Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: перевод (список заголовков)
20:20 

Установление личности: забыл

- Я совсем забыл, что мы с вами уже несколько недель не виделись, - скромно сказал Холмс. Я подавил смешок.
Это просто совпадение, что как раз в тот день он надел на палец кольцо с бриллиантом и вместо обычной трубки воспользовался табакеркой, инкрустированной аметистом.
Он забыл, что безделушки не производят на меня впечатления. Чтобы достичь этого, ему надо просто быть самим собой.

@темы: Зарисовки с Бейкер-стрит, Шерлок Холмс, перевод, фанфик

06:41 

Детство Шерлока Холмса Глава 7

Перед этой главой хочу кое-что сказать. Во-первых, я исправила в предыдущих главах правильное написание Аскригг и Карперби. Нашла их на карте и оказалось, что писала неправильно. И еще насчет этой главы. Мне самой вначале не очень понравилось изображение этого ребенка. И не только мне. Прочла в комментах на Амазоне, как один очень начитанный шерлокианец нашел у этой книги три недостатка и в их числе вот это изображение детей. Но сейчас, прочитав уже всю книгу, мне кажется, что все это как-то связано и с ее развязкой, поэтому я пишу все, как есть, ничего не меняя.

Майкрофт

Ребенок родился здоровым и пухленьким; с довольно большой головой, которую уже покрывали густые каштановые волосы, и был назван Майкрофт Синклер Холмс. Хотя мистер и миссис Холмс оба были высокими, мистер Холмс был коренастым, как и большинство Холмсов, а миссис Холмс была худощавой, поэтому было очевидно, что мальчик пошел внешностью в родню мистера Холмса. Счастливый отец гордо говорил об этом всем гостям и слугам при каждом удобном случае, только одному мне он сказал об этом не менее семи раз.
Казалось, что мальчик обладал уже полностью сложившейся флегматичной натурой, и он больше наблюдал за тем, что происходит вокруг него, нежели плакал или гукал, как это свойственно младенцам. Он всегда казался спокойным и довольным, и не возражал, если его брали на руки или клали в кроватку, пока рядом было что-то интересное, за чем бы он мог наблюдать. Несмотря на всю свою любознательность поспать мальчик любил. Когда его укладывали на ночь, он мгновенно засыпал и дремал еще пару раз в течение дня. Он пугающе быстро научился говорить и достигнув полугодовалого возраста уже мог сказать : «мама», «папа», «няня» и «спать».

Как только мальчик мог хватать какие-нибудь предметы, он стал рассматривать их – крутя их своими коротенькими толстыми ручками, чтобы увидеть со всех сторон – да так внимательно и напряженно, что право, было очень забавно наблюдать за ним.
С самого рождения сына миссис Холмс все время улыбалась. Конечно же, она наняла няню, но сама почти все свое время проводила в детской, вызывая тем самым полное неодобрение вышеупомянутой няни.
- Мадам, вы испортите мальчика, и он вырастет совсем избалованным, - говорила миссис Кирби.
- И пусть. Я всегда буду любить его, - отвечала миссис Холмс, прижимая сына к груди.
Однако, мастер Синклер, казалось, был равнодушен ко всему вниманию, что уделяли ему родители, ну если только изредка тихо смеялся, а в основном он был занят тем, что внимательно изучал то, что держал в руках или же рассматривал что-то , попавшее ему на глаза.

Он очень любил, когда его выносили на свежий воздух, где он мог наблюдать за фермерами и домашними животными - его радовало все новое и необычное. Вскоре заметили, что его несмолкаемый плач в детской тут же прекращался, если мальчика приносили в комнату, где были взрослые. Как только его сажали или укладывали на диван, он начинал слушать их разговоры и зачарованно следить за движениями. Гостей поражало, с каким благонравным вниманием он прислушивался и приглядывался к тому, что на их взгляд, было совершенно неинтересно для такого малыша.

Мастер Майкрофт продолжал наблюдать и за предметами. Кажется, он скорее пристально их изучал, нежели играл с ними – что приводило в отчаяние миссис Кирби – и ловко расправлялся с игрушками-головоломками, которые ему дарили. Мистер Холмс так и сиял от гордости, видя такую сообразительность сына, и покупал ему разные игры и кубики для строительства игрушечных крепостей – игрушечные лошадки и мячи были совершенно не интересны мальчику, и он не проявил не малейшей радости, когда его усадили на такую лошадку.
На самом деле, его больше всего привлекали люди, и когда в комнату входил какой-нибудь слуга – например, горничная, чтобы развести огонь в камине, - он тут же бросал все свои занятия и так пристально начинал смотреть на вошедшего человека, что мне приходилось даже слышать жалобы.
- У меня от него мурашки ползут сэр, уж поверьте, - пожаловалась мне Клара. Это была первая жалоба из множества других, которые мне пришлось выслушивать за эти годы от нее и других слуг, и от мастеров, исполняющих в доме какую-нибудь работу.
- Ну что ты, Клара, ему же только восемь месяцев, - сказал я, похлопав ее по руке.
- Это все из-за его глаз, сэр, кажется, что они буравят меня насквозь, - продолжала она. – Миссис Уинтерс говорит, что его принесли сюда феи. Пожалуйста, сэр, пусть он перестанет так смотреть на меня.
- Гм, я разберусь с этим, - сказал я. – Занимайся своей работой.
Так она и сделала, успокоившись, хотя бы на время и уверившись в моей поддержке.
Меня позабавило то, что Клару успокоило одно мое обещание «разобраться» с беспокоящим ее младенцем, и я выбросил этот инцидент из головы, лишь только сделал строгое внушение миссис Уинтерс за то, что она распространяет подобные слухи об отпрыске своих хозяев. Однако, постепенно нам всем стало ясно, что ум этого ребенка был развит не по годам, особенно, если учесть, что ему еще не было и года.

То, как он говорил в свои одиннадцать месяцев, приводило в полное замешательство. Этот мальчик уже имел представление о числах, цветах и времени, что показывало, насколько он был развит в столь нежном возрасте. И его речь менялась на глазах, в его словарном запасе появлялись новые слова – в какие-то дни он что-то без умолку говорил, что было на него не похоже, а потом часто пару дней молчал, наблюдая за разговором других, казалось , понимая о чем они говорят и безо всяких усилий впитывая все услышанные им слова. Ему едва исполнился год, когда он впервые сказал экономке: « Здравствуйте, миссис Бёрчел? Как вы поживаете?»; бедная женщина была так шокирована , что забыла убрать утреннюю комнату.
Однажды, ранним летним утром 1848 года, когда миссис Кирби в детской коляске вывезла его в сад, мальчик так приветствовал свою мать:
- Доброе утро, мама. Какое красивое зеленое платье. Какие кружева.
Его мать тут же откликнулась.
- О, спасибо, Синклер. Я купила его два года назад в Лондоне, на пути во Францию.
- А ты навестила бабушку Камиллу? – спросил он.
- Да. Моя мать была…
Неожиданно миссис Холмс поняла, что она ведет этот разговор со своим годовалым сыном и оторопела. Мастер Синклер спокойно наблюдал за ее удивлением.
- Ну, хорошо, играй пока, Синклер, - сказала миссис Холмс, помахав ему и миссис Кирби.
- Я лучше посмотрю на фермеров.
- Я больше не буду сидеть и ждать, пока вы насмотритесь, молодой хозяин, - строго заявила миссис Кирби. – Мы вышли, чтобы подышать свежим воздухом, так давайте будем гулять.
Мне казалось иронией судьбы, что именно женщина, находившаяся рядом с мастером Синклером большую часть времени, не обращала ни малейшего внимания на его довольно развитый ум. Строгая женщина лет сорока, с начинающими уже седеть волосами, собранными в строгий пучок, одевавшаяся всегда только в черное и коричневое, миссис Кирби воспитала в избранной ею манере так много детей, что не хотела признать, что для этого мальчика не годились ее твердые и всегда неизменные методы воспитания, несмотря на то, что она весь день проводила в его присутствии и разговаривала с ним.
Мастер Майкрофт нахмурился, кажется , в отличие от нее, он понял, что миссис Кирби не желает признавать его раннего развития. Но, улыбнувшись матери, он в своей детской коляске, которую везла миссис Кирби, отправился на прогулку.
Миссис Холмс вошла в утреннюю комнату и встав перед небольшим зеркалом , разгладила кружева, украшавшие ворот ее платья.

Он вырос и порядком набрал вес, хотя, казалось, что не очень ловко мог владеть своим телом – иногда ему не сразу даже удавалось взять с тарелки ломтики фруктов, и ходить он начал только в в возрасте полутора лет, и даже тогда не очень уверенно, хотя эта медлительность, кажется, совсем его не расстраивала. Однако, это вызывало беспокойство его отца.
Мистер и миссис Холмс стали родителями в первый раз и, конечно же, не знали, что ожидать от их ребенка. И так как они искренне любили сына, то к его недостаткам они также относились с большой нежностью. И хотя их друзья и знакомые, у многих из которых были дети, были поражены странностями маленького мастера Синклера, они лишь говорили, как счастливы за молодых родителей, и ни словом не обмолвились о том, каким странным казался им этот ребенок. И вот однажды, когда в доме были гости, и в разговоре в гостиной возникла пауза, мастер Синклер, которому миновало уже четырнадцать месяцев, вдруг сказал:
- Мама, пожалуйста, позови няню. Уже два часа и я устал. Я хочу спать..
Гости стали хвалить мастера Синклера, охая и ахая, что такой маленький ребенок может говорить столь разумно, и никто не сказал насколько это странно.

Время шло, и хотя Холмсы были бы рады появлению на свет еще одного ребенка, но этого не происходило. Поэтому всю свою любовь они сосредоточили на Синклере, который прямо таки купался в этой любви, но, тем не менее, совсем не был зависим от нее. У мальчика всегда было ровное расположение духа, независимо от того, один он или нет, главное, чтобы у него был объект для наблюдения. Его радовало появление новых людей, и у него всегда вызывали радостную улыбку регулярные поездки в Карперби и другие соседние деревни, а также на фермы, в рудники и каменоломни, где можно было наблюдать за работающими там людьми. Оказавшись в таком месте, он мог часами сидеть и наблюдать за тем, что происходит, хотя, конечно, его никогда не оставляли без присмотра.

Хотя его и пугало, когда отец сажал его перед собой верхом на Первенца, но ему все же больше нравилось, когда они ездили на фермы и в город, чем просто ездить кругами перед домом, при этом к его страху добавлялось еще и раздражение, и он начинал тоскливо ныть. Он прекрасно мог играть с любым ребенком и много времени проводил с детьми друзей своего отца, но был молчалив и почти ничего не говорил, кроме тех случаев, когда вспыхивала ссора, и он пытался помирить своих друзей.

Мать любила его все также пылко и также проводила с ним много времени, но он никогда не требовал ее внимания, хотя ее присутствие было ему приятно. Мистер Холмс, казалось, испытывал бОльшую неловкость по отношению к своему необычному сыну, чем его жена. Понятно, что у каждого отца при рождении первого ребенка, особенно сына, появляются в отношении него свои собственные идеи и мечты. Мистер Холмс, так же, как и его жена, хотел принять самое деятельное участие в воспитании мастера Синклера. Мне казалось, что шокирующее умственное развитие мальчика и довольно малая физическая активность были как раз полной противоположностью того, что хотел бы видеть в своем сыне мистер Холмс, как типичный владелец поместья. И можно честно сказать, что в отличие от миссис Холмс, которая примирилась со всеми необычными качествами сына из чувства безграничной любви к нему, мистер Холмс пребывал в большем расстройстве и замешательстве, хотя должен сказать, что он никогда не сердился на мальчика и был все так же привязан к нему. Когда мастер Синклер стал расти, положение дел не улучшилось, ибо мало-помалу он начал как мог бороться с болезненной скукой от обыденности.

Казалось, что у него появилось какое-то пренебрежительное отношение к нам, слугам, ибо когда бы кто-то из прислуги не вошел в комнату, он явно раздосадованный бормотал: «Все те же!» и на его лице появлялось выражение ужасной скуки до той минуты, пока он не оставался один. Всех это очень огорчало, но как-то раз миссис Холмс пришла в голову идея одеть нас не в обычную форменную одежду, а как-то иначе, и мастер Синклер уже более благосклонно реагировал на наше появление. И нам всем тогда выдали деньги, чтобы мы приобрели себе хорошую одежду, чтобы как –то возбудить интерес Синклера. Мистер Холмс продолжал покупать сыну новые книжки и игрушки, ибо мальчик начинал впадать в апатию, хорошо изучив свои сокровища, и это случалось гораздо быстрее, чем вы можете себе вообразить.

Вскоре после случая с одеждой он стал вялым и даже раздраженным, когда входил в утреннюю комнату, где много времени проводил с миссис Холмс.
- Мама, - сказал он - ну неужели все вещи должны оставаться все теми же? Это же так неинтересно.
Миссис Холмс, всегда идущая навстречу его пожеланиям, сказала экономке, чтобы после того, как мастер Майкрофт ляжет спать во всех комнатах поменяли убранство, так чтобы их новый вид удивил его по утру. Она также призвала ей на помощь садовника и распорядилась, чтобы в комнатах была переставлена мебель, чтобы как-то изменить их вид. Или даже перенести мебель из одной комнаты в другую, но так, чтобы это не причинило неудобств мистеру Холмсу, и было в рамках благоразумия. Все это доставило молодому хозяину большое удовольствие, и он постоянно подолгу задерживался то в одной, то в другой комнате, замечая, какие именно перемены там произошли, и с гордостью объявляя о результатах своих наблюдений.
Позволю себе заметить, что было что-то жуткое в том, как этот мальчик, на несколько секунд прищурившись, тут же говорил, что точно изменилось в комнате. Конечно же, родители потакали ему, но они были так искренне рады его рождению, даже если порой с ним было не просто, что в первую очередь они всегда учитывали его желания. И потом, мастер Майкрофт был внимательным мальчиком, и он всегда благодарил родителей за их усилия.

Должен подчеркнуть, что по большей части мастер Майкрофт был очень благонравным, уважительным, спокойным ребенком. Он сидел спокойно, как взрослый и делал, то, что ему было сказано, хотя и мог порой состроить недовольную гримасу, если ему это было не по вкусу. Он не производил беспорядка, был аккуратным и чистым, убирал на свои места игрушки и книжки, был добр к животным и к другим детям, делился с ними своими игрушками, и почти никогда не попадал ни в какие неприятности, если только в силу своей неловкости. Он без всяких капризов съедал все, что клали ему на тарелку.

Худшими его чертами была некоторая раздражительность, нетерпение, которое он порой проявлял да еще скука, которой мальчик поддавался так легко. И уж если он начинал выражать недовольство, то это могло продолжаться не менее получаса. Однако, когда я наблюдал за ним в такие минуты, то мне казалось, что в его глазах можно было прочитать скорее тонкий расчет, нежели раздражение, и они всегда продолжали неотступно наблюдать за теми, кто находился рядом с ним. У меня появилось довольно неприятное чувство, что по большей части его поведение, в том числе и жалобы, капризы, были для него экспериментами, дабы проверить реакцию окружающих на его настроения и слова. Я бы поклялся на Библии, что пару раз, делая паузу между своими вечными фразами «Нечего делать и не на что смотреть» и «Все то же самое», сжав губы и издав что-то вроде «Гм», он наблюдал за тем, как взрослые попытаются ублажить его. Мне подумалось, что этот мальчик понял, каким пользуется влиянием. Однако, если это его уныние, разыгранное или неподдельное, можно было предотвратить, перенося горшки с цветами из комнаты в комнату, Холмсы с готовностью шли на это ради своего обычно довольно покладистого мальчика. Через некоторое время я заметил, что, казалось бы, мастеру Синклеру наскучили эти его вспышки раздражения, словно бы он узнал то, что хотел, и они прекратились, хотя его родители – особенно мать – старались менять что-то в доме, по меньшей мере, раз в неделю.

Но при всей необычной речи мастера Синклера, наблюдая за тем, с каким пристальным вниманием смотрит он и на свои игрушки и на окружающих и в то же время, видя, как он пытается отбить ножкой мяч, играя с отцом или садовником, мы все пришли к мнению, что это все же обычный мальчик , хоть и возможно с некоторыми гениальными задатками. Возможно, читатели этой биографии придут к выводу, что его родители допустили ошибку, что не стали развивать в нем эти задатки и никак не уделяли им нужного внимания, но в их защиту я могу сказать лишь, что эти преданные друг другу и очень достойные люди просто хотели , чтобы у них была обыкновенная семья, и они любили друг друга и сына. Я думаю, что так долго мечтая иметь хотя бы одного ребенка, Холмсы не хотели признавать, что из-за своей гениальности этот ребенок был потерян для них. Поэтому они полностью сосредоточились на том, что было общего у мастера Синклера со всеми другими детьми, и хоть они и сознавали его не по годам развитой ум, но игнорировали его насколько это было возможно, либо относились к нему, как к чему-то совершенно обыденному.

Но я точно помню день в конце 1848 года, когда Холмсам пришлось отбросить все попытки считать их сына обычным ребенком. Он был в библиотеке со своей матерью, она читала , а он, расположившись на полу, медленно переворачивал страницы какой-то книги.
Я только что принес мадам чашку чая, и тут мастер Синклер встал и подошел еще довольно шаткой походкой к своей матери, обеими руками держа книгу. Она улыбнулась ему, но когда он заговорил, мгновенно побледнела.
-Я хочу научиться читать, мама, - сказал мальчик, указывая ей на книгу.
Мне следовало уйти, но должен признать, что был также ошеломлен, как и мадам, и ноги мои точно приросли к полу.
- Прости, что ты сказал?- спросила миссис Холмс, ее рука с чашкой замерла в воздухе.
- Я хочу научиться читать, - повторил мастер Синклер. Он указал на шкафы с книгами. – Здесь много книг. И я очень хочу научиться читать их.
- Ну, хорошо, позволь мне сначала поговорить об этом с твоим отцом. – Миссис Холмс слегка пришла в себя. Затем принужденно засмеялась и посадила мальчика к себе на колени. – А ты уверен, что уже готов к этому? Не лучше ли тебе пока играть с другими детьми или ездить с отцом на Первенце?
- Нет, я готов. Я устал от игрушек, - сказал он. – Я хочу научиться читать. И говорить по-французски , как ты, папа и мистер Брюстер.
Холмсы, и правда, говорили и на французском, ибо оба они прекрасно владели обоими языками, и как я сказал, одна из причин, по которой меня взяли на эту должность, заключалась в том, что я мог говорить по-французски. Однако, обычно они говорили с мастером Синклером по-английски, ибо считали , что такой маленький ребенок мог пока освоить только один язык.
Можете представить себе реакцию мистера Холмса, когда он вернулся домой и миссис Холмс рассказала ему о желании мастера Синклера; его ответ легко можно было услышать из коридора; он повторял :
- Что он сказал? Читать в его возрасте? –и – Не могу поверить. Дорогая, ты уверена? Ему же только два года!
- О, боже, Дэвид, пожалуйста, поговори с ним сам.
- Думаю, что мне следует это сделать. Брюстер, принесите сюда Синклера, - сказал мне мистер Холмс .
Мальчик был наверху, в детской с миссис Кирби. Она пыталась вызвать в нем интерес к книге, показывая ему изображения различных животных.
- А это корова, - сказала она, показывая мальчику очередную картинку.
Никогда прежде мне не доводилось видеть такое безразличие на лице маленького ребенка. Собственно говоря, я даже не представлял, что у ребенка может быть такое выражение лица. Неожиданно он перевернул страницу и стал показывать на изображенных там животных, одного за другим.
- Лошадь, лиса, олень, ястреб. – Он перевернул еще одну страницу. – Собака, утка, цыпленок, рыба. – Снова.- Слон, тигр, обезьяна, верблюд. – Он посмотрел на няню. – Ты показывала мне эту книгу уже дважды. Хватит.
Няня удивленно уставилась на мальчика. Сначала в ее глазах был гнев, но потом он уступил место страху.
Я кашлянул, чтобы как-то разрядить сложившуюся обстановку.
- Миссис Кирби, мистер Холмс требует, чтобы я отнес мастера Синклера в библиотеку.
- Отлично, - сказал мастер Синклер, вставая со своего стульчика и подходя ко мне. – Пойдемте.
- Миссис Кирби? – я не хотел, чтобы между нами возникла антипатия из-за моего участия в том, как легко отказался от занятий с ней мастер Синклер.
- Ах, отведите же мальчика к отцу, - вот все, что она сказала, махнув мне рукой.
Я не видел того, что происходило в библиотеке, ибо был занят подготовкой к ужину. Однако, в столовой я заметил смесь тревоги и смятения на лицах обоих Холмсов, и некоторое самодовольство, если это можно так назвать, на лице их сына. Несколько месяцев назад мастер Синклер попросил, чтобы ему разрешили сидеть за столом вместе с взрослыми.
Две недели спустя миссис Кирби получила расчет с прекрасными рекомендациями и платой за три месяца вперед, и в начале 1849 года ее место занял домашний учитель, мистер Энтони Уортон, прежде служивший в школе в Бэйнбридже. Майкрофт ликовал и приступил к занятиям с сосредоточенностью и быстротой, поразившей его наставника.
- Сэр, мадам, я должен сказать, что этот мальчик – гений, - сказал он мистеру и миссис Холмс после месяца занятий с мастером Синклером. – За все годы преподавания я не встречал ничего подобного. Если так пойдет и дальше, в двухлетнем возрасте он будет читать на английском языке, а вскоре еще и читать и говорить по-французски.
- Вот как, - сказал мистер Холмс, выбивая свою трубку об каминную решетку.
Я заметил, что миссис Холмс пришлось распустить ошибочно набранные в ее вязании петли.
- Ну что ж, мистер Уортон, продолжайте ваши занятия, - сказала она.

