности. Я безнадежно смотрел на книжные полки, гадая, какая из этих книг может заинтересовать кого-нибудь кроме меня. И тут я услышал на лестнице быстрые шаги, и в комнату вошел Холмс, держа в руке наполовину наполненный саквояж.
- Ну, вот, пожалуйста, доктор. Если уж мне придется заложить этот баул, то пусть он, по крайней мере, сначала нам послужит.
Я начал укладывать в саквояж свои вещи и взглянул на то, что уже лежало там.
- Ваш микроскоп, Холмс?
Он сел на кровать и стал складывать льняной костюм.
- Сомневаюсь, что он мне понадобится. Те улики, что укрылись от внимания Грегсона, либо слишком очевидны, либо походя затоптаны болванами-полицейскими.
- А что вы будете делать, если он уже нашел разгадку этой тайны? – спросил я, укладывая несколько своих книг вокруг микроскопа, чтобы создать как бы защитный слой. Подобные научные инструменты, как мне было хорошо известно, были очень чувствительны к любым повреждениям, которые могли бы произойти при подобном перемещении. В Афганистане мой собственный микроскоп погиб во время бури, весьма похожей на ту вьюгу, что бушевала сейчас за окном.
- Вы ничего не получите от Грегсона, если ваша помощь ему уже не понадобится.
- Тогда я найду истинную разгадку дела, - беззаботно ответил Холмс. – И в надежде на скромное вознаграждение спасу невинную душу какого-нибудь бедняги от обвинения в преступлении, которого он не совершал. – Он слегка коснулся моего плеча. – Не волнуйтесь, доктор. Если вдруг мне и не удастся получить свой гонорар от Грегсона до Рождества, то я займу нужную сумму.
Вряд ли это было справедливо.
- И будете платить ужасные проценты? Если уж до этого дойдет, я сам пойду к ростовщику. В конце концов, именно из-за моей глупости мы попали в это затруднительное положение, - я почувствовал, как меня трясет при одной мысли об этом. Именно из-за долгов, которые он не мог вернуть, мой брат пал так низко, и я совсем не хотел, чтобы со мной случилось то же самое.
Холмс нахмурился и дотронулся до моего лба.
- Не думаю, что вам следует выходить в такую погоду, Уотсон, - сказал он. – Хотя у вас и нет жара, думаю, что ваша вчерашняя прогулка под проливным дождем может иметь плохие последствия. И потом, в этой комнате такой холод, что вы бы не почувствовали жар даже если бы у вас была температура.
- Я не болен, - ответил я довольно резко. В конце концов, ведь это я был врачом. – У меня просто болит голова. Посплю несколько часов и стану человеком.
- Ну что ж, если вы так считаете… Только спите в гостиной, у камина, - сказал Холмс и вернулся к упаковке саквояжа. Я, молча, достал свой баул и начал складывать в него то немногое, чем мог пожертвовать. Я пытался побороть свое упрямое желание игнорировать совет Холмса, высказанный самым безапелляционным тоном, и поспать в своей собственной постели, какой бы холодной она ни была.
Спал я в гостиной. Я сказал себе, что моя рана разболится от холода и к тому же мне не хотелось преодолевать еще один лестничный пролет после того, как помог Холмсу снести вниз весь наш будущий заклад. Но, конечно же, он был прав. В гостиной было гораздо теплее. Но оказалось, что и здесь есть свои неудобства – ведь если бы я спал наверху, то не проснулся бы от снежков, брошенных в окно – они попросту бы туда не долетели.
Я доковылял до окна и посмотрел на улицу – Бекер-стрит была пустынна, но под окном стоял мальчишка-посыльный, закутанный в шарф по самые уши и стоящий по колено в снегу. Он замахал рукой, и я открыл окно. Я собрался спросить, что заставило его столь яростно бомбардировать наши окна, но мальчик опередил меня:
- Простите меня за снежки, мистер, но звонок не работает, а я заметил в окнах свет. У меня есть послание для миссис Хадсон, живущей по этому адресу. – Он вытащил из кармана какую-то бумагу. – Не могли бы вы попросить ее выйти ко мне?
- Ее здесь нет, - сказал я. – Она в Кройдоне.
- В Кройдоне? – он расстроено посмотрел на меня. – Мне не заплатили за то, чтобы я съездил в Кройдон.
- Подожди, - сказал я мальчику. – Сейчас я выйду.
Я закрыл окно и подошел к камину. Я почувствовал себя последним подлецом, когда взял вазу, что стояла на каминной полке – туда Холмс иногда высыпал содержимое своих карманов. Я вытряс то, что в ней было – стеклянный глаз, сломанное лезвие от складного ножа, какие-то смятые клочки бумаги, а на самом дне оказалась тусклая монета в шесть пенсов. Это как раз то, что было мне нужно.
Внизу было так холодно, что я видел пар от своего дыхания, а перила лестницы были настолько ледяными, что мне пришлось спуститься, не прибегая к их помощи. Я обернул дверную ручку носовым платком, но открыть ее смог лишь приложив силу. И дверной проем, и проволока от звонка были покрыты льдом.
Мальчик ждал меня на ступеньках, обхватив себя руками и отплясывая что-то типа джиги, чтобы хоть как-то защититься от порывов ледяного ветра.
- Входи, - сказал я, не желая, чтобы на ковре миссис Хадсон появилась лужа от подтаявшего снега.
- Спасибо, мистер, - поблагодарил паренек и зашел в дом. Сначала он слегка расслабился, но вскоре вновь обхватил себя за бока.
- Да здесь почти также холодно, как на улице. Разве до этого снегопада к вам не заходил угольщик?
- Не знаю, - уныло ответил я. Зимой в холле никогда не было особенно тепло, но такого холода еще не было. – Надо будет спросить служанку.
- Ее зовут случайно не Полли Хантер?
Меня вдруг охватило какое-то непонятное чувство, от которого веяло почти таким же холодом, как тот, что царил в нашей передней.
- Да, - ответил я и вскоре убедился, что предчувствие меня не обмануло.
------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Холмс нашел меня угольном подвале, где я наполнял наше ведерко для угля; он был все еще закутан в шарф, а его лицо и губы и без того бледные сейчас были совершенно белые от холода. К тому времени я разворошил угли в кухонном очаге, и он был в более-менее сносном состоянии, но духовка оказалась страшно прожорливым зверем и нуждалась в дополнительном питании. Мой компаньон, не говоря ни слова, взял у меня из рук ведерко для угля. Когда мы оказались на кухне я налил Холмсу бренди, и вскоре он настолько оттаял, что спросил меня, сколько мы будем обходиться без услуг Полли.
- Две недели. – Я слишком устал, чтобы гадать, как факт отсутствия в доме Полли навел его на мысль, что она появится весьма не скоро. – Она в карантине вместе со всей своей семьей. Ее младший брат заболел оспой, в его школе эпидемия, а прошлой ночью у него поднялась температура.
Я запекал в духовке картофель. Этим блюдом наравне с жаренной над огнем форелью и исчерпывались мои кулинарные навыки. Попробовав вилкой их готовность, я передал Холмсу его порцию.
- Следует ли нам послать за миссис Тернер? – спросил я, передавая ему соль.
- Мы могли бы это сделать, - ответил он. – Но это сильно ухудшило бы наше и без того шаткое финансовое положение. Вряд ли у меня найдутся лишние десять шиллингов. А лондонские улицы просто ужасны. Лед только слегка припорошен снегом.
- А раз посылать за миссис Хадсон тоже бы не хотелось, то, что же нам остается? Вряд ли мы можем сейчас позволить себе питаться в ресторане.
Холмс встал, и задумчиво проведя рукой по волосам, стал ходить по кухне.
- Это еще не самое худшее, Уотсон. Мы можем есть хлеб с джемом, как уверен, делает сейчас половина Лондона. Но я обещал мальчишкам рождественского гуся, и мне совсем не хотелось бы нарушать данное им слово.
- Сколько их? – спросил я.
- Четверо. Уиггинс, Робинсон, Кларенс и Браун, - Холмс сделал еще один круг по кухне.
- Это же вы им пообещали, - заметил я. – Придется вам запечь гуся и надеяться на лучшее.
- О, нет! – сказал Холмс. – Ведь вы согласились, что нам следует использовать гуся в виде оплаты.
- Тогда я был уверен, что его приготовит Полли, - возразил я.
Какое-то время мы обсуждали создавшееся положение, так и не придя ни к какому соглашению, кроме того, что миссис Хадсон беспокоить не стоит. Наконец Холмс разразился гневной тирадой:
- Это же просто смешно, Уотсон. Мы двое взрослых мужчин, умных и обладающих некоторым опытом. И один из нас, вероятно, сможет зажарить птицу, не прибегая к женской помощи.
При этих словах у меня в голове мелькнула внезапная мысль.
- Женской помощи! – повторил я и прищелкнул пальцами, и тут мы в один голос воскликнули:
- Миссис Битон!
Сверившись с этой замечательной книгой, которая была найдена в буфетной, мы обнаружили, что весь процесс превращения сырого гуся в наш рождественский ужин уместился на одной странице. Мы расхрабрились и завели дискуссию - каждый приводил множество причин, по которым именно его компаньон должен взять на себя приготовление гуся. Наконец мы решили, что до самого Рождества будем по очереди готовить и мыть посуду, и чья стряпня будет наиболее съедобной, тот и будет готовить рождественский ужин, а другой будет чем-то вроде поваренка.
* * *