В течение года мистер Уортон занимался с мастером Синклером с понедельника по пятницу два часа по утрам и три часа днем. Я уверен, что мастер Синклер был бы рад заниматься и по субботам, но миссис Холмс придерживалась твердого мнения, что для нервной системы мальчика будет полезнее сосредотачиваться не исключительно на одних занятиях, и у него должно быть время для игр со сверстниками и прогулок на свежем воздухе. Что же касается Синклера, то хотя это был крупный, здоровый мальчик с хорошим аппетитом , он все еще был довольно неловким, и надо признать, несколько неуклюжим. Он тянулся за чашкой и ронял ее или же без каких-то особых причин натыкался на ножки стула.
Мистер Холмс пытался скрыть свое разочарование от того, что его сын не проявлял особого интереса хотя бы к играм с мячом. Мастер Майкрофт соглашался ездить на Первенце со своим отцом, но я чувствовал, что мистера Холмса огорчало то, что его сын никогда не просил его взять с собой, а просто подчинялся, когда тот сажал его перед собой на лошадь.

Мастер Синклер с радостью наблюдал за каким-нибудь механизмом и машиной на фермах, но если дать ему подержать какой-нибудь инструмент, то дело чаще всего кончалось тем, что он мог уронить его кому-нибудь на ногу. Мистер Холмс купил ему трехколесный велосипед, но сделав на нем несколько кругов перед домом, мастер Синклер всегда говорил, что хочет спать. Когда он бегал и играл с другими детьми, то всегда первый прекращал играть и садился, чтобы передохнуть. Ему, и в самом деле, не хватало выносливости для физических упражнений, хотя его родители настаивали, чтобы он занимался ими – мать – чтобы направить его энергию в другое русло, нежели умственная работа, отец же пытался побороть его неловкость и постепенно подготовить к роли своего сына, которому однажды предстоит взять в свои руки управление поместьем. А мастеру Майкрофту нравилось проводить время с его отцом, когда тот просматривал счета по поместью, или же, как мировой судья выступал посредником в тяжбе, поэтому мистер Холмс позволял ему при этом присутствовать.

По воскресеньям ходили в церковь, ибо миссис Холмс была очень религиозная женщина, и она предпочитала посещать в Карперби и утреннюю и дневную службу. Мистер Холмс присутствовал, по меньшей мере, на одной, но часто и на обоих, чтобы сделать приятное своей жене. Остаток дня миссис Холмс проводила за чтением Библии, читая ее мастеру Синклеру, который очень любил ее слушать.
Мастер Синклер занимался со своим учителем уже полтора года и за это время его способности к чтению и его речь стали еще лучше. Мистер Уортон с гордостью показывал Холмсам учебники , по которым теперь занимался их сын – они были почти на уровне первого класса школы - и с жаром говорил об интересе мальчика к истории и политике.
- Кажется, у него огромное желание узнать о том , как в мире все было устроено прежде и как все происходит теперь. Он уже знает наизусть английских королей и важные события во время их правления. Мы начали с ним заниматься латинским и греческим. Это поразительно, сэр.
- Я не знал всех королей, пока мне не исполнилось тринадцать, - сказал своей жене мистер Холмс, после того, как мистер Уортон вернулся к своему ученику.
Когда мастеру Синклеру исполнилось три года, мистер Уортон стал учить его писать, ибо у него уже вроде появилась необходимая для этого координация движений. Тогда он и узнал, что его полное имя Майкрофт Синклер Холмс, так как после того, как он освоил все буквы алфавита, первое, чему стал учить его мистер Уортон, это написанию своего полного имени.
Как вы, несомненно, заметили во время моего краткого рассказа о генеалогии этого рода, в каждом поколении у одного из Холмсов было имя Майкрофт. Кажется, эта традиция взяла начало от самого первого Холмса, поселившегося здесь, в Карперби , и который назвал так своего первенца от радости , что жил на «моей маленькой ферме» (собственно «my croft»). Но вы должны понять, что, хотя в роду Холмсов с тех пор появилась традиция давать первенцам каждого поколения имя Майкрофт, как первое или второе имя, но фактически никого этим именем не звали в силу его не совсем обычной природы. Таким образом, к мастеру Синклеру всю его жизнь обращались как к Синклеру, и он был очень удивлен, когда узнал, что его христианское имя, на самом деле, древнее, почитаемое, но игнорируемое всеми - Майкрофт.

Как-то в четверг я принес чай и сконы в гостиную, где мистер и миссис Холмс сидели в обществе отца Меткалфа и миссис Меткалф, а мистер Уортон как раз ушел, и по желанию Холмсов мастер Синклер тоже сидел в гостиной.
И тут мальчик встал перед своими родителями и сказал:
- Папа и мама, простите меня. Мы можем попозже поговорить?
Его родители, пребывая в отличном расположении духа, улыбнулись друг другу. Отец посадил мастера Синклера на колени.
- Ну, давай поговорим сейчас. Ведь нам же нечего скрывать от отца Меткалфа и его жены, правда?
- Мне нечего скрывать, папа, - сказал мальчик.
Мистер Холмс засмеялся.
- Твоей маме и мне тоже. Так скажи нам, что ты хочешь.
Мастер Синклер с минуту внимательно смотрел на них, а затем повернулся к священнику и его жене. Мне казалось, что он каким-то образом в своем блестящем детском уме обдумывает ситуацию, пытаясь выработать стратегию, как ему действовать и что сказать. Это продолжалось не больше минуты, и, тем не менее, воцарившееся молчание, когда четверо взрослых ждали, что скажет ребенок, было довольно дискомфортным.
Наконец, мальчик заговорил.
- Мне бы хотелось, чтобы меня называли не Синклером, а Майкрофтом, папа, - сказал он.
Это было довольно неожиданно. Первой в себя пришла его мать.
- Майкрофтом? Но, Синклер, почему ты хочешь, чтобы тебя так звали? Синклер это гораздо более… подходящее имя.
- Но мое христианское имя – Майкрофт. Мистер Уортон показал мне, как пишется мое полное имя и объяснил, что оно значит. Оно мне нравится.
Реакция его отца была довольно болезненной.
- Боже мой! Тебе оно нравится? Это же очень странное имя; это просто семейная традиция, но к нему нельзя относиться серьезно. Мы никогда ни одного члена семьи не называли Майкрофт – это просто формальность. Так всегда было, сынок.
Мальчик снова на минуту задумался. Затем он произнес:
- Папа, я горжусь тем, что я Холмс. И также горжусь тем, что я Майкрофт. Мне нравится, как оно звучит. Оно не обычное.
Миссис Холмс настаивала.
- Но я боюсь, что над тобой будут ужасно смеяться твои друзья, если ты решишь так называться.
- Не беспокойся на этот счет, мама, - ответил мальчик. – Не думаю, что у меня когда-нибудь будет много друзей.
При этих словах глаза его отца широко распахнулись, и он надул щеки.
- Какой вздор, мой мальчик. Мой сын будет столь же популярен, как теплый день среди зимы.
Он встряхнул мастера Синклера для пущего эффекта.
И снова это пугающе задумчивое лицо. Затем мальчик улыбнулся отцу.
- Да, я буду пользоваться популярностью, папа. Возможно, и не публично, но буду популярен среди тех, с кем буду работать. И я буду очень важен для этой работы. – Он сделал паузу, затем продолжил. – Но я хочу быть известен, как Майкрофт Холмс. Пожалуйста, можно меня буду звать так?
- Но почему же, дитя мое? – воскликнула миссис Холмс.
Мальчик оглядел каждого присутствующего взрослого и прижал руки к груди.
- Майкрофт, - сказал он, медленно и четко произнося каждую гласную. Затем он раскинул руки в сторону, словно пытаясь охватить всю комнату и то, что было за ее пределами.
- Мой мир, - заявил он безрассудно и самоуверенно, словно предъявлял права собственности на то, что стояло за этими словами.
В комнате воцарилась мрачная тишина. Миссис Меткалф поднесла руки ко рту, не могу сказать, от благоговения или от ужаса. Мистер и миссис Холмс смотрели друг на друга, открыв рот. Тут нечего было больше сказать, разве что молиться. Ребенок в ту минуту был уже вне пределов досягаемости. И с тех пор его звали Майкрофт Холмс.

@темы: Детство Шерлока Холмса, Шерлок Холмс, перевод

11:27 

И снова об Ирэн Адлер

Однажды Холмс был в одном из своих странных настроений и на этот раз наводил свой револьвер на деревянную обшивку нашей гостиной. Чтобы хоть как-то отвлечь его от порчи имущества, я начал:
- Холмс, ходят слухи…
- Поразительное наблюдение, Уотсон, - протянул он, прицеливаясь в темное пятнышко на древесине.
Я не стал отвечать на его колкость.
- Я имею в виду, с тех пор, как я опубликовал этот рассказ в Стрэнд.
- Я-то всегда придерживался мнения, что ваши сочинения в основном предназначены для женщин, преклоняющихся перед героями, и детей.
Я бросил на него сердитый взгляд.
- Слухи о вас и Ирэн Адлер, Холмс.
Он тут же опустил револьвер, пристально глядя на меня.
- Ее имя Нортон, доктор, и не забывайте, что до самого конца она была счастлива в браке.
- Люди спрашивают, что в действительности произошло между вами.
- Да? – Выстрел. – Она одержала надо мной верх, но это лучше, чем проиграть в единоборстве с менее благородным противником. Что еще?
- Почему тогда, раз у вас нет к ней никаких чувств, вы продолжаете держать ее фотографию на каминной полке? – довольно логично спросил я.
Холмс бросил изумленный взгляд на пресловутый портрет, а затем сова посмотрел на меня.
- Почему вы держите на своем столе портрет генерала Гордона? Вы влюблены в него, доктор? – усмехнулся он.
- Конечно, нет!
- Что ж, прекрасно. – Удовлетворенный, он вернулся к своему занятию. – Неужели это так предосудительно для британского джентльмена хранить у себя портрет героини, а не героя? Будьте добры, доктор, передайте мне новую коробку с патронами.

@темы: Зарисовки с Бейкер-стрит, Шерлок Холмс, перевод, фанфик

01:07 

Дело об ошибке с часами

Помните удивительные выводы Холмса о часах покойного брата Уотсона? Возможно, что сами они были и не столь удивительны – но скорее оказались прелюдией к новому удивительному видению мира.

Я задал вопрос своему другу Холмсу о происхождении своих часов, и он произнес целый монолог о своих выводах, подтверждая их доказательствами. Я сердечно поздравил его после небольшой импровизации (изобразив свое удивление, как он догадался о том, что у меня есть брат, и печаль по поводу безвременной утраты вышеупомянутого брата). Затем изо всех сил стараясь не рассмеяться при виде его самодовольной улыбки, я, тем не менее, расхохотался.
- Холмс, - проговорил я сквозь смех, - вы и вправду совершенно невыносимы, когда уверены в том, что правы. Вы самодовольны, как павлин, гордящийся своим опереньем, которое, кстати, не всегда соответствует сезону. И совсем смешно, когда кому-то известна правда, стоящая за теми ошибочными выводами, к которым вы пришли, - усмехнувшись, я покачал головой.
Его самодовольная улыбка потухла, и он спросил меня обвинительным тоном:
- О чем вы говорите, Уотсон? Вы же только что сказали…
- Да, дорогой друг, я сделал это, чтобы увидеть ваше лицо, когда я скажу вам о том, что вы ошиблись. Хотите попробовать еще раз? – с улыбкой сказал я, в то время как Холмс нахмурился.
- Конечно же, нет, я определенно не хочу делать это снова, - буркнул он, угрюмо глядя на меня. Он был похож на ребенка, у которого отняли любимую игрушку. Через несколько секунд он тихо покашлял и снова потянулся за часами. Я усмехнулся.
- Чем выше взлетел, тем больнее падать, - процитировал я и получил в ответ еще один гневный взгляд.
- По крайней мере, Уотсон, позвольте мне закончить прерванные вами заключения –
- Ну, конечно.
- Выгравированная на крышке надпись… при вторичном осмотре – Х.У. – кажется, была сделана в более позднее время, чем все эти отметины лондонских ломбардов. Должен признать, что это проделано восхитительно – потребовалась большое искусство, чтобы создать иллюзию, что эти инициалы выглядели гораздо старее, чем это есть на самом деле. Поэтому до этого я и предположил, что они примерно ровесники часам.
- Никогда нельзя ничего предполагать, Холмс, - сказал я тем самодовольным тоном, которым он часто говорил с инспектором Лестрейдом.
Холмс игнорировал мои слова, только нервно дернул подбородком и продолжал дальше.
- Так вот, если часы не принадлежат вашему покойному брату, который, возможно, лишь предмет нашего воображения. – Он бросил на меня еще один взгляд, и глаза его сверкнули – Должно быть, это ваши собственные часы, хотя обычно, вы используете другие, попроще, я прав?
- Да, в самом деле. Это мои собственные. Я очень ими дорожу.
- Гм – а эти вмятины на крышке могут быть сделаны чем-то ,что лежало в кармане, но так как вы не отличаетесь небрежностью – это, должно быть, последствия войны. Видимо, эти часы спасли вас от еще одной раны, а их и без того было достаточно. Кроме того, причиной этих множественных царапин было то, что вы заводили их в полной темноте. Они также говорят о том, что они были с вами со времен афганской компании. Вернувшись в Лондон, вы быстро истратили большую часть ваших средств на игру или другие пороки – и это заставляло вас закладывать часы в надежде на то, что в следующий раз вы окажетесь в выигрыше, и каким-то образом вы всегда выигрывали достаточно для того, выкупить их. Я прав? Только , пожалуйста, на этот раз скажите правду.
- Правы во всех отношениях, Холмс – видите, весьма полезно сделать различные заключения – какими бы нелепыми не казались некоторые из них. Теперь ваши первые выводы кажутся совершенно странными, не правда ли? Вы сами создали некоего человека из вашего анализа этих часов , а ведь сами презираете воображение.
Он открыл рот, чтобы возразить мне, на его лице было написано негодование, но несмотря ни на что, я продолжал.
- Однако, вы не сказали мне, что значат инициалы, выгравированные на крышке.
- Здесь, Уотсон, я признаю свое поражение. Просветите меня?
- О, нет, никакого поражения, старина – вам поможет, если я скажу, что «У», в самом деле, обозначает мое имя?
Холмс пристально смотрел на часы, будто бы всей силой своего мощного интеллекта желая, чтобы они сами открыли свои тайны.
- Нет, - наконец, сдался он.
- И, что «Х» - это не имя, как вы предположили вначале?
Он еще несколько секунд сидел в задумчивости, а потом хлопнул в ладоши и, выпрямившись, улыбнулся.
- Мой дорогой Уотсон, это имя вашей любви, выгравированное на ваших часах, чтобы она всегда была рядом с вами?
И тут меня охватило смущение.
- Полагаю… вы можете назвать это и так, Холмс.
Я прилагал все усилия, чтобы сдержать участившееся дыхание. Зачем, ну, зачем я подталкивал его к этому? Теперь я окажусь в совсем затруднительном положении, и он будет настаивать, чтобы я выехал из квартиры. Зачем, ну зачем…
- Уотсон.
Мои панические мысли прервал голос Холмса. Он звучал гораздо мягче, чем обычно, и в нем чувствовалась некоторая … неуверенность? Застенчивость?
- Уотсон, - снова сказал он, пристально изучая свои ногти и проглотив комок в горле. – Это я?

@темы: фанфик, слэш, перевод, Шерлок Холмс

10:07 

Зарисовка без названия

- Холмс, сегодня в больнице умер человек, - неловко начал я.
- И какое, черт возьми, это имеет ко мне отношение?
Он знает к чему идет дело.
- Он умер из-за передозировки кокаина.
Как я и ожидал, Холмс пожимает плечами и отводит взгляд.
-Как я и предполагал. Это не имеет ко мне никакого отношения, мой дорогой Уотсон.
Он не думает, что я знаю. не думает, что я могу определить, что дозы становятся больше. Или же, не приведи, Господь, он уже понимает, что я знаю, и ничего не делает, чтобы это остановить, потому что он уже не в силах остановиться.

@темы: фанфик, перевод, Шерлок Холмс4 Зарисовки с Бейкер-стрит

21:42 

Детство Шерлока Холмса Глава 6

Семья Холмсов

Зовут меня Перси Брюстер, и я был дворецким в семье Холмс в поместье Хиллкрофт Хаус с 1840 года и до самого его несчастного, но неизбежного конца в 1872 году. Прежде, чем я начну рассказывать дальше о Холмсах, позвольте старику немного поведать и о себе.

Родился я в 1810 году, в Бридлингтоне, в семье моряка, я был старшим из двух его сыновей. Отец мой был очень добрый человек и крепко любил нашу мать и нас, мальчиков. Для всех нас было ужасным ударом, когда 12 июня 1818 года мы узнали, что корабль, шедший в Гренландию, на котором он плыл, пошел ко дну во время шторма, и вся команда погибла. Тогда мне было восемь, и мать вне себя от горя и отчаяния заставила нас поклясться на Библии, что ни один из нас не посвятит себя морской стихии. После этой трагедии жизнь была очень трудной; мать продолжала работать швеёй-надомницей, зарабатывая жалкие гроши.

Будучи способным учеником, я учился в школе до двенадцати лет, когда благодаря работодателю моей матери я был принят на службу в один богатый дом в Халле. На дворецкого произвело большое впечатление то, что я умею читать и писать , быстро считаю в уме, и вдобавок обладаю приятными манерами. Я унаследовал нрав своего отца, который еще был подкреплен воспитанием, полученным мной от моей добродушной матери. Это сослужило мне хорошую службу, ибо я почтительно исполнял свою работу, не болтал, проявлял искреннее уважение к старшим по званию и не причинял никаких проблем. Мои обязанности были тяжелыми и утомительными, спал я на грубой деревянной койке в подвале, но работу свою исполнял хорошо и не жаловался. Когда мне было пятнадцать , меня сделали помощником дворецкого, научили тому, как прислуживать в столовой и как вести себя с хозяином дома и его семьей. Дворецкий также начал учить меня французскому языку, ибо у хозяина был брат во Франции, который приезжал с визитами и любил отдавать распоряжения слугам на языке этой страны.

По какой-то прихоти фортуны я получил работу, которая идеально мне подходила. Я понял, что достойная служба хозяину и его семье, исполнение важных обязанностей, виртуозное решение сразу несколько задач одновременно, будучи при этом организованным и спокойным, это как раз то, на что я способен, я чувствовал, что у меня были нужные для этого качества и все, чтобы продвинуться на этом поприще. Таким образом, я решил посвятить свою жизнь этой работе, и ни разу в жизни не пожалел об этом. Я служил в том доме еще четырнадцать лет, пока мне не исполнилось тридцать; с двадцати двух лет, после смерти моего предшественника я исполнял обязанности дворецкого.

Когда я достиг тридцатилетнего возраста, умер мой хозяин, и его вдова решила переехать во Францию. Она написала мне отличные рекомендации и вскоре сама нашла мне место дворецкого в доме одного сквайра в Карперби, в Уэнслидейле. Я предложил свои услуги мистеру Дэвиду Холмсу и, после того, как он прочитал мои рекомендации и проверил мое знание французского, я был принят на это место. Я занимал место дворецкого в этом доме на протяжении тридцати трех лет.

Но хватит обо мне, мистер Коббет, позвольте мне теперь перейти к другим темам, которые, несомненно, волнуют вас.

Для меня было совсем не трудно заключить договор, о котором, как я понимаю вам известно, мистер Коббет. Я бы в любом случае хранил молчание относительно тех лет исключительно из своей преданности. Как бы несправедливо не обходился мистер Холмс со своими детьми, он всегда был добр ко мне, также , как и его сыновья. И только после того, как бедняга Ной был брошен в тюрьму – по смехотворному обвинению в предательстве – только после этого я стал думать, что следует открыть правду, что люди, которых я считал благородными представителями британского правительства, были никем иным, как наемными исполнителями чьей-то воли и, может быть, действовали совершенно незаконно, хотя возможно за ними стояли большая власть и деньги. И, тем не менее, я был связан своим словом, и так как я дал его, то очень бы не хотел нарушать.