Возможно, лучше скрыть от посторонних глаз наши первые шаги на этом поприще. Вскоре я убедился, что не так просто даже разбить сырое яйцо, и как продемонстрировал Холмс, существует точное время, отведенное для варки сухого гороха, которое ни в коем случае нельзя сократить, если вы хотите получить съедобное блюдо. Но голод – довольно мощный стимул и, в конце концов, приготовить нормальный суп не так уж и трудно. К вечеру 23-го декабря я смог приготовить пищу, довольно простую, но вполне съедобную, и еда, приготовленная на следующий день Холмсом, была более, чем адекватна.
Наконец, и в это утро на небе появилось солнце, и мы отметили это тем, что завтракали в гостиной. Окна были разнавешены, дабы явить нашему взору синеву зимнего неба. В этот раз была моя очередь убирать со стола и мыть посуду, но сейчас, когда я заканчивал свой завтрак и Холмс налил мне чашку кофе, я решил посидеть здесь, наслаждаясь солнечным светом как можно дольше. Это утро казалось неистощимым источником оптимизма. Тут я сделал глоток кофе и не мог сдержать гримасы отвращения.
- Простите, Уотсон, - сказал Холмс (это был его первый опыт в приготовлении этого напитка) – Но я не нашел, куда вы дели остатки чая.
- Он в жестяной банке, на которой написано «чай», - сообщил я. – Хотя чая там осталось совсем немного. Нам, вероятно, следует поберечь его до рождественского утра.
Лицо моего компаньона слегка вспыхнуло от смущения.
- Боюсь, я использовал его прошлым вечером.
- Что, весь? – воскликнул я в отчаянии. Я только что научился заваривать чай по всем правилам, и вот в доме не было чая!
- Я работал! Мне нужно было чем-то подкрепиться ночью.
Холмс вскочил из-за стола и шагнул к каминной полке, где у него лежали остатки недокуренного с вечера табака. Он пробормотал что-то о «забивании головы всякой ерундой, вроде рецептов миссис Битон» и стал набивать свою утреннюю трубку этими жалкими остатками, а потом рылся в карманах в поисках кисета с табаком. Кисет нашелся, и даже невооруженным глазом было заметно, каким он был тощим. Холмс помахал им, демонстрируя мне свои скудные запасы.
- Полагаю, что вы не сможете одолжить мне немного табака, Уотсон? – спросил он. – Хотя бы немного?
Теперь настал мой черед выйти из-за стола. И я промокал рот салфеткой до тех пор, пока не почувствовал, что могу сохранять спокойный вид. Благодаря покупке, которую я сделал накануне постигшего меня несчастья, табак у меня был, но пока я отнюдь не собирался сообщать об этом Холмсу.
- Я израсходовал свой корабельный, - сказал я, протянув руку к коробке с сигарами, стоявшей на моем столе. ( Это была правда, и я ничем не рисковал, говоря об этом своему наблюдательному компаньону). Но у меня еще есть две сигары. Вам подойдет сигарный табак?
Холмс с сожалением посмотрел на сигару, которую я ему протягивал.
- Нет, нет, дорогой друг, я и помыслить не могу о том, чтобы оставить вас без сигар.
- Мне в любом случае придется обрезать кончик, - заметил я, вытаскивая карманный нож. Холмс принял щепотку табаку с улыбкой.
- Благодарю вас, доктор.
Некоторое время мы сидели и молча курили, пока любопытство не взяло надо мной верх.
- Над чем же вы всю ночь работали, Холмс? К вам приходил клиент?
- А! Вы об этом? – Трудно было сказать наверняка довольным или смущенным выглядел сейчас Холмс. – Я проводил эксперимент.
- Эксперимент?
Я бросил взгляд на сосновый столик, но химические приборы , стоявшие там выглядели совершенно нетронутыми. Причем, на стеклянных ретортах и пробирках можно было заметить довольно изрядный слой сажи.
- Да, - сказал Холмс. – Я думал, что делать с этим гусем. Конечно, нам придется его приготовить.
- Естественно, - согласился я.
- Как-то раз мы с инспектором Грегсоном гнались за одним убийцей и оказались в гостиничной кухне. Кухарка, довольно сообразительная девушка, вылила чуть ли не под ноги этому типу целый чайник горячей воды с добавленным туда парафином. И я вроде припоминаю, что в тот момент она сидела рядом с целой грудой уток и в руках у нее была уже наполовину ощипанная утка. – Холмс сделал паузу, чтобы сделать затяжку из своей трубки. – И когда я ночью штудировал труд миссис Битон, мне пришло в голову, что парафин нужен был девушке для того, чтобы полностью удалить все перья с этих птиц.
- Мне это представляется довольно расточительным способом, - сказал я. – Наверняка, она хотела бы сохранить перья для дальнейшего использования в хозяйстве.
- Нет, если для кухарки скорость приготовления птицы важнее перьев для набивки подушек, - сказал Холмс. – В любом случае, чтобы проверить эту теорию на практике, мне нужно узнать, есть ли у нас парафин и мне нужна небольшая птица.
Мои брови сами собой поднялись вверх. Накануне Холмс в основном читал и бесцельно листал свои альбомы с вырезками, прикованный к дому, так же, как и я. Ни один из нас не осмелился выйти навстречу вьюге далее, чем это было необходимо, чтобы убрать снежные заносы со ступенек перед входом в дом. К вечеру метель утихла, но , когда несколько часов спустя я отправился в свою спальню ,Холмс все еще был окружен газетами и клеем.
- И где посреди ночи вы собирались найти маленькую птичку?
- Под карнизом есть голубиное гнездо, - сказал он. – Это было первое, что пришло мне в голову. Но выход на крышу слишком обледенел, чтобы предпринимать такую вылазку ночью, да и по гнезду оттуда прицелиться было бы несколько не с руки, поэтому я пошел к станции подземки и…
- Вы собирались стрелять по нашей крыше? – воскликнул я, прерывая Холмса.
Он весело рассмеялся.
- Только не из револьвера, уверяю вас. – Он бросился в свою спальню и появился оттуда с рогаткой. – Я подумал, что при выстреле с нашей крыши может сойти целая лавина и потом до самой весны у меня не будет возможности подстрелить какую-нибудь птицу. Как бы то ни было, я решил, что будет легче заглянуть под железнодорожный мост.
- Поэтому вы пошли к станции подземки… - напомнил я.
- … которая оказалась закрыта, поэтому я взобрался на ворота. – Признаваясь в этом, Холмс был доволен, как мальчишка, которому удалось вполне успешно игнорировать установленные правила. – И я пришел домой не с одной, а с двумя птицами. Они будут у нас на ужин, если вы пожелаете их приготовить.
- Вы их не приготовили?
- Я полночи ловил и ощипывал их, - протестующе заявил Холмс. – Теперь ваша очередь. Кроме того, мне нужно сходить в лавку и купить еще парафина. Считайте, что это практика перед запеканием гуся.
- Значит, вы признаете, что не в силах справиться с ролью кухарки? – напуская на себя притворную суровость, спросил я. – Но знаете, поваренку придется чистить овощи да еще и мыть посуду после еды.
- Я подумал, что нам могут помочь мальчишки, - сказал Холмс. – Здесь им было бы гораздо теплее, чем если бы им пришлось искать укромный уголок возле церкви Святого Киприана. И у нас большие запасы овсянки, так что они будут обеспечены завтраком.
Холмс сел в кресло и откинулся назад , вполне довольный собой.
- А что будете делать вы, пока я с помощью мальчиков буду готовить ужин? – спросил я.
- О, я думаю, что вам все-таки понадобится моя помощь, - сказал Холмс беспечно, и изобразил что-то вроде поклона, после чего потянулся за своим альбомом с вырезками. – Но вы явно лучший повар, чем я, и поэтому я готов выполнять ваши распоряжения.
- И когда же на меня снизойдет такое блаженство? – спросил я, ибо случаи, когда Холмс позволял кому-то распоряжаться, можно было пересчитать по пальцам.
- Как только вам потребуется моя помощь, - сказал он, листая страницы своего альбома.
У меня было искушение прямо сейчас прервать его занятия, но потом я подумал, что лучше освежить в памяти инструкции миссис Битон и содержимое нашей кладовой, а уже потом отправить Холмса в бакалейную лавку и в булочную, дабы потратить последние из оставшихся у нас шиллингов. Поэтому я собрал на поднос посуду, оставшуюся после завтрака, и отнес его в кухню, чтобы разработать план действия, пока я буду мыть посуду.
Когда я вновь поднялся наверх с моим тщательно продуманным списком, то обнаружил Холмса спящим в кресле; голова его была откинута назад, а рот слегка приоткрыт. Надо отдать ему должное, когда я начал четким голосом отдавать команды , подобно сержанту, поучающему новобранцев, он вскочил на ноги, но тут явно сказалось то, что он мало спал минувшей ночью, потому что моему компаньону потребовалось добрых тридцать секунд, чтобы замереть по стойке «смирно» и отдать мне честь.
- Есть, капитан!
Я вручил ему свой список.
- Вот мой приказ, рядовой Холмс! – сказал я, стараясь играть свою роль так хорошо, как только мог, изо всех сил сдерживая улыбку. Холмс был не единственным человеком, кто мог сочетать различные метафоры. – А когда вы вернетесь, будете драить палубу.
Он вновь отдал мне честь, а затем бросил взгляд на мой список и его веселость несколько поубавилась.
- Что, без пудинга?
- Думаю, мы не можем себе это позволить, - ответил я. – Я даже не уверен в том, что вы можете купить все продукты из этого списка. Начинайте с самого начала и идите вниз по списку, а когда у вас закончатся деньги, остановитесь.
- Хлеб, лук, шалфей… вижу, что устриц здесь тоже нет.
- У нас нет ни лимонной цедры, ни щепотки мускатного ореха, чтобы приготовить их по тому рецепту.
Ни один Холмс сожалел о том, что мы не могли опробовать рецепт миссис Битон «пряных фаршированных устриц». Я собирался вскоре обратить внимание миссис Хадсон на страницу с этим рецептом, и на множество других весьма заманчивых рецептов.
- Масло. Только полфунта?
- Этого будет достаточно, если мы будем бережливы.
- Яблоки, картофель. Это будет настоящий пир, доктор, если вы намерены подать на стол гуся с картофельным пюре и яблочным соусом. Четверть фунта коринки и четыре апельсина? - Прочитав последние два пункта моего списка Холмс нахмурил брови. - Апельсины для мальчиков, да. На Рождество дети должны угощаться апельсинами. Но коринка? - он вопросительно посмотрел на меня.
- Чтобы что-то поджечь вместо рождественского пудинга, - сказал я. - У меня еще осталась четверть пинты бренди и мы могли бы сыграть в Львиный зев.
Кивнув мне, Холмс засунул мой список в карман.
- Это было бы интересно, - сказал он. - Я никогда в это не играл и полагаю, что эти мальчики тоже.
Настал мой черед удивляться. В нашей семье во время рождественских праздников мы традиционно играли в Львиный зев, и вкус горячих ягод, обрызганных бренди,, наряду с радостной уверенностью, что кому-то удастся выхватить угощение из огня, не обжигая пальцев, был для меня такой же частью Рождества, как плющ и омела. Но плюща и омелы у нас не было. Наша каминная полка была совсем пустой. Я решил, было, попросить Холмса найти какую-нибудь растительность для украшения нашего жилища, но тут же отказался от этой идеи. Я придумал кое-что получше.
- Возможно, я сделаю небольшой круг по парку, - сказал я Холмсу, когда он потянулся за шляпой, - хочу насладиться солнечными лучами, пока это возможно.
- Только поосторожнее, - бросил Холмс в своей обычной властной манере, а затем остановился на пороге, чтобы откланяться.- В этом случае, сэр, будьте осторожнее, - повторил он. Насмешливо приподнятая бровь сводила на нет всю его почтительность. - И если вы не желаете, чтобы вас застали на месте преступления, то я бы не советовал вам срезать ветки с кедров, что растут на самом виду!