Однако, с течением лет , видя каким почитанием и широкой известностью пользуется имя Шерлока Холмса, я начал понимать, что узнать о том, каким было его детство, было бы очень ценно для тех, кто восхищается им и особенно для грядущих поколений, которые захотят побольше узнать о его гении и методах работы. Однако, в основе моего столь продолжительного молчания лежало мое огромное уважение к нему, я думал, как недостойно это будет с моей стороны, если я нарушу полную секретность, которой он придерживался во всем, что касалось его детства. Что касается Майкрофта Холмса, он стремится к той же полной секретности, но о нем, в любом случае, будет сказано меньше, и это может заинтересовать лишь небольшой круг людей, ибо он не публичная фигура, в отличие от его младшего брата Шерлока.

Однако, с болью узнав о безвременной и трагической гибели Холмса у Рейхенбахского водопада, – он всегда любил водопады – я уже твердо уверился в том, что надо нарушить условия договора, даже если это и заденет мою честь. И ваше появление, мистер Коббет, навело меня на мысль, что, может быть, молодой Шерлок не стал бы порицать мое решение поведать миру свои воспоминания, возможно, он поддерживает это решение, ибо можно считать, что ваше появление это дар небес.

Не знаю, нужны ли были все эти ухищрения, проделанные Гарри, но восьмидесяти- четырехлетнему старику трудно спорить, поэтому я здесь, в Ричмонде и рассказываю вам свою историю.
Я не буду забегать слишком далеко – не буду рассказывать всю историю английских Холмсов или французов Верне; я ведь даже не знаю их всех; важность того, что я хочу сказать, не требует глубоких познаний всего генеалогического древа этой семьи. Однако, я коснусь семейной истории, необходимой для понимания предмета.

Очевидно, род Холмсов был довольно плодовитым, но по каким-то необъяснимым причинам они сами старались ограничить естественный поток рождаемости, начиная с прадедушки Холмса, а возможно, и еще раньше. В то время, как у какой-нибудь пары появлялось на свет многочисленное потомство, в брачных союзах Холмсов рождалось два – самое большое – три ребенка, обычно, это были поздние дети и некоторые из них были довольно болезненными. Возможно, что у миссис Уинтерс, кухарки, были на это свои взгляды; она не сомневалась в том, что это проклятие фей. Однако, несмотря ни на что, род продолжал свое существование.

Майкрофт Уильям Холмс, прадедушка Шерлока по отцовской линии, родился в 1742 году. Его старший брат умер еще подростком, упав с лошади, а сестра вышла замуж за выходца из Кентербери и переехала туда. О его младшем брате мне неизвестно ничего, кроме того, что у него бывали какие-то странные настроения, и дело даже доходило до того, что требовалась медицинская помощь, и что в конечном итоге он разорвал все связи с семьей. В 1766 году Уильям женился на Грейс Уинсби и через восемь лет, в 1774 родился их первый ребенок , Брайан Майкрофт, их второй сын родился в 1778 и был назван Джон Скотт. Больше о семье Грейс Уинсби мне не известно, ибо я пришел к заключению, что между ней и другими членами ее семьи были довольно враждебные отношения, она никогда о них не говорила, и ее дети их не знали.

Уильям Холмс взял в аренду Хиллкрофт Хаус, большое поместье, в котором жила семья Холмсов, находящийся в Кэпрерби, в Северном Райдинге. Оно было названо так, очевидно, в честь Пеннинских гор, которые очень любил прежний владелец поместья.



Хиллкрофт Хаус был в семье на протяжение нескольких поколений и некогда Холмсы были фермерами. На протяжении многих лет благодаря удачному вложению капитала сначала в корабельные верфи, а затем в текстильную промышленность в Хаддерсфилде, Холмсы обладали уже двенадцатью сотнями акров земли, на которых одни их фермеры-арендаторы выращивали суэйлдейлских рогатых овец и большие стада молочных коров, другие же выращивали овес и заготавливали сено.



К фермерам Холмсы относились очень хорошо и с большой добротой и те платили им тем же. Во времена Уильяма Холмсы считались уже сквайрами Кэрперби и вели спокойную жизнь привилегированного класса джентри.

Местность в долинах прекрасная, но неровная и местами пустынная; всего в нескольких милях от поражающих воображение водопадов лежат мрачные болота, и над всем этим круто возвышаются Пеннинские горы, наблюдая за землей и живущими на ней людьми. О, боже, сколько у нас было хлопот с юным Шерлоком, любящим бродить там!



В Кэрперби не так сильно развита промышленность, как в Свейледэйле с его шахтами; однако там было несколько небольших рудников, сланцевый карьер и совсем недалеко от Хиллкрофт Хауса лежат общие рудники Карперби и Аскригга. Семья Холмсов с редкой прозорливостью довольно рано вложила свои накопления в текстильные фабрики в Хаддерсфилде, обеспечив, таким образом, свое благосостояние во время упадка горнорудной промышленности Уэнслидейла примерно в 1830 году. Холмсы сохранили и свое достоинство, и большую часть своих земель, и никто не смог бы сказать против них не одного худого слова.

Брайан и Джон были так близки, как только могут быть братья. Они в полной гармонии вместе вели хозяйство и смогли еще расширить земли Хиллкрофт Хауса, что хотел сделать еще их отец, но не смог из-за горестных последствий апоплексического припадка в 1799 году. К тому времени Джон уже женился в 1801 году на Анне Рут, дочери сквайра из Хоза. Дом уже принял те очертания, которые застал позже я сам, и еще на окраине небольшого парка появились два больших и удобных коттеджа.

В 1802 году Брайан Холмс женился на дочери одного из владельцев текстильной мануфактуры в Хаддерсфилде и переехал туда, где стал управляющим. К сожалению, этот брак оказался несчастливым и бездетным, и Брайан был утомлен городским шумом и копотью. Он один вернулся домой в 1808 году, казалось, лишь ненадолго, для того, чтобы похоронить мать, умершую от заболевания крови, но он никогда больше не возвратился в Хаддерсфилд к своей жене. Когда два года спустя Уильям Холмс скончался от очередного апоплексического удара, два его сына продолжали вместе вести хозяйство и довольно счастливо жить в Кэрперби; причем Брайан приезжал два-три раза в год в Хаддерсфилд проверить, как идут дела на фабрике.

У Джона и Анны было трое детей: Стюарт Майкрофт родился в 1803 г., Маргарет Элизабет – в 1804, и Дэвид Уильям – в 1812. В 1818 году Брайан решил совершить путешествие в Египет и умер там четыре месяца спустя, проведя слишком много времени под лучами палящего солнца. Джон Холмс глубоко скорбел по своему брату, найдя довольно слабое утешение в склонности к крепким напиткам, и прошло несколько лет прежде, чем он несколько воспрянул от своего угнетенного состояния.

В эти годы Стюарт находился в школе, но на Маргарет и Дэвида меланхолия отца произвела очень сильное впечатление, несмотря на то, что их мать делала все возможное, чтобы поддерживать в семье приподнятое настроение. Джон Холмс не мог выносить даже общества нескольких друзей, живущих неподалеку, хотя он не воспрепятствовал жене и детям приглашать к себе своих знакомых. После нескольких трудных лет, во время которых, Анна по-прежнему любила мужа и была ему предана, печальный настрой Джона развеялся и семья вновь стала единым целым.

Стюарт, как старший сын, который в свое время вступит во владение поместьем и получивший соответственное воспитание и образование, совершив в 1824 году большое турне, вернулся в Хиллкрофт Хаус. В 1826 году Маргарет вышла замуж за Винсента Фэрберна, джентльмена, которого она встретила во время своей поездки в Уитби, и переехала на побережье в дом своего мужа.

Мастер Дэвид, как второй сын – и будущий отец Майкрофта и Шерлока – получил образование необходимое для того, чтобы вести дела текстильной мануфактуры, которыми после смерти его дяди, занимался его отец. Очевидно, это не шло вразрез с интересами мастера Дэвида, у которого была хозяйственная жилка, и который не был расположен вступить в войска Ее Величества или стать священником. Учился он хорошо: особенно хороши были его успехи в математике и французском языке.
Однако, в колледже у него появилась нежелательная склонность к выпивке и азартным играм, и его траты намного превышали ту сумму, что выделял ему отец. Его слабость к этим порокам еще более увеличилась во время его путешествия по Европе в 1833 году, и наконец, когда его расходы стали совершенно непомерными, отец приказал ему вернуться домой.

Хорошо известно, что отец мастера Дэвида ежедневно употреблял спиртное – что стало совсем укоренившейся привычкой в те годы, когда он горевал по своему брату и после уже не мог избавиться от нее – но он никогда не позволял этой привычке вводить его в большие траты и обременять долгами в такой степени, как это делал мастер Дэвид. Собственно говоря, когда мистер Холмс бывал нетрезв, ему требовалась тишина и уединение, в то время, как мастер Дэвид, напротив, становился чрезмерно шумным и общительным. По его возвращении в Карперби, будучи наказан мистером Холмсом, мастер Дэвид был незамедлительно отослан по делам в Хаддерсфилд, где, как надеялся его отец, он сможет остепениться, когда на него ляжет ответственность по управлению другими людьми. Часть его жалования ежемесячно отсылалась домой, чтобы компенсировать его отцу оплату его легкомысленных юношеских долгов, сделанных за границей. И в то время можно было совершенно определенно утверждать, что мастер Дэвид приступил к своим обязанностям со знанием дела, и у его отца не было причин сожалеть о том, что доверил ему этот пост.

В феврале 1837 года мастер Дэвид поехал в Париж, пытаясь расширить рынок сбыта для продукции текстильной мануфактуры. И там, гуляя в саду Тюильри дабы отдохнуть после целого дня, проведенного в магазинах на Елисейских Полях, он увидел Катрин-Симону Лекомт-Верне, которая совершала моцион в обществе своей подруги. Мастер Дэвид был поражен ее грацией и удивительной красотой. Он представился – он бегло говорил по-французски – и спросил, может ли он посетить ее на следующий день. Мадемуазель Лекомт-Верне была дочерью Камиллы-Франсуазы-Жозефины Лекомт, урожденной Верне, сестры известного художника-баталиста Эмиля-Жана-Ораса Верне.
Мастер Дэвид стал приходить в дом мадемуазель и вскоре познакомился с ее родителями, которым, казалось, понравилась его деловая хватка, знание французского и искренние чувства к их дочери. Продлив свой визит во Францию на несколько месяцев, в августе мастер Дэвид написал в Англию своему отцу не только для того, чтобы тот одобрил контракты, подписанные с несколькими парижскими магазинами, но и чтобы объявить о своей помолвке с Катрин Лекомт-Верне.

Свадьба состоялась в октябре 1837 года в церкви Святого Освальда в Аскригге, так как Анна Холмс не могла предпринимать далекие поездки из-за своего ревматизма. Все было очень торжественно. Месье Лекомт и Камилла Лекомт-Верне также, как их шестнадцатилетний сын Шарль – Ипполит-Эмиль Лекомт-Верне – который и сам потом стал известным художником - , конечно же присутствовали на церемонии. Орас Верне не смог присутствовать на свадьбе, так как был в Константине, где на натуре писал картины, изображающие осаду, которые он представил потом на своей выставке в 1839 году. На свадьбе присутствовали супруга Верне, Луиза де Пуголь, их дочь, Луиза, и ее муж, художник Поль Деларош. Там были также еще их дальние родственники, внуки тети Верне, которая умерла во время Революции, и впоследствии отец Верне оказывал им поддержку. Благодаря связям мистера Дэвида Холмса, один из них в 1845 году обосновался в Ланкашире под английской фамилией Вернер.
Свадьбу праздновали несколько дней, празднества были очень веселыми, и могу добавить от себя, отнюдь не дешевыми. Для фермеров к большой их радости также были накрыты столы, играла музыка, и были танцы до утра.

Счастливая пара поселилась в Хаддерсфилде, но, к сожалению, той зимой брат Дэвида, Стюарт умер от какого-то желудочного заболевания, и его отец призвал его домой в Хиллкрофт Хаус, чтобы научить его управлять поместьем, ибо теперь ему предстояло стать сквайром. Таким образом, мастер Дэвид со своей прекрасной женой вернулся в Карперби, передав все дела на фабрике в руки своих компаньонов. Так у них началась совсем другая жизнь.

Жизнь в Хиллкрофт Хаусе была приятной. Дом был большой, но не чрезмерно, и в нем было очень комфортно. Он был квадратной формы и состоял из четырех этажей. В вестибюле висели картины, а пол покрывали ковры; там стоял дубовый стол с искусно инкрустированным стульями, две подставки для зонтов и дубовый сервант, в котором были выставлены хрустальные вазы, которые коллекционировала миссис Джон Холмс. В зимнее время в камине пылал огонь, и перед дверью висела плотная штора, чтобы предотвратить проникновение в дом холодного ветра. Некогда вдоль стен висели оленьи головы – трофеи охотников , добытые более 150 лет назад, когда Стэйнморский лес еще не был вырублен и на его месте не появились рудники. Но миссис Катрин –теперь уже Кэтрин - Холмс потребовала, чтобы их убрали оттуда – ее чувствительная натура не могла вынести такого отношения к любому из созданий божьих. Оба мистера Холмса, хоть и с неохотой, но подчинились. Миссис Холмс заявила, что ведь эти животные убиты даже не для того, чтобы съесть их мясо, а лишь, чтобы гордо похвастаться их гибелью.

На первом этаже находилась библиотека, там, на полу лежал прекрасный турецкий ковер, мебель в этой комнате была розового дерева; наверху книжных шкафов стояли бюсты Шекспира, Шелли, Гермеса и Сократа и бронзовее часы, принадлежавшие еще деду мистера Холмса; каминную полку украшал старинный орнамент. Библиотека была очень богатой, ибо Холмсы всегда стояли за образование и самосовершенствование, и были жадными читателями и коллекционерами книг. Сама миссис Кэтрин Холмс обожала театр и любила читать пьесы, и здесь , на книжных полках было много книг Шекспира.

Утренняя комната была светлой и уютной; там были выставлены дагерротипы с изображением членов семьи; Холмсы рано оценили этот новый, хоть и несколько дорогой, вид искусства. Уже став родителями, в Хаддерсфилде они сделали свои портреты, а также Майкрофта, и уже после рождения мастера Шерлока пригласили в дом специалиста в этой области, чтобы он сделал дагерротипы всех членов семьи. И ковер, и шторы в этой комнате были ярких цветов. Там было несколько разнотипных кресел – больше всего миссис Холмс любила кресло бержер с закругленной плетеной спинкой. Она находила его очень удобным, хотя, возможно, ему и не хватало изящества. Там всегда было много растений, и свежесрезанных цветов, когда они появлялись в оранжерее. В этой комнате также было и пианино, и миссис Холмс проводила за ним много часов, доставляя удовольствие семье и друзьям своей великолепной игрой и прекрасным пением.

В столовой, также, как и в гостиной, пол покрывал турецкий ковер; стены столовой украшали несколько прекрасных пейзажей.

Кабинет мистера Дэвида Холмса был также и курительной комнатой, и мистера Холмса часто можно было там найти за трубкой или сигарами. Здесь было представлено несколько охотничьих трофеев, а остальные хранились в мансарде. В этой комнате мистер Холмс решал хозяйственные вопросы, связанные с ведением фермерского хозяйства, вложениями в текстильную мануфактуру и бюджетом самого поместья.

В задней части этого этажа находилась оранжерея. Она была одним из довольно специфических помещений, появившихся в доме после того, как он был расширен Уильямом Холмсом, и это было чудесное место, привлекающее общее внимание. От Грейс Холмс оранжерея перешла к Анне Холмс, после ее кончины в 1839 году, о ней стала с большой любовью заботиться миссис Кэтрин Холмс; вместе с садовником она с радостью трудилась над ней, чтобы добиться успеха. Она поехала в Лэйберн и с помощью одного из знакомых мистера Холмса по университету, который был увлеченным ботаником, смогла заказать некоторые растения, которые нелегко было приобрести в сельских районах графства. Миссис Холмс читала книги по цветоводству, и благодаря ее заботам в доме всегда было много красивых ярких цветов. В доме росли и тропические растения , пальмы и цикады; плющ украшал рамы картин, особенно в утренней комнате и в гостиной и даже некоторые окна.
Гостиная была на втором этаже. В спальне хозяев стояла большая кровать с резной спинкой. Над ней был алый альпаковый балдахин с бахромой. Анна Холмс была искусная швея, и все покрывала в этом доме были сделаны ее руками. На полу лежали киддерминстерские ковры, а цветочный узор на обоях нежного оттенка призван был успокаивать эмоции и навевать сон. Я часто спрашивал себя, не стал бы я меньше бороться со своей бессонницей, если бы подобным образом была украшена и моя спальня.

На этом же этаже размещались четыре другие спальни, в одной из которых до самого своего конца спал мистер Джон Холмс. Две спальни потом принадлежали мастеру Майкрофту и мастеру Шерлоку, и еще две спальни были гостевыми. Здесь же была детская, вначале полная настольных игр и игрушек, которые потом сменили книги, тетради и грифельные доски. На третьем этаже размещались слуги. А мансарда, в основном, использовалась для хранения старых вещей.
Надеюсь, из моего описания было понятно, что дом был прекрасно обставлен и совсем не перегружен мебелью. Холмсы никогда не отличались показным шиком. Не думаю, чтобы в их крови, наполненной артистизмом, нашлась бы хоть одна капля кричащей безвкусицы.

В доме, конечно же, были слуги. Дворецкий, им до 1840 года был мистер Генри Элмсли, он умер от хронической сердечной аритмии; а потом уже я исполнял обязанности дворецкого и камердинера; в том же году стала кухаркой миссис Уинтерс и ей всегда помогала на кухне какая-нибудь деревенская девушка; мисс Мари Борель, горничная миледи; экономка, миссис Эмили Бёрчел и помогающая ей служанка. Новая служанка была нанята в тот же день, когда взяли на службу и меня, ее звали Клара Бауэр, ей было одиннадцать лет. Это все домашние слуги. Кроме них, я должен упомянуть садовника, мистера Фитча, нескольких его помощников, и кучера Генри Хокинса.

Жизнь в Хиллкрофт Хаусе была спокойной и небогатой на события. С годами Джон Холмс стал страдать расстройством желудка и болями в печени, потому не любил много двигаться и был не очень общителен. Кроме того, он сильно горевал по своей жене и нашел утешение в чтении Библии и раздумьях, которым предавался в одиночестве. Он любил прогулки верхом на своей кобыле по имени Леди Роуз (его жена очень любила оранжерейные розы). Он предпочитал ездить один или с Хокинсом, его кучером, хотя сопровождал он хозяина не в экипаже, а также верхом. И по понятной причине, если ехать только по дорогам, то путь мог быть порой очень долог, в то время как поездка напрямую через долину не только позволяла насладиться здешними красотами, но и сильно сокращала путь. У Джона Холмса был друг, с которым он любил проводить время, мистер Джон Чэпмен из Торнтон Раста, который также был вдовцом. Часто мистер Холмс ездил в дом к мистеру Чэпмену либо, наоборот мистер Чэпмен приезжал в Хиллкрофт Хаус, и они вместе играли в шахматы, курили и разговаривали.

Дэвид и Кэтрин были очень любящей парой, и всем вокруг была очевидна их искренняя любовь друг к другу. Они проводили вместе все свободное время, говорили друг с другом очень нежно и ласково и никогда не ссорились. Порой им , конечно, приходилось расставаться, когда Дэвид проверял, как идут дела в поместье или совершал поездки в Хаддерсфилд на мануфактуру.

Также, как прежде его отец, мистер Холмс был мировым судьей в Карперби и Аскригге, и это вынуждало его время от времени ездить в город для рассмотрения каких-нибудь тяжб или уединиться в своем кабинете с каким-нибудь истцом для должного разрешения вопроса. Так же , как и его отец, мистер Холмс участвовал в заседаниях выездной сессии суда присяжных, что происходило четыре раза в год. И когда мистер Холмс уезжал в те времена из Хиллкрофт Хауса ничто не говорило о том, что он мог уехать по какой-то другой причине, чем та, о которой он говорил – я никогда и представить не мог, чтобы он занимался какой-то работой для правительства, в Англии или во время его поездок за границу с миссис Холмс. Сейчас я понимаю, что это совершенно невозможно. Но позвольте мне продолжить.

Сама же миссис Холмс была занята тем, что заботилась о семьях арендаторов ,помогала в деревне бедным и больным вместе с другими женщинами ее круга. И мистер Холмс, любивший побродить по долинам, не чурался запачкаться, ухаживая вместе с фермерами за животными или подправляя каменную кладку стены. И, тем не менее, мистер и миссис Холмс много времени проводили вместе – оба они были прекрасными наездниками и часто, захватив с собой корзинку для пикника, уезжали верхом и проводили день где-нибудь на природе. Любили они и пешие прогулки. Если же погода не благоприятствовала этому, то играли в шахматы, читали, работали в оранжерее и ходили в гости.
Кроме совершенно очевидных талантов миссис Холмс к музыке и пению, она еще писала акварели, хотя и не обладала, как говорила она сама «дарованиями Верне».

У Холмсов сложился свой круг общения, ибо Кэтрин была очень общительная по натуре, и это позволяло Дэвиду проявить свою любовь к веселым компаниям более благопристойным образом, нежели раньше, когда он переходил от одной пирушки к другой. Они устраивали приемы в саду, обеды, домашние концерты, чтения пьес и т.д. Время от времени мистер Дэвид ходил на охоту – на лис, кроликов или рябчиков – но его жена смотрела на это крайне неодобрительно, хоть он и не часто предавался этому занятию, ибо в отличие от своих предков, приносивших с собой множество трофеев, он был довольно неумелый стрелок. Временами джентльмены играли в вист, и в такие минуты мистер Холмс позволял себе выпить немного лишнего; миссис Холмс не журила его за это.

Иногда Холмсы ездили на побережье, чтобы навестить сестру Дэвида, Маргарет, ее мужа, Винсента Фэрберна и их детей. Ежегодно Холмсы уезжали на один – два месяца на Континент, ездили к родственникам миссис Холмс во Францию, а потом просто ездили по красивым и интересным местам. Кроме того, Кэтрин ездила в Йорк – иногда с мужем, а иногда с миссис Хэствелл, своей ближайшей подругой – а порой и в Лондон, где они ходили на музыкальные концерты, но чаще в театр, который обожала миссис Холмс.
Мистер Холмс переписывался с одним джентльменом, с которым он познакомился во время учебы в университете, мистером Робертом Шерлоком, который работал в одном из плимутских банков, и, судя по тому, как часто мистер Холмс получал от него письма, можно было совершенно ясно понять, что их связывала взаимная привязанность. Раз в год либо мистер Шерлок посещал Хиллкрофт Хаус, либо мистер и миссис Холмс приезжали в Плимут.

Эту счастливую спокойную жизнь омрачала лишь одна постоянно напоминающая о себе беда – казалось, что Кэтрин не могла родить ребенка. Холмсы хотели иметь детей сразу же, как поженились; одна из многих причин, по которой их тянуло друг к другу – это общее желание иметь много детей, бегающих туда-сюда по всему дому, дому, наполненному смехом и радостными детскими голосами. Уже на следующий год после свадьбы, в 1838 году, Кэтрин с радостью объявила, что у нее будет ребенок. Но не прошло и четырех месяцев, как у нее произошел выкидыш, и целый месяц Кэтрин была еле жива от потери крови. Еще один выкидыш последовал в 1839 году и потом в 1840-м – несмотря на то, что во время третьей беременности она большую часть времени оставалась в постели. После каждого такого случая ей требовалось несколько месяцев, чтобы поправиться после ужасной потери крови и прийти в себя от горестных переживаний.
В конце концов, после очередного выкидыша на четвертом месяце беременности в 1842 году, Джон Ирвин, хирург из Бертона, сказал чете Холмсов, что Кэтрин должна отказаться от надежды произвести на свет дитя и посоветовал ей пощадить свое здоровье.

- Дальнейшие беременности будут иметь тот же результат, и неминуемое ослабление нервной системы миссис Холмс может привести к тяжелой болезни, - предостерег хирург.

Хотя эти слова, словно кинжал, пронзили им сердце, любовь супругов друг к другу была такой сильной, что вместе они справились с этой болью и продолжали жить полной жизнью, не сказав друг другу ни слова упрека. Они подумывали усыновить ребенка, но Кэтрин придерживалась таких взглядов, что если Богу угодно, чтобы у них был ребенок, то у них появился бы свой собственный, а ежели нет, то им не следует идти вразрез с Его желаниями.

Жизнь продолжалась так же, как и прежде, хотя Кэтрин больше не беременела, и поэтому ей не пришлось страдать от еще одной неудачной беременности. В ноябре 1845 года мистер Джон Холмс умер из-за отказа печени, цвет его кожи была похож на лепестки нарцисса. В последние годы мистер Дэвид Холмс часто требовал, чтобы он перестал пить, и как-то я был поставлен в неловкое положение потому, что сын не велел подавать отцу крепких напитков и одновременно мистер Холмс-старший требовал совершенно обратного. В таком противоборстве с сыном, он вынужден был уступить. Мистер Джон Холмс продолжал выпивать, что нанесло большой ущерб его здоровью и в последние два года жизни его здоровье настолько пошатнулось, что он уже не мог ездить верхом.

После смерти отца Дэвид на некоторое время погрузился в то же меланхоличное состояние, в которое впадал и Джон Холмс после смерти своего брата. Дэвид глубоко любил своего отца, и теперь, когда в доме не стало еще одного человека, и не было надежды, что у него появятся дети, он порой чувствовал себя невыносимо одиноким. Несколько месяцев после смерти отца он регулярно предавался своему пороку, пока они не поговорили с Кэтрин и не решили попытаться еще раз завести ребенка.
И лишь в феврале 1846 года, когда Кэтрин сообщила, что снова беременна, мистер Холмс смог прекратить свои излияния, и чета Холмсов снова преисполнилась волнением и радостью.
И вот тут-то миссис Уинтерс и заявила, что за несколько недель до того, как у миссис Холмс родился ребенок, она вечером вышла во двор, где всегда оставляла еду для «маленького народа» и в темноте услышала шепот, какого никогда прежде не слышала. Ничего не могу сказать, ибо сам я ничего не слышал и, видимо, я родился и воспитывался в более рациональный век, но, как бы там ни было, миссис Холмс смогла выносить этого ребенка, и он родился 12 октября 1846 года. Неожиданно, после двенадцати лет бездетного супружества, когда ей уже было тридцать два , а мистеру Холмсу тридцать пять лет им, было даровано это удивительное чудо и восхитительное счастье стать родителями, о чем они всегда так мечтали.

- Чудо, - изрек хирург Ирвин, - я никогда не подумал бы, что такое возможно.
Миссис Уинтерс неистово крестилась еще целую неделю после рождения ребенка.

Когда миссис Холмс оправилась, был дан большой пир для друзей дома, фермеров и жителей деревни.

Узнав об ее успешном разрешении от беременности, в Хиллкрофт приехал мистер Роберт Шерлок с супругой, принеся в дар друзьям великолепного коня; который привел в восхищение чету Холмсов и которого они назвали Первенец.

@темы: перевод, Шерлок Холмс, Детство Шерлока Холмса

21:24 

Детство Шерлока Холмса Глава 5

Перси Брюстер

На следующее утро я встал весьма неохотно, и после позднего завтрака, принеся искренние благодарности Колфилдам за их гостеприимство, я направился обратно в Аскригг. На расспросы Колфилдов я ответил, что один день блужданий по прекрасным окрестностям Карперби не утолил моего аппетита исследовать эту местность, и с приходом тепла и весны я вернусь, чтобы более глубоко изучить ее естественную красоту.

В Аскригге я принес извинения хозяину гостиницы за то , что так надолго завладел его лошадью и двуколкой, и вкупе с несколькими лишними фунтами, добавленными мной к оплате за его услуги, они развеяли легкое облачко, набежавшее на его лицо при моем появлении. Я собрал свой багаж и стал готовиться к обратной дороге в Йорк, которая началась с того, что в полдень я сел на поезд и покинул Аскригг. Все шло очень гладко, и хотя дорога была утомительной, поздно вечером я вернулся в Гранд Отель в Йорке, где смог прекрасно выспаться.

На следующее утро я послал телеграмму Тиммсам и вскоре получил на нее ответ, в котором говорилось, что меня ждут на ужин. И я был рад понять по тону этой ответной телеграммы, что они не считают мою просьбу слишком уж поспешной и не думают, что я слишком тороплюсь. Затем я отправил телеграммы в Лондон своим издателям, рассказав, что иду по следу, и дело продвигается весьма успешно. Я не хотел сообщать в этом послании излишние подробности из репортерской осторожности и развившейся у меня паранойи, что некие таинственные люди, возможно, наблюдают за мной. Мне было трудно сейчас сохранять вид полнейшей невозмутимости , ибо на самом деле, я вглядывался в каждого человека, что появлялся в моем поле зрения. Я чувствовал себя при этом крайне неуверенно, особенно если учесть, что со своими опасениями не мог обратиться в полицию. И сейчас я , как никогда понимал тех мужчин и женщин, что столкнувшись со странными и нелепыми случаями, искали помощи у частного детектива-консультанта. К сожалению, так как мистер Холмс был предметом моего исследования, то я был лишен столь блестящего соратника. Поэтому я был рад, что во время нашего последнего полуночного разговора Гарри продемонстрировал немалую силу духа и, разрабатывая наш план, показал себя сообразительным малым, и я надеялся, что Эдгар Тиммс охотно сыграет ту роль, что мы отвели ему в наших планах.

С утра дул сильный ветер, а днем и вечером начал падать снег, накрыв город пеленой белого безмолвия. У меня не было желания разгуливать в такую погоду по улицам, поэтому весь день я читал газеты и проводил время, общаясь с другими постояльцами гостиницы.
Я попросил привратника вызвать мне кэб к четверти седьмого, чтобы иметь запас времени и не опоздать к Тиммсам к назначенному часу. Они ожидали меня в некотором волнении, боясь, что установившаяся погода может чинить какие-нибудь препятствия моей поездке, и я был очень тронут их беспокойством.
На этот раз, как только были поданы напитки, Тиммсы сразу заговорили о моей поездке в Аскригг и Карперби. Меня порадовал их интерес, и я понял, что Эдгар готов помочь мне.

Я рассказал им все вышеизложенное и поделился нашими с Гарри планами. На это ушло не так уж много времени, но Тиммсы слушали мня так внимательно, что дворецкому пришлось трижды возвестить, что ужин подан. Эдгар поспешно отпустил его, сказав, что мы будем ужинать позже, и сделал мне знак продолжать. Подойдя к концу, я поправил галстук и заговорил о помощи, в которой я нуждался. Сказав все, я откинулся на спинку и осушил бокал вина, который мне налили чуть ли не час назад.

- Скажи, Джозайя, как мы можем помочь тебе, - сказал мой друг.
- Все очень просто, - ответил я, - мне бы хотелось, чтобы вы попросили одного из ваших друзей или родственников в Бридлингтоне написать Гарри и его дяде и пригласить их вновь приехать туда с визитом. Как я уже говорил, они уже ездили раньше отдохнуть на побережье. Жителям деревни было известно, что они ездили к друзьям в Бридлингтон, но Гарри сказал, что имена друзей не были известны. Таким образом, если бы они получили еще одно такое письмо со штемпелем Бридлингтона с приглашением – и весть об этом распространилась бы по городку,- то ни у кого не появилось бы никаких подозрений относительно этой поездки. Но на самом деле мы – я, Гарри и его дядя – поехали бы в Ричмонд, и если кто-нибудь стал искать их в Бридлингтоне, то вернулся бы ни с чем. Конечно, Гарри приложит все силы, чтобы увериться, что за ними никто не следит. Он знает гостиницу «Ричмонд Армс» в Ричмонде и там мы остановимся на то время, пока дядя Гарри не расскажет всю свою историю. Гарри постарается убедить дядю Перси заговорить теперь, когда Холмс уже мертв. Если ему это не удастся, тогда все ухищрения ни к чему. – Я сделал паузу. – Вы знаете в Бридлингтоне кого-нибудь, кто может нам помочь?

Я думал, что мои друзья станут раздумывать над этим вопросом, но, к моему удивлению, Камилла заговорила почти тут же.

- Эдгар, у Форсайтов дом в Бридлингтоне, помнишь, мы были там шесть лет назад. Хотя последнее время мы не поддерживали с ними связей, такой искатель приключений, как Гораций не будет против, особенно, если причина стоящая. И ему можно доверять. Как ты считаешь?
- Что ж, дорогая, - ответил Эдгар, - думаю, с Горацием ты попала в точку. А я думал об Уилсоне Тэггерте, кузене Флоры Гарднер, но я ведь встречался с ним лишь дважды. Как же я не подумал о Горации?
Эдгар повернулся ко мне.
- Скажи, Джозайя, много ли мы можем сообщить своему знакомому?
- Честно говоря, Эдгар, я предпочел бы сообщить ему лишь то, что будет крайне необходимо для наших целей. Чем меньше людей будут об этом знать, тем в большей безопасности буду и я, и Брюстеры, да и ваш знакомый тоже.
Камиллу поразили мои слова.
- Боже мой, как ужасно то, что ты говоришь! Ты, правда, думаешь, что помогая нам, Гораций может оказаться в опасности?
- В действительности, Камилла, я так не считаю, - сказал я, пытаясь не убить их живой интерес к нашему делу беспокойством за их знакомого, - я вовсе не хочу сказать, что написание вот такого подложного письма непременно повлечет за собой неприятности; даже если за мной следят, то лишь наша фантазия может допустить, что это может навлечь опасность на невинного мистера Форсайта.

Я отчаянно боялся лишиться их поддержки, и чувствовал, что мое неразумное предостережение могло в одночасье погубить все наши с Гарри планы. К счастью, Эдгар никогда не был боязливым человеком.
- Хотя я сознательно никогда не стал бы никого втягивать в рискованную игру, - сказал он, - думаю, нам не стоит делать никаких намеков на возможную опасность. Мы всего лишь просим написать письмо, и давайте не будем позволять своему воображению кружить нам головы. Я за то, чтобы обратиться за помощью к Горацию. Что скажешь ты, Камилла?
- Я согласна , дорогой.
- Отлично.
Эдгар встал, и мы с Камиллой последовали его примеру.

- А теперь давайте приступим к ужину, пока он не остыл. Потом напишем Горацию и… - Он поднял свой бокал и засмеялся. – Игра началась!

Все шло, как по маслу. На следующий день Эдгар отправил письмо мистеру Форсайту, и два дня спустя от него пришла телеграмма.

«Рад услышать, что у вас все хорошо. Могу сказать то же самое. Ваша просьба будет исполнена. Надеюсь, что в ближайшем будущем вы приедете ко мне с визитом. Гораций


Так как мы рекомендовали Горацию послать письмо недели через две, на это время я остался у Тиммсов. И вот первого марта я обнял Камиллу, пожал руку Эдгару и отправился в Ричмонд. Приехав в город, я остановился в гостинице «Ричмонд Армс» под именем Эдриана Уортера и снял соседний номер для своих друзей, Кэллоуэев, которые приедут в Ричмонд на следующий день.
Весь вечер я провел в своем номере , где места не находил от волнения. Ужин пошел мне явно не впрок – разумный человек в моем состоянии явно отказался бы от ужина. Ночь казалась мне бесконечной. Я подумал о Холмсе, о том, как терпеливо они с Уиггинсом сидели, подкарауливая какого-нибудь негодяя, и пытался воодушевиться их примером. Это не помогло, и я провел беспокойную ночь. Я мучил себя, думая о том, как Гарри и его дядя могли пострадать во время своей поездки – случайно, или же, боже упаси, от рук этих людей, связанных с договором. Когда я уже совсем обезумел, то насыпал соль на собственные раны, решив, что в последнюю минуту дядя Перси мог отказаться сообщить то, что было ему известно. По мере того, как ночь шла на убыль, и мое тело было уже совершенно без сил, мой разум громоздил самые ужасные идеи – что в наши спальни могут подложить бомбу, нас могут отравить, все мы закончим свои дни в какой-нибудь ужасной тюрьме.
Словом, эта ночь была ужасной.

Утро было хмурым, и у меня болела голова. Когда уже рассвело, мой разум слегка утихомирился и прекратил свои блуждания, я упал в кресло и на несколько часов забылся коротким сном. Проснувшись, имел довольно жалкий вид и стал приводить себя в порядок. Мой желудок уже пришел в норму после неудачного ужина, и черный кофе, выпитый мной за завтраком, помог мне несколько приободриться. Кажется, все мои ночные страхи исчезли без следа, и поджидая Брюстеров, я смог спокойно читать газету и даже перекинулся парой слов с постояльцами гостиницы. В предвкушении предстоящей работы я отправил посыльного за пачкой бумаги, и бутылкой чернил.
Без четверти четыре я увидел, как припорошенные снегом Брюстеры входят в гостиницу. За ними шел портье, неся багаж, и когда они подошли к стойке дежурного, я приблизился к ним. Дядя Перси шел медленно, тяжело опираясь о трость, и было очевидно, что поездка оказалась очень утомительной для него. Гарри шагал, стараясь приноровиться к его походке, и коротко кивнул, увидев меня. Вскоре они уже поднимались в свой номер. Дядя Гарри тут же прилег, а мы перешли в мой номер, чтобы, не тревожа его, обсудить ситуацию.

Оказавшись там, мы с жаром пожали друг другу руки.
- Вы не представляете, как я счастлив, что вы благополучно добрались сюда. Поездка была спокойной?
- Ну, я не заметил, чтобы за нами кто-то следил, если вы об этом. Дядя Перси привычный путешественник, но двигается сейчас довольно медленно, и это давало мне возможность смотреть, нет ли поблизости таинственных незнакомцев. Я никого не видел.
- Отлично, просто отлично! Я полагаю, вы убедили дядю поделиться с нами своими ценными воспоминаниями? Он не против нарушить условия этого таинственного договора?
- Мы обсудили это после вашего ночного визита. Я не знал, что оказывается дядя Перси был немного привязан к Ною Коттеру, и его сильно расстроило случившееся с ним. И с тех пор, хоть это и противоречило желаниям правительства, он начал подумывать о том, чтобы нарушить этот договор, чтоб только помочь восстановить доброе имя Коттера, рассказать, какой он был достойный, честный юноша. И он , к тому же, чувствовал, что писать о жизни известных людей исключительно важно для того, чтобы люди могли понять мотивы их поступков и особенности их характера. Теперь, когда Шерлок Холмс мертв и дядя больше не беспокоится о том, что может расстроить его, ибо мой дядя очень уважал детектива, он желает во всех подробностях рассказать о семье Холмсов. Когда я напомнил ему о возможной каре за предательство, он сказал: - Пусть они до конца дней упрячут меня в тюрьму. Мне все равно, где умирать, в своей постели или в тюремной камере. – Широко улыбнувшись, Гарри потер руки. – Он готов.
- Отлично, отлично, - повторял я. – Сегодня мы сделали большой шаг. Давайте поужинаем и пораньше ляжем, а завтра примемся за работу.
Вот так и случилось, что в девять утра, позавтракав, мы собрались в спальне Брюстера, я за столом, они - в креслах. Я старался писать разборчиво, хотя моя рука слегка дрожала от возбуждения. Дядя Перси вытащил из саквояжа множество записных книжек, открыл ту, что лежала сверху, сделал глоток воды, и, поглядывая на свои записи, дабы освежить память, начал свое повествование.
Далее следует его рассказ о семье Холмсов.

@темы: перевод, Шерлок Холмс, Детство Шерлока Холмса

11:28 

Сомнения

Маленькая зарисовка из сборника "100 слов о Бейкер-стрит" Автор rabidsamfan


Сомнения

Сначала пришла телеграмма Уотсона, и я уже садился в кэб, чтобы успеть на поезд, согласованный с пароходным расписанием, когда мальчишка принес твою телеграмму. Она практически прожгла дыру в моем кармане, пока я стоял рядом с Уотсоном, в то время как внизу, у водопада пытались найти твое тело. И в эту минуту я знал, что телеграмма отправлена за десять миль отсюда и много часов спустя после твоей предполагаемой гибели, и все же не был уверен, что ее отправил ты сам, а не какой-нибудь неизвестный посыльный. Я все еще храню ее.

Энгельберг Швейцария

Майкрофту Холмсу: Клуб Диоген : Лондон

Ради Бога, защити У.

Ш.