В день Рождества я поднялся весьма неохотно, ибо из-за неуверенности и сомнений заснул лишь, когда уже было далеко за полночь. Холмс накануне вернулся домой гораздо позже, чем я того ожидал, и в результате моих неоднократных попыток подогреть его ужин, его голубь стал совсем несъедобным. Моя птица была несъедобной из-за того, что я не смог распознать и выбросить желчный пузырь этой несчастной птицы перед тем, как делать подливку из ее потрошков. В этом «миссис Битон» меня подвела, так как в ее рецепте было сказало просто «выпотрошить» птиц, а я не придал должного внимания тому, какие органы птиц могли бы подойти для этой подливы, а какие – нет. Когда я буду иметь дело с гусем, придется уделить этому большее внимание или отказаться от подливы.
Спустившись в гостиную, я увидел, что Холмс стоит на коленях перед камином, пытаясь раздуть угли. Накануне он согласился подать наш рождественский завтрак, ибо при нынешних обстоятельствах мы собирались есть только хлеб с джемом, и я видел, что завтрак уже ждал нас на столе.
Я быстро вытащил из кармана халата рождественский подарок для Холмса, и пока он еще был занят, поставил его возле его тарелки.
- Доброе утро, Холмс, - сказал я. – Счастливого вам Рождества.
- И вам счастливого Рождества, Уотсон, - сказал Холмс , поднимаясь и отряхивая руки об свои брюки. Он был далек от того, чтобы надеть «блестящий камзол», как поется в старинных песнях; Холмс надел костюм, который использовал для маскировки, когда желал походить на человека с дурной репутацией.
- Вы рано сегодня поднялись, - и он указал на окно, за которым еще только забрезжил сероватый рассвет.
- А вы еще раньше, - заметил я, выдвигая из-за стола свой стул. Я тут же увидел на нем сверток в коричневой бумаге, перевязанный синей лентой. – Что это?
- Плоды моих вчерашних трудов, - сказал Холмс. – И мальчиков. Вам нужно будет поблагодарить их. Они поют лучше меня.
Он подошел к столу и взял в руки мой подарок.
Трудно сказать, кто из нас развернул свой подарок первым, ибо мой крик «Чай!» прозвучал одновременно с возгласом Холмса «Табак!». Мы совершенно забыли поблагодарить друг друга, но чуть позже поделились друг с другом своими подарками.