@темы: Шерлок Холмс, Зарисовки с Бейкер-стрит, фанфик, перевод

19:06 

Детство Шерлока Холмса Глава 4

Гарри Брюстер

На следующее утро спустившись к завтраку, я был радушно встречен Колфилдами , и позавтракал сосисками с картофельным пюре, запив все это чашкой крепкого черного кофе. То меланхоличное настроение, которое я заметил минувшей ночью у мистера Колфилда, уступило место разговорчивости, которым его, видимо, заразила его добродушная супруга. Заверив их, что я полностью поправился, я надел пальто и вышел из гостиницы. Было не очень холодно, и я с легким сердцем приступил к делу. Я захватил с собой карандаш и блокнот и временами вынимал их из кармана, останавливаясь у наиболее старинных зданий, чтобы добросовестно играть роль писателя-историка. Я шагал вперед, не имея, казалось бы, другой цели, кроме как интерес к истории, и таким образом шел по городку, частенько останавливаясь, чтобы поговорить с местными жителями, которые встречались мне на пути. Они были очень дружелюбны и с радостью рассказывали об истории своих семей, живущих в этой местности.
После ланча я продолжил свои странствия, и было около трех, когда я был вознагражден появлением Гарри Брюстера; он вошел в один из домов на одной из боковых улиц. Несмотря на охватившую меня радость, я, тем не менее, продолжал идти все так же неторопливо. Оказавшись перед двухэтажным, аккуратным домом средних размеров, я остановился и огляделся с потерянным видом, одновременно хлопая себя по карманам, чтобы придать себе вид крайней растерянности и смущения на тот случай, если за мной кто-то наблюдал. Надеясь, что мое поведение было не слишком нарочитым, я вытащил из кармана часы и сделал вид, что смотрю, который час. Повернув голову к дому Брюстера, я медленно подошел к двери.
Мне потребовалось немало усилий, чтобы положить часы обратно в карман, ибо от волнения у меня невольно задрожали руки. Остановившись у двери, я прикрыл глаза и обратился с молчаливой молитвой к ангелам, которые могли прислушиваться к страстным упованиям бродячего репортера. Вздохнув, я постучал в дверь. Когда в течение минуты никто не вышел, я постучал снова, и через несколько секунд дверь открыли. Я решил, что если буду действовать прямо, то так скорее буду впущен в дом, подальше от возможных соглядатаев.
- Добрый день, мистер Брюстер! – сказал я. – Меня зовут Джозайя Коббет, я репортер «Гардиан» из Лондона. Если вы позволите мне войти, мне кажется, мы можем быть полезны друг другу. – Потом я наклонился вперед и сказал ему на ухо. - Мне нужно обсудить с вами одно частное дело, касающееся нас обоих.
Пока я столь таинственно представлялся, Брюстер смотрел на меня, подозрительно прищурив глаза, наполовину скрытый полуоткрытой дверью. На его лице не отразилось никаких эмоций, но если б я предусмотрительно не выставил вперед ногу, он бы захлопнул дверь перед моим носом.
- Подождите! – зашептал я. – Прошлой ночью я слышал ваш спор в гостинице с Колфилдом и Грантом. Думаю, я могу вам помочь. Я охнул, чувствуя явный дискомфорт от давящей на ногу двери, и полез в карман брюк, чтобы предъявить свои документы. Найдя их, я подсунул их прямо под нос Гарри. – По крайней мере, выслушайте меня. Я на вашей стороне.
В мгновение ока дверь перестала давить на меня. Настороженно глядя по сторонам, Брюстер буркнул: Входите! - И добавил – Да побыстрее! – ибо я не был уверен, что моя лодыжка не пострадала, будучи прижатой дверью, и осторожно наступал на эту ногу. Кажется, на этот раз все обошлось, и я быстро вошел в дом.
- Кто там, Гарри? – услышал я чей-то приятный оживленный голос. Я заглянул в гостиную и увидел в кресле у камина пожилого человека, закутанного в плед и с книгой в руках. К креслу была прислонена трость. У этого мужчины, дяди Гари, как я предположил, были тонкие седые волосы, покрытое морщинами лицо, он был худощав, но даже на расстоянии я увидел, что в его глазах искрится живость и интеллект. Держался он натянуто и слегка церемонно, но я подумал, что это не из-за ревматизма, а из-за чувства собственного достоинства, которым были проникнуты его манеры, при этом это отнюдь не умаляло его благожелательности.
Гарри шагнул вперед.
- Это мистер Джозайя Коббет из Лондона, дядя. Он приехал посмотреть на наши края. Думаю, нам нужно поговорить.
Я снял шляпу.
- Добрый день, мистер Брюстер. Надеюсь, я не помешал вашему послеобеденному отдыху.
- Мистер Коббет, вся моя жизнь теперь – это «послеобеденный отдых», - засмеялся он. – Уверяю вас, я очень рад вашему приходу. В любом случае, в Карперби не так уж много возможностей освежить свои познания французского.
Этот человек сразу же мне очень понравился.
- Мне бы очень хотелось поговорить с вами, сэр, но сначала, с вашего позволения, мы с глазу на глаз поговорим с вашим племянником.
- О, конечно, молодой человек. Я лучше многих других понимаю важность конфиденциальности, - сказал он. – Хотя не могу не признать, что мне крайне любопытно. У нас с Гарри не очень много посетителей. Однако для человека моего возраста чашка горячего чая в положенное время - подходящая гарантия того, что я не потревожу вашего уединения.
- Я сейчас же приготовлю чай, дядя, - сказал Гарри, увлекая меня вслед за собой на кухню. Я успел быстро помахать рукой мистеру Брюстеру перед тем, как его племянник потащил меня в коридор.
- Нам не нужны слуги, - сказал он мне, ставя на огонь большой медный чайник.- Нас здесь двое и я прекрасно забочусь о нем. Он самый прекрасный человек, какого вы когда-либо встречали, и по отношению ко мне всегда был очень добр и щедр.
Я, молча, стоял и наблюдал за тем, как Гарри ставил на поднос все, что нужно для приятного чаепития.
- Подождите меня здесь. Через минуту я вернусь, - сказал он, уходя. Когда он вернулся, мы поднялись по узкой лестнице в небольшой кабинет на втором этаже. Рядом с ним были еще две двери, несомненно, ведущие в их спальни.
- Мы поговорим здесь, - сказал Гарри, проводя меня в комнату. – Простите за холод. Здесь нет камина.
Я сел на один из деревянных стульев, кроме них и простого деревянного стола без полировки здесь больше не было никакой мебели. Через минуту, накинув теплый свитер, Гарри сел рядом и без всякого вступления спросил:
- Ну, так в чем дело?
Мне подумалось, что благоразумно будет рассказать ему события последних двух недель. И я подробно изложил ему, что произошло с той минуты, как я решил написать историю детства Шерлока Холмса и до того, как мои исследования привели меня в Кэрперби. Я извинился за то, что подслушал их разговор, рассказал о том, какие после этого сделал выводы и что решил разыскать его.
Большую часть моего монолога Гарри тихо сидел, глядя в окно. И только, когда я сказал о своих выводах, он повернул голову и посмотрел мне в глаза. Я закончил и сидел, ожидая, что он скажет.
Через минуту он усмехнулся
- Вы репортер? Кажется, вы и сами могли бы быть неплохим сыщиком.
Меня удивил это благожелательный ответ.
- Мне просто повезло. Уиггинс, потом воспоминания моего друга, вывихнутая лодыжка – все это, а отнюдь не собственная смекалка привело меня к вам.
- Возможно. Но вы смогли предположить возможную связь между почти бессвязными гневными фразами из этого спора, начисто лишенного здравого смысла. Все это сделал ваш собственный ум и удача здесь не при чем.
Хотя его слова были мне очень приятны, но они и обеспокоили меня. Я заколебался прежде, чем спросить:
- Возможную связь? И только? – Мои руки и ноги точно налились свинцом.
Гарри встал и прислонился к закрытой двери. Он вытащил трубку и закурил. Несколько минут он пускал кольца в потолок, а потом сказал:
- Вы все поняли правильно. – И я почувствовал неимоверное облегчение. – Все это касается семьи Холмсов, семьи Шерлока Холмса.
Он вернулся на свое место и сел, все его лицо вспыхнуло, будто озаренное отблеском огня.
- Я не религиозный фанатик, как этот мерзкий Грант, но хочу сказать, что ваше появление в этом доме, это какой-то дар небес. – Он коснулся моей руки. - Я прошу прощения за то, что хотел закрыть перед вами дверь. Тем более, что у вас повреждена нога. Но последнее время я не очень благостно настроен по отношению к гостям, и у меня было скверное настроение из-за вчерашней ссоры и из-за того, что миссис Хэндли пока не может понять, что случилось с моей собакой. Я шел от нее, когда вы меня увидели. Я не знаю, выйдет ли что-нибудь из этого, но одно ваше присутствие здесь даровало мне надежду. – Он засмеялся. – Нет, вы послушайте меня, заговариваюсь уже, как миссис Хэндли.
Перемена в его настроении была поразительной и должен сказать, что я не ожидал такого. Я нервно проводил руками по своему пальто, то поправлял галстук, то одергивал жилет. Он поднял голову.
- Простите, - улыбнулся я. – Просто нервы.
- Закурите, - ответил он. - Это успокоит вас и направит ваш ум в верном направлении. Что касается столь быстрой перемены во мне, так это только благодаря вам. Ваше появление – это первая хорошая новость за последние годы. Вы действительно сможете опубликовать эту историю?
Я поднял руки.
- Всему свое время. Нужно продвигаться медленно и с самого начала. Я хочу полностью понять ситуацию, прежде чем делать обещания, которые я не смогу сдержать. Пока я совершенно ничего не знаю о подробностях этого дела. Сначала скажите мне то, что вы знаете. Затем я хотел бы записать рассказ вашего дяди. Вы уверены, что он пойдет на встречу – а как же договор?
При слове «договор» на лице Гарри появилось сердитое выражение, но вскоре оно уступило место задумчивости.
- Думаю, он заговорит, если мы правильно подойдем к этому вопросу.- Он вышел из задумчивости. – Последнее время я готовил его к этому, говорил, что сейчас настало время рассказать то, что ему известно, до того, как он покинет этот мир и все будет утеряно безвозвратно. А он – хранитель знаний, который должен передать их тем, кто идет за ним; что-то в этом роде. И я знаю, последнее время он предается воспоминаниям; вот это его «освежение своего французского» связано именно с этим. Но он так благороден и добросердечен; он должен быть убежден в том, что это ради общего блага и никому не причинит вреда.
- Я и сам думал об этом, - согласился я. Хотя в глубине души был не уверен; моя благородная решимость дала небольшую, но заметную трещину. Хотя все это началось с моей идеи воздать Холмсу еще большую хвалу, но сейчас мне вдруг пришло в голову, что эта биография принесет его роду все, что угодно, кроме славы и почета. Казалось, что в прошлом Холмса таится какая-то зловещая тайна.
Откровенный ответ Гарри породил во мне совсем не характерное чувство вины.
- Если только это можно сделать. Я и сам не так уж уверен в этом. – Он снова выглянул из окна. – Знаете, я и сам большой поклонник Шерлока Холмса. Как и все здесь, в Карперби. Каждый месяц дядя получает из Йорка выпуск «Стрэнд», и каждый рассказ он прочитал не менее двадцати раз. И я бы хотел быть таким же достойным человеком, как и он. И я, конечно же, не хочу принести беды деревне и совсем не хочу опорочить славное имя Шерлока Холмса, так справедливо воспетого в рассказах доктора Уотсона. Но опять таки… - Он встревожено повернулся ко мне. – Неужели это большой порок – хотеть извлечь выгоду из событий, произошедших тридцать лет назад? Рассказать правду о семье погибшего джентльмена – это настолько ужасно? Я, и в самом деле, не хочу выглядеть, как бессердечный делец. Но я вот думаю, что если этот фальсифицированный правительственный «договор» придуман лишь для того, чтобы защитить репутацию Холмсов? Правда, я не могу сейчас доказать, что было задумано и совершено какое-то официальное или неофициальное должностное преступление, но я размышлял над этим договором с тех пор, как узнал о нем, приехав в Карперби, и с тех пор он сидит у меня печенках, словно подпорченное мясо. Ведь из-за этого договора я потерял уважение Колфилда и Гранта, и он не позволяет моему дяде заработать небольшую сумму денег и приобрести мировую известность, что было бы, как мне кажется, вполне справедливо. И мне интересно, был ли когда раньше заключен подобный «договор» в другой деревне и с другими целями.
Он снова сел и поднял руки ладонями вверх.
- Вы видите, я смотрю на эту ситуацию с разных позиций. И я бы был очень признателен, если бы вы, как третья сторона в этом вопросе, также высказали свое мнение. Но я забываю о своих обязанностях хозяина. Может, выпьете чаю, прежде, чем мы начнем?
Я резко покачал головой и вытащил из кармана блокнот и карандаш.
- Нет-нет. Мне хотелось бы, чтобы вы пролили свет на то, что я услышал, и на все, о чем вы тут упомянули.
Гарри встал и начал ходить по комнате.
- Хорошо. Я постараюсь изложить все по существу, как это делали клиенты Шерлока Холмса.
Он театрально откашлялся, так громко, что его могли бы услышать и соседи, не говоря уже о его дяде.
- У меня самого не было никаких связей с семьей Холмсов, так как я живу в Карперби лишь последние десять лет. До этого я тридцать лет жил в Канаде, на равнинах центральной Альберты, так как, когда мне было двенадцать, мой отец перевез семью из Бридлингтона в Канаду из деловых соображений. Дядя Перси, старший брат моего отца, холостяк, расположил меня к себе частыми письмами и подарками еще в те времена, когда мы жили в Бридлингтоне. Так как в то время он служил дворецким в поместье под названием Хиллкрофт Хаус в Карперби, я видел его очень редко даже тогда, когда мы жили в Англии, и совсем не видел во время тех лет, что провел в Канаде, однако у меня остались такие сильные впечатления о его доброй и миролюбивой натуре, что с самого детства он был мне очень дорог. Даже во время моего пребывания в Канаде мы продолжали с ним переписываться.
Когда в феврале 1882 года умерла моя жена, я решил вернуться в Англию, в Йоркшир. У меня не было детей, которые могли бы удерживать меня в Канаде. К этому времени мой дядя уже год, как полностью ушел на покой и жил один в этом доме. Конечно же, он пригласил меня жить здесь вместе с ним, на самом деле, он даже очень просил меня об этом. Конечно , я не мог отказать ему в этой просьбе, хотя всегда хотел жить у моря. И так вышло, что в августе 1882 года я отправился на родину, в скромный городок Кэрперби, в гостеприимный дом моего дяди. К сожалению, дела в Альберте, которые я оставил в руках своего шурина, пришли в упадок, и теперь я полностью зависел от финансового положения дяди, его небольших сбережений и дополнительного дохода, который он получал два раза в год, в качестве платы за соблюдение условий договора.
Дядя был чрезвычайно рад мне. И вскоре у нас наладилась довольно комфортная, хоть и довольно скучная, жизнь. Я никогда не был очень общительным человеком, а собака, которую я приобрел, вполне удовлетворила мою потребность в спутнике для прогулок по окрестностям. Не редко я брал лошадь дяди для более дальних поездок в близлежащие города. В Карперби мы с дядей занимали свой досуг чтением, игрой в шахматы и карты. Вели приятные беседы о политике, религии и говорили о многих других темах, подчерпнутых из книг и газет. За эти десять лет старые знакомые из Бридлингтона дважды приглашали нас к себе, и я убедил дядю съездить со мной на побережье насладиться свежим морским воздухом и видом Бемптонских утесов. Теперь эти старые дядины друзья уже умерли, и мы счастливо проводим время здесь в нашей тесной компании.
Хотя мы свободно обсуждали любые темы, я быстро заметил, что мои вопросы о прошлом дяди, о тех временах, когда он служил дворецким (а это продолжалось тридцать три года) вежливо, но твердо отклонялись и оставались без ответа, и он переводил разговор на другую тему. Он также отвергал мои просьбы рассказать о том, как сгорело поместье, остатки которого я видел во время своих прогулок и предположил, что это был Хиллкрофт Хаус, дом , в котором он когда-то служил. Хозяин местного паба также обходил стороной эту тему, и это было осень странно, ибо все деревенские новости стекаются в эту гостиницу, и хозяину известны жители не только деревни, но и ее окрестностей. Мне все это казалось довольно подозрительным, и в силу наших близких родственных уз как-то вечером после ужина я прямо спросил дядю, почему он избегает говорить на эту тему. Он долго что-то хмыкал и бормотал, и наконец, взяв с меня обещание хранить молчание, поведал мне удивительную историю.
Тут Гарри остановился и вновь набил трубку табаком. Выпустив в потолок несколько колечек дыма, он зажег на столе лампу, которая сразу осветила сумрачную комнату, и сел на стул. Сделав еще несколько затяжек, он продолжал.
- Примерно за год до моего приезда, в 1881-м, на пороге дядиного дома появились два непрошеных гостя. Они были хорошо одеты и держались очень церемонно и серьезно. Мой дядя вежливо пригласил их войти и тогда они сказали, что будут говорить о делах, касающихся его и Британского правительства. Сначала они показали ему бумагу, подписанную самим премьер-министром. Этот документ взывал к своим читателям «ради защиты и долгих лет процветания Великобритании» слушать все, что скажут уполномоченные представители правительства и подчиняться их распоряжениям. Что ж, учитывая патриотические чувства моего дяди, думаю, он с трудом удержался от того, чтобы от всего сердца не пропеть «Боже храни Королеву!» . И я уверен, что он весь превратился в слух.
Эти люди начали говорить о довольно поразительных и даже шокирующих вещах. Все это могло бы показаться довольно нелепым (даже такому скромному человеку, как мой дядя), если бы он не держал в руках документ, подписанный премьер-министром, подтверждающий истинность всего сказанного.
И эти люди объяснили, что в связи с чрезвычайно секретной правительственной работой Дэвида Холмса, отца Шерлока, министерство, «как обычно в таких случаях» - так они прямо и сказали – требует, чтобы они заключили договор с жителями здешних мест, где жил, упоминаемый выше, их агент. Из какого они были министерства, сказано не было. Они сказали, что только благодаря непростительному недосмотру младшего клерка, этот договор не был заключен в Карперби еще несколько лет назад. Сам договор заключался в том, что ни один упомянутый в официальном перечне житель деревни не должен никому говорить ни о самом Холмсе, ни о его семье, ни о каких-то его поступках. Он должен служить гарантией, что ни один житель даже ненароком ни с кем не поделится даже какими-то обычными сплетнями, ибо такими они могут казаться обывателю, но также могут являться крайне полезной информацией для шпионов, которые переодетыми могут проникнуть в этот пустынный уголок.
Видите ли, продолжали они, работа на благо страны, которой положил начало Дэвид Холмс, все еще продолжается, и правительство нуждается в помощи моего дяди, чтобы она послужила гарантией того, что враги Британии не воспользуются им, как невинным, но довольно действенным источником информации. Они признали, что, возможно, дядя понятия не имел об особой миссии Холмса, за исключением того факта, что он много времени проводил в деловых поездках. Однако, они потребовали, чтобы дядя Перси подписал документ, в котором значилось, что он никогда не будет ничего говорить или писать о Холмсе, и за это в знак благодарности он дважды в год будет получать от правительства пенсион. Если он нарушит этот договор, то наказание может быть довольно суровым, ибо правительство тут заподозрит измену с его стороны. Ему не дозволялось даже обсуждать данную тему с другими жителями деревни.
Как вы понимаете, дядя подписал этот документ. Ему не выдали экземпляр этого договора, но два месяца спустя он получил первую выплату в конверте, на котором стоял лондонский штемпель. Я не знаю точно, кого еще те двое вынудили подписать этот договор; думаю, что тех, кто имел близкий контакт с Холмсом и его семьей. За эти годы я узнал, что среди них были хозяин гостиницы и кузнец. Если его подписывали и другие, – а слова Колфилда «некоторые из нас», что вы тоже слышали тогда в гостинице, указывают именно на это – то они настолько немы в этом отношении, что у меня создается порой впечатление, что в этой деревне живут монахи, на которых наложен обет молчания. Может быть, конечно, это уловка этих двоих и, на самом деле, это только их мнение, я не знаю. Возможно, договор подписали лишь те двое, которых я знаю, а может и еще человек двадцать. О, ведь был еще и четвертый, Ной Коттер, этот парень из бедной семьи, но, тем не менее, он, очевидно, играл с Шерлоком Холмсом, когда они были детьми.
Когда прозвучало имя Коттера , я резко поднял голову.
- Ной Коттер интересует вас, не так ли? – улыбнулся Гарри.
- Той ночью его имя не раз упоминали и все время с эпитетом «этот глупец».
Гарри фыркнул и помрачнел.
- Ну, глупец или нет, а вот, что с ним случилось. Это из-за него последнее время другие держатся от меня подальше; он пример расплаты за грехи. Это случилось в 1887 году, после того, как в «Стрэнд» был опубликован «Этюд в багровых тонах»; я тогда был в Кэрперби и все видел сам.
Этот Коттер был испорченный парень, очевидно, у него были неплохие задатки, но он рано пристрастился к джину – пил его почти как воду – и постепенно ожесточился и стал довольно злобным. Он был женат и у него были дети, и он слегка подрабатывал, будучи трезвым, но это не могло избавить его семью от ужасной бедности. Однажды в Кэрперби заехал один человек – плотник по имени Сайлас Харкер. Харкер родился в этих местах, но в 1871 году переехал со своей семьей в Хертфордшир по приглашению какого-то дальнего родственника, одинокого, но вернувшегося из Индии богатым человеком. Это был первый приезд Харкера в его родной город, и он привез с собой « Beeton's Christmas Annual». Никто из нас до этого не слышал об «Этюде в багровых тонах». Так как, к сожалению, большинство наших жителей довольно безграмотны, Харкер читал нам его вслух в пабе – Коттер тоже был там. Харкеру, кажется, ничего не было известно о договоре. Как и многие в деревне, он знал, что Холмс жил в Хиллкрофт Хаусе, но у него почти не было никаких точек соприкосновения с этой семьей. Однако, зная, что Шерлок – местный уроженец, он вполне справедливо предположил, что жителям деревни будет интересно послушать эту историю.
Нам всем эта история очень понравилась. После чтения хозяин гостиницы тут же организовал импровизированный турнир в дартс – несомненно, как я потом понял, чтобы избежать разговоров о Холмсах, которые мог бы вызвать этот рассказ. После ухода Харкера, эта тема была забыта всеми, кроме Ноя Коттера, который тайком ночью уехал из деревни, предварительно проникнув в паб и обчистив там всю кассу Колфилда.
Лишь семь недель спустя мы узнали, что с ним случилось. Я решил снова съездить на несколько дней в Бридлингтон, немного отвлечься и бросить взгляд на вздымающиеся волны неукротимой морской стихии, которые всегда волновали мое воображение. Пока меня не было, в Карперби вновь приехали те два джентльмена и снова имели разговор с моим дядей, Колфидлом, Грантом и бог знает с кем еще относительно Коттера. Они сообщили, что Коттер был арестован при попытке продать подробный отчет о своем детском знакомстве с Шерлоком Холмсом одному писателю из «Вестминстер Клэрион», разумеется, за хорошие деньги. Ему было предъявлено обвинение в измене, согласно условиям договора, и он был приговорен к тюремному заключению сроком на двадцать лет. Нам было сказано, что если еще кто-нибудь будет уличен в чем-то подобном, городку грозят ужасные последствия, и они намекнули на страшный пожар 1810 года. Потом эти люди уехали, но повсюду здесь чувствуется их незримое присутствие, здесь кругом витает страх, вызванный их ужасным предостережением. И последнее - мне всегда казалось подозрительным, что эти люди должны были вернуться именно тогда, когда меня не было в городе, и я не мог задать им вопросы или вообще что-то сказать. Однако должен признать, что жена Коттера все еще получает свои деньги два раза в год.
Гарри выбил свою трубку об подоконник и вновь сел, скрестив руки на груди.
- Думаю, теперь вам известно все то же, что и мне. Ну, что вы думаете обо всем этом?
Я закончил писать, помассировал свои запястья и пробежал глазами написанное.
- Не знаю, что и думать, - сказал я, покачав головой. – Это… это невероятно.
- Так оно и есть, и даже пуще того.
- Вы когда-нибудь получали какие-нибудь вести от Коттера или выясняли, где место его заключения?
- Никаких вестей от него не было, и честно говоря, я не пытался узнавать что-то на его счет. Так как популярность Шерлока Холмса стала расти, я все эти годы подумывал записать воспоминания своего дяди для потомства, а может быть, и для публикации. Но я сделал непростительную ошибку, позволив подобным мыслям сорваться со своего языка, когда несколько месяцев назад сидел как-то вечером за кружкой пива с Колфилдом и Грантом. Они восприняли это, как личное оскорбление, с тех пор мы все время с ними спорим, и последний спор - далеко не единственный. Теперь, когда Холмс – мертв, все обострилось – они беспокоятся – и вполне справедливо - что я тверже, чем когда бы то ни было намерен довести это дело до публикации. Тот факт, что я не подписывал договор, их не волнует, и на самом деле, я вполне разделяю их беспокойство о благоденствии города. Мне бы не хотелось, чтобы из-за моих корыстных интересов запылали дома Карперби.
Я несколько раз провел рукой по волосам.
- Конечно, это все очень сложно. Действовать надо осторожно.
Я взглянул на окно.
- Уже поздно, и мне следует вернуться в гостиницу. Однако, завтра я хотел бы вернуться и поговорить с вами еще. А вы тем временем, пожалуйста, постарайтесь убедить вашего дядю, что вряд ли будет хорошо, если он унесет эту тайну с собой, в могилу.
- Я поговорю с ним, - сказал Гарри, кивнув несколько раз.
- Сейчас мне пришло в голову, что, возможно, нам лучше будет уехать из Карперби, если ваш дядя согласится поделиться своими воспоминаниями. Я не смогу каждый день посещать ваш дом, не привлекая нежелательного внимания. В Йорке у меня есть надежный друг, в доме которого мы могли бы остановиться на необходимое для нас время. Это большой город, но я думаю, что, может быть, скрытность вашего дяди несколько уменьшится, если он сможет поделиться своей историей в удобной и безопасной обстановке.
Я встал и потянулся. Мы с Гарри пожали друг другу руки.
- Передайте мои сердечные извинения за то, что не смог поговорить с ним сегодня вечером. Заверьте дядю, что я нетерпением жду нашей завтрашней встречи.
- Непременно, - сказал Гарри, провожая меня вниз. Избежать встречи с дядей Перси было нетрудно, ибо он дремал у камина, на том же месте, где я его и оставил. Гарри открыл дверь, и я шагнул за порог, слыша, как он прошептал мне вслед «Спасибо».
- Доброй ночи, - ответил я. Подул холодный ветер, и я весь ссутулился, идя назад в паб. Мысли в моей голове кружились точно снежинки на этом холодном ветру, и я даже не пытался привести их в порядок. Я знал, что у меня впереди долгие часы ночных размышлений, а пока просто наслаждался чистым, свежим воздухом, который вливал новые силы в ту ауру надежды на будущее, которая витала вокруг меня.