К девяти часам мы были на кухне. Холмс занимался своими приготовлениями к ощипыванию гуся, а я украшал комнату похищенными мной зелеными хвойными ветками, когда в дверь позвонили. Я пошел открыть и обнаружил на пороге шестерых мальчишек из «Нерегулярного отряда с Бейкер-стирт», которые хором грянули «Слушайте, ангелы-вестники поют»* как раз в ту минуту, когда я открыл дверь. Холмс тоже подошел и слушал, стоя у меня за спиной. Когда мальчики закончили эту песню, они затянули «Остролист и плющ»**, а Уиггинс вытащил из-за спины ветку остролиста без ягод, и когда они допели, вручил ее мне.
- Вот, доктор. Мистер Холмс сказал, что в этом году у вас нет остролиста, вот мы вам ее и принесли. А еще нас интересует, могли бы мы позделиться обедом с Джимми и Билли, хоть они и не помогали нам, потому что разметали снег, а мы бы были не против поделиться с ними, если вы позволите.
Я посмотрел на Холмса, но он лишь слегка покачал головой, в знак того, что не несет никакой ответственности за ту просьбу мальчиков.
- Вы тут главный, дорогой друг, - проговорил он. – Вам и решать.
Я посмотрел на юного Смита и на Джонса, который был еще младше, и знал, что не смогу быть настолько жестокосердным, чтобы отказать им.
- Очень хорошо, мальчики, - сказал я, но затем, прежде чем начнется общее ликование, строго поднял палец и сказал. – Но только с одним условием. Все вы, абсолютно все, должны вымыться.
То, что мальчуганы стали совещаться прежде, чем согласились смыть свою грязь, которую считали чем-то вроде защиты, говорит о тех условиях, в которых живут бедняки. И процесс приготовления рождественского обеда, несомненно, несколько осложнился из-за этих шести мальчуганов, носящихся по кухне в рубашках Холмса, в то время как их собственная одежда висела на веревках, которые мы тут же натянули здесь для просушки. (Чего бы стоило мытье этих мальчиков, если бы мы не выстирали их одежду). Но когда столько помощников, то работа кажется легкой, и все они внесли свой вклад, как только мы покончили со стиркой. А работы было много, начиная с того, что надо было не только ощипать гуся, но и убрать потом все перья, или , к примеру, убрать куда-нибудь подальше все принадлежности для умывания перед тем, как начинать мыть и чистить овощи.
Холмс, верный нашему уговору, в основном выполнял мои указания, но ему легче было бы взлететь к потолку, чем удержаться от того, чтобы оказаться в центре внимания, демонстрируя свой метод удаления перьев при помощи парафина. Я был заинтересован так же, как и мальчики, и все мы зааплодировали, когда весь парафин треснул ,охлажденный погружением в таз с холодной водой , и перед нами предстал гусь, начисто лишенный перьев.
Затем я начал разделывать и потрошить гуся и настал мой черед быть центром общего внимания. Кое-кто из мальчиков , к моему удивлению, прекрасно разбирался в этих потрохах, выполняя такую работу в каких-нибудь благотворительных мероприятиях или в работных домах, и я велел им вычистить тушку, а сам называл для всех остальных ,как называются какие органы. На этот раз я удостоверился в том, что извлек желчный пузырь, но мне пришлось дать попробовать его кусочек юному Робинсону, который был сперва против такой расточительности.
Холмс тем временем, сверяясь с рецептурой миссис Битон, приготовил фарш. Он вслух читал указания о том, как рассечь грудную клетку птицы и набивать ее фаршем, а я действовал под его диктовку и вскоре наш гусь был уже готов к запеканию. Когда я поставил его в духовку, мальчики повеселели, да я и сам слегка приободрился.
Конечно, это был еще не конец моей работы, так как мне надо было приготовить еще подливку, яблочный соус и картофель, но сейчас к моим услугам были наши мальчуганы. Я дал им небольшие поручения – чистить и резать овощи, и попросил Холмса придумать , как можно занять их руки и умы, когда эта работа будет выполнена. Он принес нитки с иголками, чтобы зашить самые большие прорехи в одежде мальчишек. И к тому времени, когда я поставил на плиту последнюю кастрюлю, они были вполне заняты для того, чтобы галдеть. Юный Кларенс, обычно самый тихий из всех , оказался половчее других в качестве швеи, и когда я сел, чтобы выпить честно заработанную чашку чая, он запел «Я видел, как три корабля»***, и все мы подхватили и подпевали ему.
Как бы там ни прибеднялся Холмс, у него был прекрасный тенор, который прекрасно сочетался с высокими мальчишескими голосами. Мой собственный баритон был довольно хриплым. Я не пел рождественских песен с тех пор, как вернулся из Афганистана, я вообще не пел после битвы при Майванде и сейчас, когда мы пели одну песню за другой, старался, чтобы мой голос звучал не слишком громко. И так продолжалось пока мы не дошли до песни «Мы, три короля» , когда я пел один ****. Уиггинс спел о золотой короне, а Холмс о ладане, и мне осталось спеть о мирте, и хотя я без ошибки пропел все слова, мной овладели воспоминания, которые, мне кажется, были совсем не к месту на праздновании Рождества. И как только песня закончилась, я извинился и пошел помешать подливу и перевернуть гуся.
В подливу потребовалось еще долить воды, так же, как и в яблочный соус, а картофель был уже достаточно мягкий для того, чтобы сделать из него пюре. Но, когда я открыл духовку, то понял, что сковорода, которую я выбрал, оказалась слишком маленькой для того количества жира, который вытек из гуся. Я обернул руки полотенцем и стал вытаскивать ее, крикнув Холмсу, чтобы он достал другую сковороду.
Я недооценил неугомонность наших мальчишек, ибо трое из них вскочили со своих мест, вызвавшись вместо Холмса принести мне сковороду. Робинсон, оставшийся сидеть один на краю скамейки, каким-то образом перевесил и скамейка опрокинулась. Вскрикнув, он упал, покатившись мне под ноги. Я пытался не пролить на него горячий жир, но он перелился через мою руку на Робинсона и на самую середину пола. Другие мальчики, которые все еще были босиком, вскочили на стол, чтоб не обжечься, и перевернули бы и его, если бы с противоположной стороны Холмс не навалился на стол, чтобы уравновесить его. Его отброшенный в сторону стул упал, задев ведро, стоявшее поблизости, из которого высыпалась большая часть гусиных перьев, усеяв покрытый жиром пол.
Наверное, четверть жира все еще осталась в сковороде, и я поспешно поставил ее на плиту, чтобы снять с руки полотенце , пропитанное горячим жиром. Робинсон визжал, словно заколотый поросенок, поэтому я схватил его и потащил к раковине, где мы с ним опустили руки в холодную воду. Одновременно я крикнул всем остальным, чтобы они перестали шуметь и сели, и сделал это в таких выражениях, что до сих пор краснею, вспоминая об этом. Прямо в середине моей обличительной речи дверь открылась и на пороге появилась миссис Хадсон в пальто и шляпе, держа в руках упакованный рождественский пудинг.
Думаю, если бы мальчишки были одеты, они бы убежали. Я убежал бы и сам, если бы не был таким мокрым. Робинсон, корчившийся от боли в обожженном плече, все еще постанывал, но все остальные умолкли и застыли на месте, когда миссис Хадсон прошла вперед.
- Доктор, - сказала она, остановившись возле лужи жира. – Этот мальчик сильно пострадал?
- Нет, - сказал я, ибо не видел на его плече никаких вздувшихся волдырей. – С ним все будет в порядке.
- Хорошо. – Она обратила свой царственный взгляд к Холмсу. – А где Полли? – Если бы она кричала, то произвела бы не столь пугающее впечатление.
Холмс уже овладел собой и отвечал с такой самоуверенностью, словно не загораживал сейчас собой двоих мальчишек.
- В карантине. У ее брата оспа.
- Понятно. И давно?
Этот вопрос был обращен уже ко мне, а у меня не хватило силы духа ответить на него столь же безразлично.
- С того вечера, когда вы уехали, - сказал я. И зная, что если развивать эту мысль дальше, то последствия могут быть весьма гибельны, продолжал. – Мы думали, что лучше не беспокоить вас такими известиями.
- В конце концов, - бросился тут в бой Холмс, - мы два взрослых человека, вполне дееспособных.
Миссис Хадсон медленно перевела взгляд на висящую выстиранную одежду, а потом опустила его на жир с перьями на полу.
- И у нас была «Миссис Битон», - сказал я, указывая на книгу, и только тогда понял, что когда Холмс старался занять мальчиков, он был слишком занят, чтобы заглядывать в книгу и вовремя говорить мне, что делать дальше.
- Весьма полезная книга, - осторожно передвигаясь по кухне, Холмс подошел к духовке, и, открыв дверцу, продемонстрировал находившуюся внутри птицу. – И, как видите, наш гусь почти пропекся.
- Нет, мистер Холмс, - сказала миссис Хадсон, делая Брауну знак принести ей стул. Она села и начала вытаскивать булавки из своей шляпы. – Уж поверьте мне, ваш гусь пропекся полностью. Но так как я приехала, чтобы угостить вас пудингом, я позабочусь о том, чтобы вы все-таки смогли отведать и гуся.

*Слушайте, ангелы-вестники поют текст и перевод
www.amalgama-lab.com/songs/f/frank_sinatra/hark...
послушать песню здесь
music.yandex.ru/album/4145637/track/5594857

** Остролист и плющ текст песни здесь, перевод везде совершенно неадекватный
albumizer.ru/lyrics-baz-luhrman-the-holly-and-t...
Послушать здесь patefon.net/ivy-and-the-holly?nr=1

*** "Я видел, как три корабля" текст и перевод здесь
teksty-pesenok.ru/sting/tekst-pesni-i-saw-three...
Слушать здесь
zvooq.online/tracks/i-saw-three-ships?nr=1

****www.amalgama-lab.com/songs/7/78violet/we_three_... Песня "Мы,три короля" с переводом
слушать здесь
music.yandex.ru/album/4730543/track/37359431?fr...

@темы: Шерлок Холмс, перевод, фанфик

18:28 

Лиха беда - начало...

Очень бездарная суббота. Встала настолько поздно, что просто стыдно. Сказывается недосып, а ведь только из отпуска. И ничего путного пока не сделала.
Но чтоб как-то оправдать решила для начала выложить маленькое предисловие книги, рабочее название которой "Священные улики (ключи к разгадке) Евангелие от Шерлока Холмса" Автор Стивен Кендрик

Буду выкладывать понемногу, тем более, что язык тоже не совсем простой, а я отнюдь не богослов))

Введение

Божественные отпечатки

«Мы тянемся к чему-то. Мы что-то хватаем. А что остается у нас в руках под конец? Тень»
«Вы видите, но вы не наблюдаете»
«Моя профессия – знать то, чего не знают другие.»

Эти загадочные фразы легко могли бы исходить из уст какого-нибудь экзальтированного духовного наставника – их мог сообщить какой-нибудь восточный гуру, или, может быть, мистический священник, но определенно это был мудрец, пытающийся заставить своих слушателей избавиться от своего обычного восприятия действительности. Это высказывания того, кто приглашает вас к познанию духовных тайн.
Хотя вообще-то, это слова мистера Шерлока Холмса, первого в мире и самого известного частного детектива-консультанта, проживающего по адресу : Лондон, Бейкер-стрит, 221-б.
Да он неизвестный никому мудрец-теолог, этот лишенный эмоций логик!
Даже доктор Уотсон, достойный доверия друг сыщика, признавал, что Холмс был совершенно лишен каких бы то ни было чувств. Особенно, мысли о любви были «были ненавистны его холодному, точному, но удивительно уравновешенному уму. По-моему, он был самой совершенной мыслящей и наблюдающей машиной, какую когда-либо видел мир…»
Однако, все не совсем так, каким кажется на первый взгляд. Как и положено, когда речь идет о настоящей тайне. Как говорит Холмс : «Это дело темное».
Правда, Холмс показан, как совершенный скептик, которого нисколько не привлекают чары мистики; на протяжении четырех повестей и пятидесяти шести рассказов нигде нет указаний, что они с Уотсоном посещали церковную службу или демонстрировали хотя бы малейший интерес к религиозным организациям; а в заключении «Горбуна» Холмс даже признается, что «изрядно подзабыл Библию».(Тем не менее, то что он вспомнил о любовной тайне в истории Давида и Вирсавии в «первой или второй книге Царств» помогает ему раскрыть дело).
Несмотря на все это, перед нами духовной наставник, причем чрезвычайно мудрый. Помимо этого, в этих популярных таинственных историях, множество нитей к разгадке гораздо более важной тайны, общей тайны для всех нас. Как сказал Альберт Швейцер: « Как бы глубоко не проникли мы в суть вещей, мы всегда находим тайну. Жизнь и все, что ей сопутствует, непостижимо…»
На первый взгляд кажется невероятным, чтобы рассказы о Шерлоке Холмсе могли привести нас к неким несказанным тайнам этой жизни. Однако, я открыл в них интригующий путь к пониманию совершенно удивительной идеи: эти детективные рассказы можно рассматривать как искусно завуалированные притчи религиозного толка. В конце концов, если известный нам сыщик может раскрыть самые темные и надежно охраняемые тайны , таящиеся в самой глубине человеческого сердца, то возможно в этом таится проявление непостижимой воли Бога. Возможно, наконец, что это две стороны одной и той же загадки.