Когда я вошел, паб был полон, и я был рад найти свободный столик у задней стены. Как только хозяин завидел меня, мне тут же быстро подали еду. Пока я ел, я смотрел на шумное сборище в теплом пабе в этот зимний вечер, и был согрет искренним духом этого шумного дружелюбия, который наполнял это заведение. Закончив, я поднялся по лестнице в свою тихую уединенную комнату. Я зажег свет, бросил на стул перчатки пальто и стал думать о том, что услышал от Гарри Брюстера и о том, что жаждал услышать от его дяди Перси. Боже мой, похоже, что эта биография приобретала довольно изобличительную форму. То , что начиналось лишь, как посмертная биография уважаемого, почитаемого, хотя и очень сдержанного частного детектива-консультанта, теперь превратилось в довольно странное исследование, главным пунктом которого было загадочное и спорное участие правительства в каком-то непонятном договоре.
И в эту секунду я понял, что буду расследовать это до конца – все мое существо старого репортера ожило от предвкушения того, что готовит мне будущее. И я знал, что невзирая ни на какие препятствия, я буду продолжать начатое мной расследование. Однако, помня о наказании, которому был подвергнут мистер Коттер, я решил, что буду осторожен – двадцать шесть лет, проведенных среди полицейских и преступников научили меня хитрости и различным ухищрениям. Решив, что так просто меня не возьмешь, я прислонился к стене, закутанный в одеяло, и разработал план действий относительно Гарри и его дяди. Несколько часов спустя я был уже вполне удовлетворен тем, что нарисовалось в моем уме. Дав огню догореть, я лег на постель и подремал еще несколько часов, пока время не перевалило глубоко за полночь и паб, наверняка уже опустел.
Я встал и полностью оделся, за исключением того, что остался в шлепанцах, а свои ботинки нес в руках.
Со свечой в руке я крадучись, спустился вниз. Не смея даже дышать, я прошел через кухню; и совсем затаил дыхание, проходя мимо небольшой комнаты, в которой жил один из сыновей Колфилда. На кухне возле жаровни на коврике лежал старый бигль, он не пошевелился, лишь открыл один глаз, наблюдая за моими действиями. Дойдя до двери, я более всего боялся, как бы она не заскрипела, Но Колфилд был заботливым хозяином, и все петли были смазаны. Оказавшись снаружи, я застегнул пальто, переобулся, задул свечу и закрыл за собой дверь.
Хотя землю сейчас освещал лишь полумесяц, небо было ясным, и мне было достаточно светло и без свечи. Не теряя времени, я зашагал к дому Гарри, пар от моего дыхания поднимался в темное небо точно дымок от сигареты. Оказавшись возле дома, я определил, какие окна относятся к спальне Гарри, подобрал с земли несколько маленьких камешков и бросил их в нужное окно. Через несколько минут за окном вспыхнул свет, и Гарри подошел к окну. Я помахал ему и указал на входную дверь. Минуту спустя я был уже в доме.
Хотя на нем была ночная рубашка, Гарри отнюдь не был похож на человека, которого внезапно разбудили и волосы его совсем не были взъерошены. Несомненно, у него была бессонница. Он повел меня в гостиную, где накануне сидел его дядя, и зажег камин. Потом подвинул к нему два кресла, зажег свечу и поставил на столик. И только, когда мы сели, коснувшись моего колена, он спросил:
- В чем дело? Почему вы пришли сейчас?
Я поделился своим беспокойством о том, что боюсь навлечь на них с дядей те беды, что уже постигли Ноя Коттера. Целый час проговорили мы с Гарри, разрабатывая стратегию наших действий и, наконец, встали, уже вполне удовлетворенные своими планами и полные решимости идти до конца, невзирая ни на что.
-В Алберте мне приходилось участвовать в некоторых политических конфликтах, и я заслужил там всеобщее уважение за стойкость и верность своему слову. Похоже, что эта моя скучная жизнь в Англии близится к концу, и как человек, не боящийся столкновений, я буду рад этому безымянному противнику, - сказал Гарри. – Особенно, когда такой удачливый и изобретательный человек, теперь мой друг и коллега.
Он похлопал меня по спине, и меня порадовала его искренность.
- Мне лучше вернуться, - сказал я. – Не хочу, чтобы меня увидели какие-нибудь гуляки или бдительные соседи. Увидимся, как и договорились, через пару недель.
Мы пожали друг другу руки, и я тайком вернулся в гостиницу. Я также беспрепятственно, как и выходил, проник внутрь и поднялся в свою комнату. Там я разделся и скользнул под одеяла, и прежде чем спокойный сон без сновидений смежил мои веки, по моим губам скользнула довольная улыбка.

@темы: перевод, Шерлок Холмс, Детство Шерлока Холмса

20:43 

Я, Моран...

Сегодня у меня тут аттракцион неслыханной щедрости)) Давно обещала поделиться небольшим набором, что у меня имеется относительно полковника Морана - это перевод 2-х глав незаконченного фика Aleine Skyfire и клипа, на который в какой-то степени меня вдохновил этот фик. Автор на мой взгляд очень хороший и я уже неоднократно еездесь нахваливала. К сожалению, многое у нее осталось незаконченным, хотя порой она пишет кое-какие мелочи по Холмсу. В частности, к Рождеству, но к старым вещам увы, пока не возвращается.
Что же касается клипа, то решила, что все-таки поделюсь им, но прошу учесть, что он был сделан исключительно для домашнего использования, я не особо пыталась следовать единообразию в изображении Морана - это довольно трудно, хотя сейчас у меня есть один кандидат на эту роль. Здесь же роль Морана исполняют кроме гранадовского Патрика Аллена еще несколько актеров, в том числе.. Трелони Хоуп)) И сразу скажу, что в клипе отражен диалог, вычитанный мной в дневнике Sherlock, о чем заранее прошу прощения. И ешще раз говорю, что клип очень любительский

Итак,

Я, Моран : Нерассказанные истории с Кондуит-стрит

Глава 1,
в которой мы знакомимся с главными героями.



Давайте не будем тратить попусту время. Приведу лишь основные факты из моего прошлого, а затем уже мы будем разбираться, почему вы это читаете. Доктор Уотсон пока еще не соизволил упомянуть в своих историях ни обо мне, ни о моем патроне; в опубликованном им отчете он очень тщательно удалил любое упоминание о нас из дела с Ирен Адлер и так называемом «Королем Богемии». «Скандал в Богемии» - это увлекательное чтение для досуга, но в нем нет и слова правды. У доктор, безусловно, писательский дар.
Но я не всегда буду столь снисходителен, и когда он начнет описывать то, что случилось весной 1891 года, то в очередном его опусе придется поставить все точки над i. Уж можете быть уверены, он не станет изображать ни профессора, ни меня в выгодном свете.
Меня зовут Себастьян Моран, полковник в отставке Индийской армии Ее Величества, а точнее, 1-го Бенгалорского саперного полка. Родился в старом добром Лондоне, воспитывался в Индии, так как мой отец был британским посланником. Возможно, это было прекрасное место для становления характера, но совершенно не подходило для воспитания богобоязненного британского джентльмена. Поэтому, сначала я был отправлен в Итон, а потом в Оксфорд.
Это общеизвестные факты, а вы, мои дорогие читатели, собрались здесь для того, чтоб узнать ужасные вещи о тех противозаконных деяниях, что я совершил вместе с моим преступным другом и патроном, профессором Джеймсом Мориарти.
Так случилось, что наша первая встреча была не совсем такой, как вы возможно представляете. Видите ли, между мной и старым добрым сэром Огастесом была большая неприязнь. Сэр Огастес – образец соблюдения приличий и британской благопристойности, пример для своих соотечественников в Индии. В душе же я считал его самым отвратительным типом из всех, кого я имел несчастье знать, - и это включая воров самого разного толка, убийц и различных негодяев – из числа тех, кого я знал на службе королеве и на службе моему старому учителю. Старик хотел, чтобы я пошел по его стопам, но я уклонился от такой чести. Забросив учебу в Оксфорде, хотя , к вашему сведению, я обладал неплохим интеллектом, я поступил на военную службу. К счастью, у меня было несколько влиятельных друзей, и они проявили сочувствие к моему положению. Мне оставалось лишь пройти комиссию. Но армии Ее Величества нужны умные и образованные офицеры, а то образование, которое я успел получить в Оксфорде, было не на должном уровне.
Мориарти был моим репетитором по математике. Он был классическим учителем-наставником:
умел слушать, учил мудрости и обладал неиссякаемым запасом терпения. Для полного совершенства ему не хватало лишь более почтенного возраста – в то время ему было лишь тридцать с небольшим. Но о таком друге, я мог только мечтать, и у меня никогда не было лучшего друга, чем он. Профессор учил меня математике, а я, смею сказать, научил его некоторым карточным трюкам, которых он не знал.
Мы переписывались с ним около десяти лет, когда я был в Индии и Афганистане, сражаясь за королеву и Британию. Как это патриотично с моей стороны, не правда ли? Да, конечно, я предан своей стране и никогда бы не предал своих, но дело не в этом. Оказалось, что я прирожденный стрелок, - собственно говоря, лучший стрелок в Индии – и сражения всегда обладали для меня необыкновенной притягательной силой. Некоторые называли меня героем, и думаю, что я им и был с чисто британской точки зрения. Я спас больше жизней наших солдат, чем все остальные офицеры вместе взятые, но, несмотря на все это я так и не стал генералом. Возможно, я бы достиг этого чина, если б не был таким… беспутным.
Почти у всех офицеров были мелкие грешки, о которых они предпочитали не распространяться. Мне просто не повезло, что я пару раз попался. Шулерство, похищенные индийские идолы, дочь старшего офицера, уличенная в тайном романе с неотразимым удальцом, полковником Мораном. Может, еще слишком много связей с местными уроженками? Как-то я натолкнулся на смуглого индийского мальчишку, с его худого лица на меня смотрели голубые глаза Морана. Ничто так, как встреча с вашим неизвестным отпрыском, не заставляет задуматься о том, куда катится ваша жизнь, даже если это жизнь неотесанного тупого мерзавца, Себастьяна Морана.
Но я отвлекся. Я вышел в отставку, когда мне стукнуло сорок, пока меня не уволили под каким-нибудь позорным предлогом, и вернулся в Лондон.
Джеймс Мориарти встретил меня с распростертыми объятиями. Не думаю, что он имеет какое-то отношение к моей вынужденной отставке, хотя был свидетелем, как он устраивал подобные фокусы с теми, кто был ему нужен. Но нет, мое злосчастье было совершенно непреднамеренным, и здесь совершенно не замешан тот, кого я имею привилегию называть другом.
Профессор рассказал, чем он зарабатывает на жизнь и каковы его моральные принципы, а затем предложил мне должность своего помощника. Я буду хорошо обеспечен и весьма респектабелен, взамен от меня требуется безукоризненное выполнение заданий криминального характера. Разве я мог отказаться от столь щедрого предложения? К тому же, по правде говоря, мне открыли так много, что вряд ли бы я ушел из кабинета профессора живым, если б только не стал его союзником. Но я хотел этого.
Любой, кто встречался с Джеймсом Мориарти , поймет меня. Обладающий невероятной силой убеждения и мощной харизмой, властный и опасный, живое воплощение лидера, ради которого люди рискнули бы всем и здоровьем, и жизнью. Даже этот проклятый великий сыщик не мог не восхищаться им – по его же собственным словам, я слышал это своими собственными ушами.
- Итак, вы будете работать со мной, старина?
- Почту за честь, сэр.
Дело сделано, контракт подписан, и моя судьба окончательно и бесповоротно была связана с судьбой профессора. Доктор Джон Уотсон будет известен потомкам благодаря тому, чьим другом он был. Также, как и я.