@темы: перевод, Священные улики

22:10 

Детство Шерлока Холмса Глава 25

Отъезды мистера Холмса

В августе, после поездки по делам в Хаддерсфилд, мистер Холмс стал выезжать из дома гораздо чаще; не знаю точно, куда он ездил и что там делал. Был ли он тогда тайным агентом? Судя по довольно нестабильному состоянию его ума, теперь мне это кажется весьма сомнительным, когда я думаю об этом без давления щеголеватых джентльменов с фальшивыми правительственными документами.
Начиная с августа и до конца года, мистер Холмс отсутствовал в Хиллкрофт Хаусе столько же времени, сколько до этого не покидал его. И заметьте, мальчику было от этого ничуть не легче, хотя он слышал от отца лишь грубости да приказания. Когда мистер Холмс уехал, мастер Шерлок один из всей семьи остался в Хиллкрофт Хаусе, и это действовало на него довольно угнетающе.
Во время отъездов мистера Холмса поместьем управлял я, и тут мне добрую службу сослужило то время, когда я присматривал за работой мистера Гоффа, благодаря этому у меня появилось понимание того, каким образом должно все происходить, в поместье и на фермах. Могу с гордостью сказать, что моя работа в этом качестве была усердной и плодотворной.
Уверен, что во время своих многочисленных поездок мистер Холмс частенько выпивал, ибо домой он очень часто возвращался пьяным, и об этом же говорила его внешность и состояние одежды и прочих вещей в его багаже. В его карманах я находил много железнодорожных билетов из Хаддерсфилда и Йорка, один из Уитби и несколько билетов на обратный поезд из Лондона. Он никогда не говорил об этих поездках, и никто никогда его о них не расспрашивал. Мы понятия не имели, где он жил и что делал, хотя несколько раз он упоминал об игорных домах, но в основном молчал.
Много он ездил и по окрестностям, несомненно , лишь для того, чтобы уехать из дома. Я узнал от управляющего гостиницей в Аскригге, что когда он уезжал верхом, то приезжал туда и часами сидел в пабе и пил там один или в какой-нибудь компании, а порой играл в дартс. Местные жители испытывали при этом некоторую неловкость, ибо они не привыкли к обществу людей из высшего сословия, но с этим никто из ничего не мог поделать. Даже отец Меткалф не мог убедить мистера Холмса вести себя как полагается джентльмену, и тот больше не принимал у себя этого доброго человека.
Мастер Майкрофт был верен своему слову и еженедельно писал брату, давая ему знать, где находится. Мастер Шерлок мог отвечать на эту корреспонденцию только пару раз в месяц. Писать письма брату, по которому он очень скучал, было болезненно для мальчика, хотя он и писал коротенькие послания, в которых сообщал, какие проводил эксперименты, что изучал, какие читал книги и какие пьесы играл на скрипке. Возможно, это звучит очень сухо, но это была именно та информация, которую желал получить мастер Майкрофт.
В сентябре мастер Майкрофт написал брату, обеспокоенный тем, что при всех его успехах в учебе, он почти не практиковался в наблюдательности, даром которой они оба были столь щедро одарены. Он просил брата вновь выходить из дома и бродить по окрестным селениям, наблюдая за торговцами и теми, кто просто встретится ему по пути. Он также советовал мастеру Шерлоку изучать книги, в которых было подробное описание военных, лавочников, людей различных профессий, различных национальностей, жителей не только Англии, но и Шотландии, Уэльса, стран Европы, а также Индии, Африки и Америки. Он писал брату, чтобы тот попросил мистера Хэтуэя или меня перемещать в его комнате какие-нибудь предметы, чтобы оттачивать его наблюдательность, и он как можно быстрее научился бы замечать все перемены.
Предложения старшего брата не вызвали возражений мальчика. Мистер Хэтуэй переставил все химикалии на столе в кабинете; а я поменял местами все книги на полках, слегка передвинул мебель – немного, всего на несколько дюймов - и переложил кое-что из его вещей. Миссис Бёрчел надела кольцо, которое она носила, на другой палец и в этом духе действовали и все остальные. Было довольно занятно участвовать во всех этих тайных, но слегка шутливых попытках найти уязвимое место в умении мастера Шерлока быстро замечать все перемены, хотя это было весьма трудно при его замечательных способностях. К нам присоединилась даже миссис Уинтерс, которая как-то раз не перекрестилась в присутствии мальчика; но так как он автоматически сам поднял руку, чтобы в ответ осенить себя крестным знамением, то тут же понял, что она сама этого не сделала.
- Браво, миссис Уинтерс, - сказал он.
Хотя мастер Шерлок вполне был доволен своим маленьким миром, состоявшим из нескольких комнат, он стал покидать Хиллкрофт Хаус, отправляясь в деревню, часто верхом в сопровождении мистера Хэтуэя, который был прекрасным наездником. Сперва он ездил на фермы , вновь изучая пастухов, фермеров, их жен и детей. Затем он съездил в Аскригг и Эйсгарт, старательно избегая Карперби и своих старых друзей, хотя слегка поправившись, мастер Шерлок попросил меня вновь каждую неделю посылать Коттерам еду из буфетной. Он не каждый день позволял себе совершать прогулки, ибо и дома у него было достаточно занятий, но все же несколько раз в неделю совершал эти вылазки, как советовал ему брат. Как-то раз он отправился к Эйсгартским водопадам, взяв с собой мистера Хэтуэя, который после сообщил мне, что мальчик много времени провел там в молчаливом раздумье.
Вот таким образом и проходило время в Хиллкрофт Хаусе, мальчику исполнялось десять лет, отец его куда-то уехал. Днем 6-го января Уильям Грант, сын кузнеца из Карперби, принес в Хиллкрофт Хаус записку следующего содержания:
« Отец дома? М.Х.»
В ответ я написал:
«Нет. В отъезде. П.Б.»
И дрожащими руками вручил ее ожидающему посыльному.
Я взволновано расхаживал по нижнему этажу, то и дело посматривая на окно, не появится ли мастер Майкрофт, почти столь же обеспокоенно, как год назад ожидал появления его младшего брата. Только теперь я желал, чтобы время неслось вперед подобно летящей птице, а оно ползло, как улитка. Наконец, я увидел, как мастер Майкрофт спускается с тележки кузнеца. Сердце у меня радостно забилось и бросившись к парадной двери я ввел его в дом.
- Слава Богу, мастер Майкрофт! Как же я рад вас видеть. А уж как будет рад мастер Шерлок и описать нельзя. Как же вы узнали, что мистера Холмса не будет дома?
Я был взволнован, увидев мастера Майкрофта, и сохранять чопорный вид мне было очень трудно; я переминался с ноги на ногу и слегка размахивал руками, ожидая, когда он отдаст мне свое пальто. Наконец, мальчик, держа в одной руке несколько свертков, передал мне свое промокшее от снега пальто.
- Я ничего не знал, Брюстер. Я просто надеялся и предположил, что на этот раз вполне возможно, что он уедет.
- Я попрошу миссис Уинтерс приготовить вам чай.
- Спасибо. Где мой брат?
В этот момент сверху донеслись резкие скрипичные звуки. Мы с мастером Майкрофтом переглянулись и я виновато улыбнулся.
- Ну, конечно, - сказал он. – Брюстер, а торт испекли?
- Конечно, сэр, - ответил я, немного задетый этим вопросом.
- Прости меня, Брюстер. Конечно же, испекли, - и мы одновременно сморщились, когда особенно резкий звук полоснул по нашим нервам.
- Либо я положу этому конец, либо убегу назад, в кузницу, - сказал мастер Майкрофт и стал подниматься вверх по лестнице.
- Позволю себе напомнить, сэр, что это была ваша идея насчет скрипки, - сказал я вслед ему.
- Даже гений не застрахован от ошибок, Брюстер. Думаю, теперь ты уже в этом убедился, - ответил он, не оборачиваясь.
Несмотря на то, что мне очень бы хотелось увидеть, какой будет реакция мастера Шерлока на внезапное появление его брата, я чувствовал, что мой долг – сообщить остальным слугам о прибытии мастера Майкрофта и отнести его вещи в его комнату. И было уговорено, что первый, кто заметит, что возвращается мистер Холмс, немедленно оповестит об этом всех в доме. Затем я пошел наверх, узнать, как там мальчики и отнести чай мастеру Майкрофту.
Они сидели у окна в спальне мастера Шерлока, младший брат улыбался старшему с таким сияющим видом, что напоминал маленькое солнышко. Он держал в руках три подарка, обернутых в голубую бумагу и перевязанных золотой лентой. Что же касается мастера Майкрофта, то он вел себя так, словно никогда и не уезжал из дома. Он расставлял фигуры на шахматной доске.
- Шерлок, ты собираешься сидеть так несколько часов, обхватив свои подарки с этой глуповатой улыбкой? Или ты откроешь их, наконец, и отложишь в сторону, чтобы я смог узнать, насколько ты искусен в шахматах?
Он говорил небрежно, но в мягкости его тона явно ощущалась его привязанность к брату. И если не думать об одинаково пронизывающем взгляде их серых глаз, меня вновь поразило такое явное физическое различие между братьями – старший был ростом чуть более шести футов и вероятно тринадцати стоунов веса, а младший лишь пять футов ростом и едва ли его вес достиг семи стоунов.
- Очень хорошо, Майкрофт, - сказал мастер Шерлок, все еще изумленный появлением брата. Он открыл первый подарок – там было несколько книг – как легко можно было догадаться, там был новый сборник ребусов, книга, в которой подробно описывались самые ужасные и поразительные преступления, совершенные в Европе с начала этого века, и еще новое издание пьес Шекспира. Во второй коробке находились химикалии, о которых мастер Шерлок написал брату, говоря, что они с мистером Хэтуэем нигде не могут их достать. В третьей находилась настоящая, не детская, скрипка и смычок.
При виде этих сокровищ мальчик вспыхнул от удовольствия, но его волнение не проявилось ни в восторженных восклицаниях, ни в слезах радости. С того дня, как его брат был изгнан из дома, он не позволял себе ничего подобного.
- Спасибо, Майкрофт. Поверь, я очень благодарен тебе. – Он поднял скрипку и погладил ее полированную поверхность. – Она прекрасна.
Его брат стал вдруг проверять, насколько правильно стоят на шахматной доске фигуры.
- Что ж, на здоровье. И постарайся играть на ней музыку получше той, которой встретил меня здесь сегодня, хорошо? Ну , а теперь твой ход, Шерлок, ты играешь белыми. Надеюсь, ты читал о том, как можно эффектно начать партию.
Мастер Шерлок проиграл эту партию очень быстро, он смотрел на брата столь же часто, как и на фигуры на доске. Мастер Майкрофт был весьма недоволен тем, что его брат был так рассеян.
- Попытайся сконцентрироваться, Шерлок, - наставлял он брата . – Не для того я проделал этот путь, чтобы наблюдать, какое постыдное поражение ты терпишь в такой пустяковой партии. Ведь ты же должен был видеть, что моя пешка угрожает твоему коню, - и он начал расставлять фигуры для следующей партии.
Его младший брат не мог сдержать улыбку даже после этого строгого выговора.
- Прости, Майкрофт. Я буду стараться.
- Не стараться, Шерлок. Ты должен полностью отдаться игре. Наблюдай за моими действиями и делай выводы о моих намерениях. Разглядывание пробивающихся у меня усов отнюдь не даст тебе полного понимания тонкостей моей стратегии.
- Угу, - сказал мальчик, находясь все в том же состоянии оцепенения.
Тут мастер Майкрофт поднял голову и увидел, что лицо его брата так и лучится ничем не прикрытым восхищением и любовью. Он продолжил, молча, расставлять фигуры.
- Ладно, - сказал старший брат, когда доска была готова для новой игры, - пока достаточно шахмат. Пока еще светло и не очень много снега, может, будет лучше провести время на свежем воздухе, наслаждаясь этим зимним днем. Ты готов к прогулке, Шерлок?
Мальчик нетерпеливо кивнул.
Старший брат встал, следом за ним вскочил и мастер Шерлок.
- Что ж, тогда пойдем.
Целый час они прогуливались, беседуя о чем-то, и когда вернулись, мастер Шерлок все еще улыбался.
Эта улыбка не сходила с его лица все эти три дня, которые его брат провел в Хиллкрофт Хаусе. Но с каждым днем мы все больше и больше опасались, что приедет мистер Холмс.
- Шерлок, я уже достаточно испытывал судьбу, - сказал брату мастер Майкрофт вечером накануне своего отъезда. – Если отец вернется и обнаружит меня здесь, боюсь, всех нас постигнут крайне тяжелые последствия.
- Я буду скучать по тебе, Майкрофт, - сказал мальчик.
- Мы снова будем переписываться. Я вполне доволен твоими успехами и тем, что ты понял, что твой ум обладает способностью преодолеть твою меланхолию. Я постараюсь тайком приехать домой после окончания учебного года.
До этого еще было далеко, но других встреч, увы, не предвиделось. Мастер Шерлок обнял брата. На следующее утро мастер Майкрофт уехал.
Мистер Холмс приехал через неделю. Мастер Шерлок встречал его у входа, так он распорядился, не знаю уж, по какой причине. Он не был пьян, но его раздражительность и неряшливый вид ясно указывали на то, как он проводил свои дни.
- Добрый день, отец, - сказал мальчик. – Рад, что ты снова дома.
Мистер Холмс ничего не сказал сыну, он снял шляпу, пальто и перчатки и пошел по коридору к своему кабинету. Остановившись на полдороге, он повернулся к сыну, который все еще стоял в передней.
- Какой сегодня день? – спросил он.
- Тринадцатое января, отец. Четверг, - ответил мальчик.
Лицо его отца выражало крайнее смятение. Потом его черты приняли осмысленное выражение.
- Твой день рождения, - хрипло сказал он.
Мастер Шерлок молчал. Тогда заговорил я.
-Да, он был на прошлой неделе, сэр. Мастеру Шерлоку исполнилось десять.
Несколько мгновений мистер Холмс стоял, застыв на месте, он прищурился, точно что-то обдумывая; мастер Шерлок изучал пол у себя под ногами. Потом мистер Холмс стал хлопать себя по карманам, пока не нащупал что-то в кармане сюртука.
- Подойди сюда, Шерлок, - сказал он.
Мастер Шерлок прошел через холл и предстал перед отцом.
- Вот, держи, - сказал мистер Холмс, вручая ему что-то. Затем он повернулся и пошел в свой кабинет. – Брюстер, сегодня я буду есть у себя в кабинете.
Мастер Шерлок вернулся к нам с мистером Хэтуэем, держа в руках прекрасный перочинный нож.
- Прекрасный нож, М.Ш., - сказал мистер Хэтуэй.
Я согласился с ним.
Мальчик открыл и закрыл нож, потом сунул его в карман.
- Мистер Хэтуэй, что скажете о партии в шахматы?
- С удовольствием, - ответил тот.
После шахмат были химические опыты, игра на скрипке, домашние задания по математике и немецкому языку, а после этого мастер Шерлок всю ночь просидел над книгой ребусов, которую подарил ему брат.