Глава 2,

в которой излагается история профессора


Думаю, что прежде, чем я пойду дальше, мне стоит обрисовать для вас профессора Мориарти. Как я сказал ранее, доктор Уотсон вряд ли будет приукрашивать его образ, когда станет писать о нас, а ведь всегда лучше иметь две точки зрения, не правда ли? Как бы там ни было, профессор – один из величайших гениев Англии, и это в ту эпоху, когда гениев и так было пруд пруди. И это будет достойным воздаянием, что его история будет известна теперь широкой публике, которая совершенно о нем не знала.
Джеймс Ричард Пол Мориарти родился в Ирландии, в Дублине , в 1829 году, по любопытному совпадению в том же году была учреждена лондонская полиция. Его отец, сэр Джеймс Мориарти третий, был англо-ирландцем, мать, Катриона, чистокровной ирландкой. Я упоминал прежде, что никогда не знал человека хуже, чем мой отец, сэр Огастес; если б я был знаком с сэром Джеймсом, то возможно это было бы не так. Этот негодяй оскорблял и бил жену и своего первенца, он был чрезвычайно жесток с молодым Джеймсом Ричардом. Мальчик рос очень болезненным, еще не достигнув десятилетнего возраста, он несколько раз стоял на пороге смерти. Когда бедная Катриона родила второго сына, более крепкого, чем ее первенец, сэр Джеймс назвал ребенка в свою честь, желая иметь наследником более здорового отпрыска.
Джеймс Роберт, или новый Джеймс Мориарти четвертый , вырос точь в точь таким же пустым и жестоким, как и его отец. Джеймса Ричарда брат и отец называли просто Ричардом, если вообще его как-то называли. Чаще всего они награждали его какими-нибудь оскорбительными прозвищами, на их взгляд он был слишком хилым, худым и даже женоподобным. Но Джеймс Ричард был очень одаренным юношей, и он поехал в Итон. Каким же трагичным должно быть детство, если переезд в Итон кажется переменой к лучшему!
Находясь там, Джеймс смог сменить свой акцент на тот язык, которым говорят лондонцы из высших слоев общества. Он прекрасно учился, превзошел знаниями даже преподавателей и закончил Итон, когда ему еще не исполнилось и тринадцати лет. Продолжил учебу в Оксфорде, куда поступил, несмотря на чрезвычайно юный возраст, удивив профессоров своим умом. В двадцать лет этот юноша стал магистром искусств. Даже старик Диккенс не написал бы более волнующей истории триумфа при подобных обстоятельствах.
Ко всему прочему произошла трагедия, его отец в припадке пьяного безумия до смерти избил свою жену . Джеймс Ричард чуть не убил отца на месте, но овладел собой, хоть и был лишен наследства. Его первым преступлением была организация убийства собственного отца, когда он буквально воплотил в жизнь пословицу о том, что хорошо смеется тот, кто смеется последний.
Вряд ли в течение всех этих лет он видел своего брата, я же видел, в Индии. Джеймс Роберт стал офицером в Индийской армии Ее Величества и одним из самых порочных офицеров, которых я имел несчастье знать. И, поверьте мне, я знаю, что говорю. Последнее, что я слышал о нем это, что он был замешан в какой-то скандальной истории, вышел в отставку и вернулся в Англию; и подумать только, стал начальником станции в Девоншире.
Господь свидетель, я никогда не пойму членов этой семьи.
Но вернемся к Джеймсу Мориарти. Когда ему исполнился 21 год, он опубликовал трактат о биноме Ньютона. Я прочел его. Неплохая работа, но читать это было не просто. Хотя, с другой стороны, профессор то же самое говорил и о моих книгах. Наши умы разделяет сотня миров, и профессору было бы столь же неуютно в индийских джунглях, как и мне в лекционном зале.
Но вернемся к моей истории. После выхода этого памфлета Мориарти предложили место профессора математики в Оксфорде. Он с радостью принял это предложение. Числа – это его страсть, логика – его возлюбленная, и по правде говоря, я никогда не видел человека, в такой мере созданного для преподавания. У него все есть для этого: и способности, и навыки, и к тому же большая любовь к этой профессии. Некоторые , возможно, полагают, что человек, сурово управляющий созданной им криминальной империей и жестоко наказывающий за малейшую неудачу, был бы жесток и в классной комнате, но это не так. Он терпелив и, позволю заметить, даже добр к своим студентам, пожалуй, даже слишком. И невольно задумаешься, что же могло произойти в жизни этого человека, что заставило его так измениться.
Его карьера в криминальной среде началась как интеллектуальное упражнение, которым он занялся от скуки в один из нескончаемых душных летних дней. Кроме того, это было сделано в знак полного презрения к полиции, ничего не смыслящей в своем деле. Он был убежден, что сможет действовать столь ловко, что они ни за что не распутают эту загадку и не найдут нить, которая привела бы их к профессору. И впоследствии оказалось, что это было не просто самомнение молодого гения. Он совершил свое первое преступление, были украдены бриллианты, причем профессор твердо решил вернуть все украденные драгоценности. Что он и сделал, скурпулезно точно, подготовив и выполнив всю операцию через своих агентов.
Профессор начал действовать, проверяя на что он способен, и вскоре понял, что его возможности ограничивает лишь нехватка ресурсов, материальных и человеческих. Но он был молод и наивен, идеалист, которого еще не била жизнь, и его немало встревожило то, с какой легкостью он встал на тропу преступления. Поэтому он остановился и посвятил себя карьере, не идущей наперекор закону.
К сожалению, для законопослушных граждан и к счастью для преступных элементов этот мир сам решил подавить его. Оружием убийства стала профессиональная ревность. В то время Мориарти был одним из самых молодых профессоров, он придерживался передовых новаторских и радикальных идей, а вдобавок ко всему был еще и ирландцем. Многие из коллег стали открыто выражать свое неодобрение, особенно когда он стал высказываться против общепризнанных взглядов, которые он сам считал нерациональными и непрофессиональными.
В жарком споре с подвыпившим старым профессором Мориарти ударили в присутствии свидетелей, и все они засвидетельствовали , что это он поднял руку на человека преклонного возраста, хотя на самом деле он лишь оттолкнул его, дабы избежать второго удара.
Поползли темные слухи, и над профессором нависла угроза скандала. Конечно, у него были товарищи – нет, наверное, человека настолько непопулярного, чтобы совсем не иметь единомышленников – и они пытались защитить молодого профессора, но тщетно. Его ментор, по-отечески относящийся к Мориарти , посоветовал ему смириться и пытаться спасти то, что осталось от его карьеры, ибо у него было слишком много врагов, и они были очень могущественны.
Это было чистым совпадением, что пуля пробила мозг этого человека. Конечно же. Полиция пришла к заключению, что это было самоубийство, потому что убитого нашли с пистолетом в руке. Не важно, что выстрел не могли сделать из этого оружия и пуля, убившая жертву, никак не могла быть из него пущена .
Но я отвлекся. Профессор мало рассказывал мне о том времени, но за него говорили его поступки. Он принял эту игру, никогда в жизни еще он не чувствовал себя настолько преданным и одиноким. Он вернулся в Лондон, измученный и разочаровавшийся в жизни. Идеалист умер, а вместо него появился вдохновитель и организатор преступного мира. Но он пока еще не оставлял своей легальной деятельности, открыл свое дело, став репетитором для молодых офицеров – вот так мы и познакомились.
А между тем за кулисами этой обыденности он стал консультантом для нескольких матерых лондонских преступников. Одного за другим он вытеснял их, поглощая их небольшие группировки, убивал одних, налаживал связи с другими и наконец, объединил под своей властью почти весь лондонский преступный мир. За пять лет профессору удалось создать самую крупную организацию преступности, какую когда либо видел мир.
К тридцати пяти годам Джеймс Мориарти стал одним из самых могущественных людей в Лондоне, он властвовал над половиной лондонских преступников и имел непосредственное влияние на другую половину. Добившись этого, он обратил свое внимание на привилегированные классы, желая контролировать как можно большую часть населения Лондона, великого города, который правил значительной частью этого мира. Мориарти распространил свое влияние на политиков и военных высшего ранга , и даже на саму полицию. Скандальные истории, случившиеся в Скотланд Ярде в 70-е годы были для него тяжелым ударом , а после одного из них его империя никогда полностью не оправилась. Только благодаря этому Великий Проныра и смог в 1891 г. уничтожить всю организацию.
Без сомнения, сейчас вы нарисовали в своем воображении одержимого властью маньяка, вызывающего в памяти образ доброго старого Наполеона и его ненасытную жажду власти над всей Европой. Что ж, я не буду отрицать, что профессор, в самом деле, наслаждался своей властью – в армии я был офицером, и мне знакомы все симптомы этого. Но личность Мориарти этим не исчерпывалась. Он общепризнанный мизантроп, это несомненно, но профессор остается логиком и он не видит смысла в большинстве социальных и политических норм нашего века. «Мир мог бы быть гораздо лучше, а получается, что его едва можно считать хотя бы невыносимым» - ворчливо буркнул он как-то, проглядывая утреннюю газету, полную новостей о бедствиях и волнениях.
Он вновь стал обращать свое особое внимание на реформы в различных областях. Теоретически он бы даже не испытывал отвращения к реформам законодательства и правоохранительных органов, если б только они работали и приносили обществу пользу.
Однако, как я сказал полицейские скандалы нанесли удар организации – нашей организации. Тем не менее, я лично был свидетелем, как Мориарти жертвовал крупные суммы денег в особые благотворительные фонды, которые, как выяснилось, были именно тем, чем и казались ( Я также видел, как он основывал фиктивные благотворительные общества, наподобие Союза рыжих, но об этом позже.)
В 70-х годах, когда ему было уже сорок, и он руководил крупнейшим преступным синдикатом Британской империи, Мориарти снова занялся преподавательской деятельностью, на этот раз в Кембридже. (Он здорово утер этим нос своей «альма матер» ,а Кембридж торжествовал. «Ха! Теперь у нас есть гений-математик, которого вы выставили вон!» )И там он впервые встретил Шерлока Холмса. В общем, Мориарти взял под свое крыло молодого Холмса, а затем дал узнать ему свою подлинную натуру… и сделал это не так мягко, как это было со мной. Это отпугнуло молодого человека, и все попытки профессора восстановить разорванные отношения кончились тем, что вместо укрепления отношений с бывшим подопечным, он лишь получил смертельного врага.
Я встречал этого джентльмена, когда он был еще юношей. Мне бы следовало придушить мальчишку, пока у меня был такой шанс. Но моя собственная сентиментальная жилка не допускала в те времена ничего подобного, тем более, что он очень сильно напоминал мне самого профессора. По своей внешности они почти могли бы сойти за отца и сына: примерно одного сложения, роста, схожие черты лица и серые глаза. И много общего было и в их истории, и в юношеском идеализме.
Шерлок Холмс также пережил некоторое крушение и, также как профессор, начал все сначала – но он обратил свой взор не на преступления. На их раскрытие. На то, чтобы преступления не остались безнаказанными. Вскоре Холмс стал частным сыщиком (довольно позорно для него, между прочим: ведь молодой человек был джентльменом, сыном деревенского сквайра). Мориарти оставил Кембридж, решив просто читать лекции и больше внимания посвятить своей незаконной деятельности. А я примерно в это время вернулся в Англию и таким образом, наши пути вновь пересеклись.
Имея пенсион и аванс полученный от Мориарти, я обосновался в небольшом, но весьма респектабельном доме на Кондуит-стрит. Там было гораздо больше комнат, чем мне могло понадобиться – ведя походный образ жизни в армии почти всю мою взрослую жизнь ,у меня было не так много вещей, в основном оружие и гардероб, вполне достаточный, чтобы я мог свободно себя чувствовать, обращаясь в высшем свете. Убитых мной тигров, в виде шкур или же чучел, мне приходилось приносить в дар клубам, членом которых я был. Никто не потащит за собой бенгальского тигра через дикие леса Афганистана.
Профессор нанес мне визит через несколько часов после того, как я въехал на квартиру, мне хватило два часа, чтобы устроить все по своему вкусу .
- Довольно много свободного места, - сказал он, бросая критический взгляд на пустые полки и стены, на которых не было ничего, кроме обоев, - но это дело наживное. Вам нравится эта квартира?
- Вряд ли бы я здесь находился, если бы это было не так, сэр, - усмехнулся я, выпуская облако сигарного дыма. Я указал ему на одно из кресел у камина, а сам уселся в другое. – Хороший район и соответствующая цена. Как вы и заметили, много места, но у меня есть несколько идей, как его заполнить.
- Хорошо-хорошо.
Он одобрительно кивнул, выглядев при этом как снисходительный отец. Возможно, именно так и было. Вряд ли бы кто-то заподозрил в Мориарти матримониальные склонности, но у него было что-то вроде отцовских чувств к тем, кто, также как и он сам, был лишен этой любви.
- Профессор, могу я задать вам вопрос относительно истории Фирмы?
Мориарти по-разному называл свой бизнес: Клан (это традиция называть преступную организацию кланом); Империей – редко, всегда с гордостью, не оставляющей сомнений в том, чья это была империя, а, в основном, Фирма , так он чаще всего называл ее в разговоре.
Мориарти откинулся назад, положив ногу на ногу и соединив кончики пальцев.
-Конечно.
- Вряд ли меня можно назвать первым помощником у вас на службе; он давно бы уже должен понадобиться вам и я не могу поверить, что вы как-то обходились без него. Что стало с моим предшественником?
Я никак не ожидал увидеть на его лице такую смесь чувств. Думается, тут была и грусть или может, сожаление, и определенно, гнев, и другие чувства, о которых я не мог даже догадаться. Профессор сделал затяжку от сигареты, что держал в руке, и стал смотреть в огонь, пылающий в камине. Он выглядел старше своих пятидесяти лет, как если бы его тяготил груз какой-то тайны, хранимой им. Наконец, он заговорил, не поднимая на меня глаз и очень тихо.
- Ваш предшественник был членом одного из небольших обществ, которые я объединил в Фирме на заре ее существования. Хороший организатор, с острым умом, он был очень мало востребован в качестве младшего клерка, которым он работал и в открытой своей деятельности и в тени. Я увидел его талант, его потенциал, его ум. Я стал продвигать его. И он прекрасно служил мне на протяжении нескольких лет.
Я нахмурился, предчувствуя нехороший оборот, который может принять наш разговор.
- Наша работа всегда подразумевает опасность, Моран, и внутреннюю, и внешнюю. Амбиции могут быть гораздо опаснее полиции. Всегда кто-то хочет занять лучшее место, потеснив тех, кто стоит выше его. Я сам низверг всех своих патронов и поднялся выше их, дабы занять место, которого они никогда не смогли бы достичь, власти над многочисленными кланами, большими и малыми. Император, если хотите. Это путь криминальных классов.
Мой помощник был амбициозен. Мы прекрасно работали вместе, но никогда не были друзьями. Не думаю, что его бы удовлетворило всегда находиться в моей тени, и если б я ничего не имел против него, он бы просто попытался повредить мне в своей игре за власть.
Я нахмурился еще больше.
-Эта его игра нанесла вред другим?
Мориарти на секунду бросил на меня взгляд своих темно-серых глаз и снова стал смотреть в огонь. В их глубине в самом деле таился гнев, но также и печаль.
- Полковник, как в армии наказывают за дезертирство?
- Смертью.
- Почему?
Я вспомнил одного малого из своего полка, который дезертировал и был пойман. Ему не надо было идти в армию, я понял это с того момента, как впервые его увидел. Слишком чувствительная натура для того, чтобы убивать самому и видеть, как вокруг тебя гибнут твои товарищи. Он был похож на испуганного жеребца, помню его широко распахнутые глаза и безумный взгляд. Он умолял о пощаде – он лишь хотел вернуться домой к матери, он был единственным сыном.
Его приговорили к смертной казни через расстрел. И хотя я знал, что так должно быть, я был не в силах смотреть на это. Армия не место для мальчишек.
- Потому что это предательство. Жизнь в армии зиждется на доверии, на морали – никуда не годится, если у солдат упадет боевой дух. Дезертиры своим побегом рушат веру в людей, они предают тех, кто остается верен и сражается дальше.
- Совершенно верно. Ваш предшественник не просто предал меня, он также предал тех, перед кем нес ответственность. Он начал тайно посылать закодированные сообщения полиции, информируя их, где и как схватить наших людей на месте преступления. Среди низших чинов моих людей разразилась паника, почти уже начался хаос. Этот человек стал еще более дерзким; он сосредоточил свое внимание на самой полиции, окольными путями провоцируя скандал, произошедший около десяти лет назад. Все на Фирме были в полном смятении, мой авторитет был дискредитирован, и тогда он сделал последний шаг, используя эти свои послания. Он признался в своих преступлениях и заключил сделку, что суд ему заменят несколькими неделями заключения, если он назовет имя и местопребывание своего патрона. И как только я бы оказался под арестом, не сомневаюсь, что он вернулся бы в Фирму, во всем обвинив меня и может быть, он постарался бы сократить организацию по возможности, чтобы укрепить. Думаю все это весьма вероятно.
Я не мог убить его. Подобное убийство лишь вызвало бы у полиции безумное желание схватить виновных и посадить на скамью подсудимых. Моя организация была ослаблена , я не мог гарантировать, что не буду раскрыт я, а вместе со мной и Фирма.
Я нахмурился еще сильнее.
- Значит, вы не могли уговорить его? Или пообещать денег? Хотите сказать, что он хотел уничтожить вас?
- Хотел. Мне совсем не нравилось подобное разрешение этой дилеммы. Но это надо было сделать. В Фирме служат несколько химиков . Особенно я подумал об одном из них – это женщина, которая предприимчива, как мужчина, когда дело касается ее желаний, и она творит настоящие чудеса с помощью наркотиков и ядов. Его горничная подмешала нужный препарат в то бренди, которое он пил вечером, и когда утром прибыли сыщики, они нашли лишь лопочущего что-то сумасшедшего. Он сошел с ума после ужасов, что видел на протяжении минувшей ночи.
Я вздрогнул при мысли о том, как опасен был человек, сидевший напротив меня. Определенно он был опаснее меня, ничего подобного никогда бы не пришло мне в голову.
- Мне это не нравилось, - тихо повторил профессор. – Но моя судьба стояла на кону и за жизнь тех мужчин и женщин, что он предал, надо было кому-то расплачиваться. Он нарушил данную всем клятву, Моран.
Я понял. Мориарти знает, как сделать так, чтобы человек понял его точку зрения, как говорить на понятном собеседнику языке, чтобы быть понятым. И у меня промелькнула мысль, что я определенно не амбициозен: у меня не было желания править империей, я всего лишь хотел иметь работу и достаточно времени, чтобы потакать своим порокам. Я никогда не претендовал на то, чтобы считаться непростым человеком.
- Может, это прозвучит глупо, профессор, но вам следует знать , что я не собираюсь подводить или же предавать вас.
Некое подобие улыбки скользнуло по его губам.
- Знаю, что не предадите, Моран. Я бы не стал брать вас на службу или доверять важные вещи, если бы не был в этом уверен.
О, доверие. Колеса, которые движут этим миром. Хорошо, когда вам доверяют, пусть даже один единственный человек на свете.
Тогда я понял, что никогда не знал никого лучше профессора, и уже не узнаю. У него нет иллюзий относительно собственной морали или ее отсутствия и, тем не менее, он, вероятно, делает больше добра, чем ваш средний «достойный» гражданин, чему я лично был свидетелем. Может быть, он не ангел, но и не дьявол. Он не добрый человек, он великий человек.
И теперь , я хотел с ним работать более, чем когда либо.

Клип
my.mail.ru/mail/sekacheva.2015/video/_myvideo/1...

@темы: Шерлок Холмс, Полковник Моран, Профессор Мориарти, Aleine Skyfire, перевод, фанфик

16:06 

Никогда

Зарисовка Hades Lord of the Dead. Автор имел намерение превратить все это в большой фик. Посмотрю потом был ли осуществлен этот замысел. А пока вот такой пролог

Никогда – пролог

- Так …что вы думаете? Вы согласны?
- Вы же знаете, как я смотрю на «нежные чувства», Уотсон, - сказал я, презрительно усмехнувшись. – Или , может быть, ваша невеста, - сейчас усмешка стала еще более презрительной – заставила вас это забыть ?
Уотсон тяжело вздохнул.
- Я знаю, Холмс. Я просто подумал, что… хорошо, - он кашлянул и поднялся со своего (нет, больше теперь уже не с его) кресла. – Не важно. Уверен, что смогу найти кого-нибудь другого на роль шафера. Но вы, по крайней мере, придете на свадьбу?
Я сделал глубокую затяжку и выпустил в потолок огромное кольцо дыма.
-Нет.
Он еще раз кивнул и ушел. Я видел, что рассердил его и почувствовал некоторое удовлетворение от этого. Пусть страдает. Не я виноват в том, что он променял жизнь полную приключений на узы брака. Это было его решение.
Все наши совместные приключения, все эти расследования… все впустую. В них нет никакого смысла. Через несколько недель супружеской жизни он забудет все, чему я его научил – забудет меня.
Забуду и я – забуду эти наши дела, забуду его. Все время, что мы провели вместе, не имело никакого смысла… И теперь я в ярости подумал, сколько времени потратил впустую.
- О, лучше бы ничего этого не было! – прошипел я в ярости. Бросив трубку на стол, я отправился в свою спальню.