Прошло еще два года. Мастер Шерлок продолжал заниматься, его способности еще более возросли, особенно в том, что касалось химического анализа. Теперь, когда он играл уже на настоящей скрипке, он всерьез заинтересовался и этим искусством, в той же мере, что и химией. Он выписывал книги, которые рекомендовала ему миссис Уиллоби – все они были на французском языке – о методе скрипичной игры Джиминиани, Моцарта, «Искусство скрипки» Локателли, «Методика игры на скрипке» , выпущенная французской консерваторией. Он с жадностью читал жизнеописания известных скрипачей, особенно Тартини, Локателли, Нардини и Паганини и любил читать о Луи-Габриэле Гиймене не ради его искусства, а потому что этот человек обладал поразительной решимостью , совершая самоубийство, нанеся себе четырнадцать колотых ран.
- Я бы подумал, что двух-трех ударов было бы достаточно, чтобы достигнуть нужного результата и подстраховаться на случай потери сознания от шока или потери крови. Конечно, если только этот человек не пользовался слишком маленьким ножом или не умел попасть в нужное место и большинство ударов только слегка задели плоть, - сказал мастер Шерлок мне и мистеру Хэтуэю, рассказав нам о печальной кончине этого музыканта.
- Или, - вставил мистер Хэтуэй, вынимая изо рта трубку, - возможно, он ужасно ненавидел свою жену за ее бесконечные придирки и брюзжание и хотел назло ей устроить напоследок такое месиво.
- А может , он вовсе не плохо прицеливался, просто он уже был стар, - продолжал мальчик, - и должен был тринадцать раз нанести удар по голени, чтобы понять, что , если он хочет свести счеты с жизнью, то должен попасть в жизненно важные органы.
- Хорошо, что у него не было огнестрельного оружия. Учитывая , с какой горячностью он подошел к делу, можно предположить, что после такого количества выстрелов, куски его плоти могло разнести по всему дому, - добавил мистер Хэтуэй.
- Или же возможно, - продолжал мальчик, широко распахнув глаза, блеск которых был сейчас сродни маниакальному, - возможно, он был убит, и это была лишь видимость самоубийства. А убийце удалось скрыться. Он придал делу своих рук такой вид, чтобы это было похоже на какое-то абсурдное самоубийство; великолепная идея.
Пару минут у него был какой-то остановившийся, невидящий взгляд, а я лишь надеялся, что ему в голову не придут какие-нибудь идеи, которые мальчик захотел бы испробовать на других. Судя по озабоченному выражению лица мистера Хэтуэя, его беспокоило то же самое.
Но в основном мастер Шерлок любил музыкантов исключительно ради их музыки. Он мечтал послушать самых лучших музыкантов нашего времени. Мальчик ежедневно практиковался в игре на скрипке от получаса до двух часов, в зависимости от настроения. Он любил сонаты Баха, «Крейцерову сонату» Бетховена, этюды Гавинье, концерты Виотти и свои собственные попытки построения музыкальных конструкций. Он делал успехи в своей скрипичной игре и независимо от того, знал он это или нет, но аккорды и звуки , извлекаемые мальчиком из инструмента , всегда точно соответствовали его настроению. И хотя в химии мастер Шерлок добился гораздо больших успехов, вскоре все в доме уже гораздо в меньшей степени хотели бы бросить его скрипку в огонь, и все мы готовы были оставить свои дела и слушать эти постоянно меняющиеся звуки скрипки, ибо они были искренними и шли от самого сердца исполнителя.
Из письма второй жены Ораса Верне – Марии-Терезы Верне – мы узнали, что Верне скончался в 1863-м. Отдавая дань его памяти, мастер Шерлок провел день в молчании, он сидел в библиотеке возле его картин «Молитва капуцина» и «Портрет дамы с ребенком» и читал. Из того же письма мы узнали, что работы дяди мастера Шерлока, Шарля Лекомта-Верне пользовались заслуженным восхищением и на Всемирной Выставке в Париже его экспозицию посетило множество народа.
Мистер Холмс по-прежнему проводил много времени в разъездах и писал письма, которые сам же и отправлял, а в ответ получал письма без обратного адреса, написанные неразборчивым почерком, больше походившим на какие-то каракули.
Той весной мастер Шерлок несколько раз приезжал к Ною, и полагаю, что он пришел к выводу, что умственная активность гораздо лучше физической может заставлять его ум работать. Похоже, что после всего, что с ним случилось и все еще происходило в его жизни, мастер Шерлок понял, что уже вырос из беззаботной беготни и веселых прогулок с его безграмотными приятелями, хотя ему самому еще не было и одиннадцати. Теперь ему было неловко рядом со своими былыми друзьями; он чувствовал, насколько они разные. Как-то я услышал, как он говорит мистеру Хэтуэю:
- Они существуют в пространстве, которое я вижу, но сам уже не в силах оказаться там.
Таким образом, сделав еще несколько попыток поиграть с этими мальчуганами, мастер Шерлок распрощался с ними и вернулся к прогулкам и поездкам верхом в сопровождении мистера Хэтуэя и Дэйзи. Однако, он потребовал, чтобы я по-прежнему каждую неделю посылал Коттерам гостинцы из нашей буфетной, потому что Ной встретил его с распростертыми объятиями и душой нараспашку и такая простая, чуждая осуждению дружба после столь его долгого отсутствия глубоко тронула мастера Шерлока. Временами они вдвоем прогуливались вместе и отношения между ними были самые дружеские.
Летом как-то раз снова тайком на несколько дней приехал мастер Майкрофт, и вновь его визит всех нас очень порадовал.
Однако, по большей части мальчика окружали только учителя, слуги и мистер Хэтуэй. Мистер Холмс не обращал на него никакого внимания, окатывая его холодом каждый раз, когда они случайно встречались в доме, и не проявляя никакого интереса к делам сына. Мистер Холмс больше не дарил ему подарков ни на Рождество, ни на день рожденья. Однако, мальчик хорошо себя чувствовал в Хиллкрофт Хаусе, где о нем хорошо заботились, по крайней мере, настолько, насколько он это позволял; в тот год у него было всего несколько сильных приступов депрессии и мелодии, что он играл на скрипке были очень приятными, в отличие от его химических опытов.
На одиннадцатом и двенадцатом дне рождении мастера Шерлока его старший брат не присутствовал, так как, к сожалению, дома был их отец. Тем не менее, мастер Майкрофт приезжал домой несколько раз в год, чтобы повидать брата. В отличие от этих своих путешествий, которые были довольно спонтанны, деловые поездки в Хаддерсфилд мистер Холмс планировал заранее, и даже если они случались во время учебного года, мастеру Майкрофту каким-то образом позволяли вернуться домой. Несмотря на все действия мистера Холмса, жизнь вновь вернулась в свое русло, и стала разумной и приятной.
В 1864 году мы получили еще одно письмо из Франции, от старого месье Леона Лекомта, сообщавшего, что Шарль Лекомт- Верне был награжден Крестом Почетного Легиона за то, что столько лет творил на благо своей страны и принес ей славу своими великолепными картинами. Эта награда произвела на мастера Шерлока чрезвычайно сильное впечатление.
- Может быть, однажды я тоже прославлю род моей любимой матери и заслужу право носить этот благородный знак отличия.
- Хочу заметить, М.Ш., что есть множество способов получить Крест Почетного Легиона, - ответил ему на это мистер Хэтуэй. – Возможно благодаря каким-нибудь открытиям в области химии, если вы будете жить и работать на родине ваших предков Верне. Или совершая турне по Франции в качестве скрипача, игра которого до слез будет трогать публику.
Мастер Шерлок ничего не сказал, лишь взглянул прямо в глаза мистеру Хэтуэю.
- Конечно, - продолжал тот, стараясь избежать пристального взгляда своего юного подопечного, - если … гм… эти слезы породит не красота музыки , а пронзительный стиль вашей игры, то вместо этого вы легко можете оказаться в Бастилии. Нет-нет, думаю, вам лучше добиться признания в качестве химика.
Несколько секунд мальчик молчал.
- Спасибо за то, что высказали ваше мнение, хотя и довольно сомнительное, - сказал он, наконец, - но, может быть, будет еще один путь, ибо я еще не окончательно решил посвятить себя химическому анализу. Время покажет.
Так проходила наша жизнь в Хиллкрофт Хаусе до апреля 1866 года, когда снова все изменилось.

@темы: перевод, Шерлок Холмс, Детство Шерлока Холмса

Приют спокойствия, трудов и вдохновенья

главная