@темы: фанфик, перевод, Шерлок Холмс, Зарисовки с Бейкер-стрит

11:53 

Крошки комфорта

У Холмса уже несколько месяцев не было ни одного дела, что не могло не привести к печальным последствиям – он был на грани нервного истощения. Я пытался развлечь его беседой, но все мои попытки завязать разговор игнорировались ; Холмс самым тщательным образом штудировал утренние газеты , пока его пальцы не почернели от свеженапечатанных страниц; можно было подумать, что мой друг надеялся, будто внезапно эти четко напечатанные слова в колонке о преступлениях каким-то чудесным образом сами собой превратятся в самые свежие и интригующие новости криминального характера.
И хотя миссис Хадсон подавала нам на стол свои самые вкусные яства, а я все уговаривал и уговаривал Холмса хоть что-нибудь поесть, он даже не прикасался к еде.
Однажды утром, когда Холмс, бросив взгляд на поднос, вновь погрузился в свои мрачные думы, миссис Хадсон, которая уже собиралась выйти из гостиной, внезапно остановилась в дверях.
- Мистер Холмс… ну если хотите, вы можете есть, пока ходите по комнате. Даже если и появятся несколько крошек на полу, я совсем не против, - она попыталась улыбнуться.
Но он, кажется, даже не услышал ее слов; бросив на меня взгляд, полный отчаяния, миссис Хадсон вышла из комнаты.
Холмс стоял у окна, прислонившись лбом к стеклу - казалось, у него даже не было сил просто держать голову.
Я снял с полки Брэдшоу, чтобы взглянуть на расписание пригородных поездов, возможно день, проведенный за городом, хоть как-то поможет моему другу развеяться. Но повернувшись к Холмсу, я обнаружил, что с ним произошла поразительная перемена – вялость сменилась кипучей энергией.
- Он идет сюда, - прошептал он, забарабанив пальцами по оконному стеклу. – Да, определенно. И видимо у него что-то важное. Думаю…
Умолкнув, Холмс опустился в кресло и выжидающе сложил руки. Ждать пришлось не долго, раздался стук в дверь, и в комнату вошел мужчина средних лет. Лицо его было очень серьезно, а в руке он держал серую шляпу.
- У меня к вам дело, мистер Холмс, - произнес он, - надеюсь, вы не очень сейчас заняты.
- Присаживайтесь, пожалуйста, - Холмс указал ему на кресло.
- С удовольствием, как только мы останемся одни.
- Мы и так одни, - сказал Холмс довольно резко. – Или вы думаете, что здесь за каждой дверью таятся шпионы? А теперь скажите: чем я могу быть вам полезен?
- Я пришел к вам от имени моего хозяина, и мне были даны твердые указания : говорить лишь с вами и больше не с кем, - невозмутимо продолжал наш посетитель с самым беззлобным видом. – Я должен требовать, чтобы доктор ушел.
Холмс сделал небрежный жест.
- В каждой профессии есть свои особенности и специфика. И именно поэтому вы пришли со своим делом ко мне, а не к жестянщику из дома напротив.
- Это понятно, сэр, только ведь я могу и не прибегать к вашей помощи. Вы наверное считаете меня старомодным упрямцем, но уверяю вас, я делаю только то, что приказал мне мой хозяин. Это чрезвычайно тонкое и сложное дело, и оно не терпит легкомысленного отношения.
На губах Холмса заиграла самая обаятельная улыбка, на какую он был способен, но мне больно было сознавать, что сейчас она плохо сочеталась с его изможденным лицом. Поняв, что клиент отказывается присесть, Холмс вскочил и сделал шаг в его сторону, протянув руку.
- Сложные дела – это моя специальность, мистер Грин, я редко разочаровываю своих клиентов. Уверяю вас, - тут он замолчал и на секунду за его улыбкой я почувствовал некоторую нервозность. – Вы останетесь довольны нашей помощью. Я знаю некоторым клиентам нужно время, чтобы почувствовать себя … уверенней. И мы готовы пойти вам на встречу, не правда ли, Уотсон? Ваш хозяин, видимо, вполне достойный и разумный джентльмен, вполне понятно, что он не хочет, чтобы какой-то посторонний человек узнал, что-нибудь о столь деликатном деле. Но дело в том, что доктор Уотсон отнюдь не посторонний, совсем наоборот! Он мой близкий друг, и я уверен, что его помощь будет совершенно необходима и в вашем деле. Так что сейчас мы отправим срочную телеграмму вашему хозяину и…
- Прошу прощения, сэр, но мой хозяин предпочел бы вынести свое суждение, увидев доктора воочию, но у него совершенно нет времени, чтобы прийти сюда. Так что мне придется искать помощь в другом месте…
Холмс поднял руку и его указательный палец властно указал в сторону двери, но тут силы оставили его, и рука моего друга безвольно опустилась.
- Послушайте, мистер Грин, - заговорил я самым спокойным тоном, повернувшись к нашему клиенту, - поверьте, вам не найти никого лучше мистера Холмса. И ничто не помешает нам удовлетворить все ваши требования – сейчас я уйду к себе в комнату. Был рад познакомиться с вами, желаю вам хорошего дня.
И я уже собрался было пожать ему руку на прощание, но меня остановил резкий холодный голос, в котором явно слышались металлические нотки.
- Нет, Уотсон, вам не надо никуда уходить – я не возьмусь за это дело. Всего хорошего, мистер Грин. Миссис Хадсон проводит вас.
- Холмс, позвольте мне вернуть его, - сказал я, когда за нашим посетителем закрылась дверь. – Может быть, вы все- таки передумаете? Я сбегаю вниз, верну его – Холмс, вам же нужно это дело! – невольно вырвалось у меня. – Я отнюдь не возражаю против того, что не буду принимать участия в этом расследовании, ничего страшного, но вам оно сейчас необходимо, пожалуйста, возьмитесь за него, Холмс! Вашему уму это пойдет на пользу. Пожалуйста, Холмс…
Невидящим взглядом он смотрел прямо перед собой.
- Скажите, Уотсон, вы когда-нибудь хотели так сильно курить свою любимую трубку, что если бы у вас не было возможности курить табак именно из нее, то вы предпочли бы не курить вовсе?
Я не ответил, ибо был отнюдь не в том настроении, чтобы разгадывать загадки, чувствуя, как мной все больше и больше овладевает раздражение и отчаяние. Я шагнул к окну и, отодвинув портьеру, с тяжелым сердцем наблюдал, как мистер Грин скрылся за углом.
- М-да, досадно! – разочарованно пробормотал я.
- Вы хотели, чтобы я ушел с ним?
- Холмс, ну я же ясно сказал, что я не против. И когда он ушел, я ведь предлагал вам – черт возьми, Холмс! - теперь в нашей квартире снова будет царить дух вашей депрессии, и я не хочу… - Холмс, подождите!
- Нет, я буду в своей комнате. И если я закрою эту дверь, то полагаю, что черный туман депрессии не выйдет за ее пределы.
- Простите меня, Холмс, простите. Я не это имел в виду, - остановил я его на пороге комнаты.
- Нет, именно это, и кроме того, вы совершенно правы. Я вел себя, как идиот. Конечно, мне следовало одному взяться за это дело и конечно все это очень досадно. О чем я думал? – я вообще не думал!
- Вас захлестнули эмоции…
- Именно, и теперь все просто чудесно. Черт! Пустите меня, позвольте сохранить хоть какое-то достоинство! Сходите на прогулку, узнайте, чем дышит общество, напишите великий роман.
- Вообще-то, я предпочел бы остаться здесь.
- Уотсон, сейчас я прилягу, вряд ли мне понадобится помощь для того, чтобы вздремнуть.
- Ну, а что если я сделаю для вас что-то типа гнезда из подушек здесь, на полу? Ведь иногда вам это нравится, правда? И давайте, я принесу чай и тосты, мы можем немного перекусить перед тем, как вы будете отдыхать.
Мы вдвоем усеяли пол целым ковром из крошек, но, унося поднос, миссис Хадсон лишь с улыбкой покачала головой. Я укрыл одеялом задремавшего Холмса и стал размышлять, чем еще мы можем сегодня заняться.
Писаниной, уборкой и мелкими бытовыми проблемами можно заниматься в любое время.
А близкий друг дается человеку лишь однажды и на всю жизнь.

@темы: фанфик, перевод, Шерлок Холмс

03:15 

Фик без названия из сборника "Тема с вариациями"

Фик из того же сборника, что и предыдущий, "Разговор об этике". Этот - полная его противоположность.

Он не знал, почему делал это. Это была всего лишь минутная прихоть. Но повинуясь внезапному импульсу, он зажал в ладони лезвие и сжал кулак.
Он даже не искал такого оружия. Не думал, что найдет. Бритва просто лежала на сосновом столике среди его химикалий, он нашел ее, когда наводил там порядок.
Он задумчиво подпер рукой подбородок, лениво наблюдая, как три большие, красные капли просочились сквозь его пальцы и упали на изъеденную кислотой поверхность стола, по очереди издав характерное кап-кап. Три ноты такта, стаккато. Падая на стол, капельки на минуту стали перламутрово-красными, а затем превратились в почти черные, когда растеклись и впитались в дерево, влившись в мозаику других пятен. Потом капли стали падать уже не так быстро, и он сильнее сжал руку, чтобы сохранить темп.
Если он и чувствовал боль, то никак этого не показал.
И доктор, сидящий в кресле у него за спиной, думал, что он сделал паузу только для того, чтобы понаблюдать за чем-то, случившемся на улице, и был разочарован.
В действительности, он был не так уж далек от истины – сыщик и впрямь наблюдал, доктор ошибся лишь в предмете его наблюдения.
Наконец, когда пятно на столе стало уже достаточно большим, и кровь впиталась глубже в дерево, Холмс разжал ладонь, и бритва упала на стол. Упав, она издала легкий металлический звон, а сыщик рассматривал пораненную руку. Он смотрел на кровавые борозды, оставленные бритвой. Кроваво-красные следы ярко выделялись на бледной коже, и этого было достаточно, чтобы на минуту привлечь его внимание.
Его ум клинически оценил нанесенные лезвием раны – тщательно изучил и отбросил в сторону, как не имеющие большого значения. Его это не волновало. Не было ни горечи, ни бравады, ни сожаления. Он смотрел, как истекает кровью и это ничего для него не значило. Нанесение ран самому себе было лишь еще одной границей существования, которую он подверг испытанию и сокрушил, однако, это не нарушило монотонного однообразия его существования. Боль, и кровь, и порезы на ладони не имели никакого смысла, также как и многое другое.
Бессмысленно.
Придя к такому заключению, он поднялся, сжав раненую руку в кулак и держа ее ладонью вверх, чтобы кровь не капала на пол. Чисто по инерции, он удалился в свою комнату, подумав, что находиться там ничуть не хуже, чем где бы то ни было еще.
Некоторое время спустя Уотсон встанет со своего стула и увидит окровавленное лезвие, лежавшее на столе рядом с пятнами крови. Он будет стоять над ним, проведя кончиками пальцев по багровому краю бритвы, и раны, о которых он догадается, причинят ему гораздо больше боли и печали, чем тому, кто нанес их себе сам.

@темы: Шерлок Холмс, перевод, фанфик

10:07 

Разговор об этике

Со своим большим переводом "Детства ШХ" поняла, что почти совсем забросила свой дневник. Хочу исправить такую оплошность

Тема с вариациями

Разговор об этике


Холмс поднял голову от завтрака, который он лишь нехотя ковырял, открыл рот, словно собираясь заговорить, покачал головой и вновь стал лениво гонять по тарелке несчастный омлет.
Мое любопытство относительно того, что ему нелегко облечь в слова какую-то мысль, росло с течением времени, по меньшей мере, в геометрической прогрессии.
Я знал, что мой друг одарен некоторым красноречием, актерской способностью к выразительности, и он высказывал свое мнение, не заботясь о том, как это будет воспринято. Почему же тогда сейчас он не знает, что сказать? Что это за деликатная тема, что мой друг не может решить, каким образом можно ее обсудить? И почему он решил, что должен обсудить ее со мной? У меня в уме пронеслась целая дюжина возможных сценариев, и я искал наиболее подходящий.
Он познакомился с какой-нибудь девушкой?
Ему нужен мой совет?
У него есть какие-то ужасные новости, и он не хочет портить этим утро?
Какими бы невероятными не казались все эти предположения, но я не мог исключить их, основываясь на одной лишь неуверенности Холмса
Когда в четвертый раз он поднял голову, собираясь, казалось бы, что-то сказать, и вновь неловко отступил, потянувшись вместо этого за кофейником, я воскликнул:
- Говорите же, Холмс, или вы сведете нас обоих с ума.
Мне показалось, что на губах Холмса промелькнула легкая смущенная улыбка, в тот момент, когда он налил себе кофе и стал накладывать туда совершенно невозможное количество сахара.
- Простите, старина. У меня был вопрос. Вы застали меня во время внутреннего диалога с самим собой относительно необходимости задавать такой вопрос.
- Думаю, что уже достаточно сахара, - быстро заметил я.
- Думаю, нет, - парировал Холмс, угрожающе нахмурив брови.
Я мог только неодобрительно вздохнуть.
- Какой был у вас вопрос?
- Ну… - задумчиво произнес он, делая глоток кофе, который судя по количеству сахара, что он туда добавил, больше походило на патоку. – Я думал, могу ли узнать ваше мнение по одному вопросу. По вопросу морали, если быть точным.
- Понятно, - ответил я и даже вздрогнул, протестуя, когда он снова протянул руку к сахарнице. – Право же, Холмс!
- Вы можете пить такой кофе, какой вам нравится, - язвительно бросил Холмс, бросая еще несколько кусочков сахара в чашку, стоящую возле его локтя. – Как его пью я , не ваша забота.
- У меня вопрос.
- Вот как.
- Как это вы еще сохранили свои зубы?
Холмс бросил на меня сердитый взгляд и добавил еще сахар, несомненно, лишь затем, чтоб сделать мне назло.
- Ну, и какой у вас был вопрос? - спросил я.
Холмс вздохнул, сделал еще один глоток кофе, потом отставил в сторону чашку, и, поставив локти на стол, сложил вместе кончики пальцев.
- В общем, я размышлял, - сказал он, задумчиво глядя перед собой, - над таким понятием, как извинение.
- Извинение?
- М-м. Как вы думаете, Уотсон, если человек … кое-что сделал… следует ли ему извиняться лишь потому, что этого от него требуют общественные нормы?
- Это действует лишь , если он сделает это от чистого сердца, - начал я, чувствуя некоторую неловкость от того направления, которое принимал наш разговор.
- А! Да, - воскликнул Холмс, возбужденно ткнув пальцем в мою сторону. – Вы зрите в самый корень. Что если он не сожалеет?
- А он должен сожалеть? – спросил я, говоря уже буквально, а не риторически. Я уже начал беспокоиться о том, что он мог сделать.
- Это не важно, - сказал Холмс, небрежно махнув рукой.
- Что же тогда важно?
- Ну, скажите, Уотсон, кто постановил параметры, определяющие, когда я должен сожалеть? Согласитесь, что это совсем другой вопрос. И, в любом случае, раз мы гипотетически допускаем, что я не сожалею, то из этого следует, что я должен оспорить заключение того, кто думает, что я должен сожалеть в любом случае.
- Но мы же решили, что вам следует извиниться.
- Вовсе нет. Мы говорили, что общественные нормы предписывают мне извиниться.
- Разве это не…
- Сказать, что они требуют и что они правы в своем требовании – совсем не одно и то же.
Я снова сел и скрестил на груди руки, будучи слегка раздражен.
- Очень хорошо. Если мы собираемся вести себя совершенно безнравственно, то я скажу, что многое еще зависит от того, кому вы нанесли обиду.
Холмс слегка приподнял брови и с пониманием кивнул.
- Понятно.
- К примеру, если дело касается миссис Хадсон, то вы обязательно должны принести извинения как можно скорее – потому что мы оба знаем, что произойдет, если она обнаружит, что вы что-то совершили, и как она обойдется с вами после этого.
- Совершенно верно, - сказал Холмс.
- Вам также следует извиниться, если речь идет обо мне, потому что я поколочу вас, если вы этого не сделаете.
- Уотсон…
- И я могу это сделать в любом случае, в зависимости от того, что вы натворили.
- Я не сказал…
- Это снова мой зонтик, Холмс?
- Разве я сказал, что мы говорим о чем-то, что я сделал? Уотсон, вам не кажется, что у вас нет фактов, подтверждающих столь блестящие догадки?
- Вы сказали, что мы говорим о вас!
- Ничего подобного!
- Вы сказали «я»! Вы сказали: «общественные нормы предписывают мне извиниться»!
Холмс воздел руки вверх, возмущенно прорычав:
- Я говорил гипотетически, Уотсон! «Я» означало «я» в общем смысле, а не «я, Холмс».
Я почувствовал, как на моем лице сама собой появилась гримаса недоверчивости по отношению к тому, что показалось мне полной чепухой.
- «Я» в общем смысле? – повторил я.
Холмс вздохнул и, скрестив руки на груди, откинулся на стуле.
- Холмс. Как говорить о ком-то, какой-то личности, в общем? Нет общего смысла…
- Хорошо, тогда «он»! Он, неопределенный, неизвестный человек. Просто вернитесь назад и исправьте все, что я сказал, заменив «я» на «он».
- Я все еще думаю, что вы что-то сделали, - проворчал я.
Холмс наклонился вперед и, поставив локти на стол, раздраженно опустил голову в ладони.
- Это смешно. Я пытаюсь вести с вами философскую дискуссию…
- Возможно, только эта дискуссия началась с ложного аргумента.
- О чем вы говорите?
- Возможно, если б вы начали так: - Уотсон, я совершил такую-то и такую-то оплошность и в связи с этим возник вопрос…
- Это было бы ложью, так как я ничего не сделал.
- О, - сказал я с насмешливым облегчением, беспечно махнув рукой, - что ж, это меняет дело. Потому что раньше вы никогда не лгали.
Холмс сложил руки на столе и бросил на меня ледяной взгляд.
- Если я когда-нибудь буду настолько глуп, что снова заговорю с вами на такую тему, - бросил он, - то не будете ли вы столь любезны избавить меня от вашего предвзятого мнения и станете смотреть на вещи беспристрастно?
- Дело в том, что вопрос вашей морали, ( если, конечно, можно сказать, что вы вообще обременены таковой) затмевает у меня в уме все прочие соображения, когда мы начинаем говорить об этике.
- Я заметил, - ледяным тоном сказал Холмс и опустил в свой кофе еще одну ложку сахара. Я нахмурился, вскользь заметив, как иронично это прозвучало при данных обстоятельствах.
Несколько минут мы сидели молча. Я скромно заканчивал свой тост, а Холмс расстроенно звякал ложкой в своей чашке, пытаясь размешать сахар, который он добавил в, и, без того уже насыщенный им напиток. Наконец, он положил ложку на стол и решительно сделал глоток, но поморщившись, уныло отставил несчастную чашку в сторону. Он покорно вздохнул и подпер голову рукой, глядя на свой испорченный кофе с видом горчайшего разочарования.
- Знаете, - решил я, наконец, заметить, - это было бы очень ловким маневром и было бы , к тому же, очень удобно, принести миссис Хадсон извинения, когда она придет сюда забрать посуду…
Холмс оторвал взгляд от чашки кофе и сердито посмотрел на меня.
- Уотсон, - сурово сказал он, – у меня нет причины извиняться перед миссис Хадсон.
- Потому, что вы не сожалеете о содеянном, или потому, что…
- Потому, что я ничего не сделал, последний раз говорю!
После такой его вспышки я с минуту размышлял об этом, глядя в свою тарелку и крутя в пальцах чайную ложку.
- Вы уверены? – настойчиво произнес я, вновь поднимая взгляд на Холмса.
- Да! – вскричал он. – Послушайте, если я действительно что-то натворил, неужели вы думаете, что до сего момента никто бы не заметил, что что-то не так? И все же этим утром не стряслось ничего из ряда вон выходящего, за исключением этого предположения, что я сделал что-то, о чем должен сожалеть!
Я хмуро взглянул на Холмса, понимая его, но еще не уверенный в его искренности.
- Вы обнаружили, что что-то не так? – спросил Холмс, делая энергичный жест в мою сторону.
- Нет, - признался я, - пока ничего…
- Вы встали, прошлись по квартире, вы даже побрились, оделись и еще до завтрака приготовили свой медицинский чемоданчик, так как у вас назначен на утро прием пациента.
- Да, – продолжил признаваться я, пытаясь быстро сообразить, как он все узнал. – Как…
- Пустяки. Право же, Уотсон, неужели вы думаете, что если случилась бы какая-то катастрофа, независимо от того виновен я в ней или нет, вы, при всем при этом, не натолкнулись бы на какой-то знак? Кстати, заметьте, когда пойдете вниз, что ваш зонтик стоит прислоненный к входной двери, там же, где вы его и оставили.
Я обдумывал всю ситуацию дальше, задумчиво теребя усы, и , наконец, выразил свое согласие, осторожно кивнув.
- Полагаю, что все это так – и я считаю, раз все это подтверждается с такой легкостью, я могу вам поверить относительно зонтика…
- Благодарю вас, - проговорил Холмс с явным сарказмом.
Однако, я все еще не был удовлетворен в отношении его невиновности там, где дело касалось миссис Хадсон.
Поэтому, когда она вошла, чтобы убрать со стола после завтрака, я воспользовался случаем и занялся собственным детективным расследованием.
- Это было удивительно, миссис Хадсон, благодарю вас, - я признательно улыбнулся, протягивая ей пустую тарелку. Не склонный к общению Холмс лишь дернул плечами в знак согласия, но наша хозяйка, ставя посуду на поднос, любезно сказала, что рада тому, что мы, так или иначе, получили удовольствие от завтрака.
- Полагаю, ваше утро проходит благополучно? – спросил я, когда она уже собиралась уходить. Я пытался говорить обычным тоном, но она с удивленным видом остановилась на полпути к двери, бросив подозрительный взгляд на Холмса.
- А почему, - медленно произнесла она, - оно должно бы проходить как-то иначе…?
Неверный вывод, к которому она пришла , был тут же замечен моим приятелем и он упал на стул, раздраженно воскликнув:
-Да черт возьми!
- Мистер Холмс! – возмутилась миссис Хадсон. Не дожидаясь, пока она начнет отчитывать его в избранной им самим манере, я вставил самым миролюбивым тоном:
- Нет-нет, ничего такого, миссис Хадсон. Я сказал это просто для поддержания разговора. Но после того, как вы принесли нам завтрак…?
Она вопросительно взглянула на меня.
- Ведь вы же не заметили ничего такого, правда? – пояснил я.
- Нет, доктор, - ответила она, покачав головой. И затем бросила последний осуждающий взгляд на Холмса. – Но я буду начеку, в случае чего!
Холмс, в свою очередь, весело улыбнулся и жизнерадостно сказал ей:
- Хорошего вам утра, миссис Хадсон! – и она, шурша юбками, вышла из комнаты.
- Ну, теперь вы убедились? – буркнул он мне, как только наша хозяйка ушла.
По правде говоря, у меня все еще были сомнения, но понимая, что у меня нет никаких серьезных оснований для этого, я лишь пожал плечами в знак согласия.
- Очень хорошо, Холмс, сожалею, что усомнился в вас. Вы задали исключительно философский вопрос, и эта дилемма не имеет никакого воплощения в реальности.
Холмс облегченно вздохнул и сделал жест рукой, который можно было бы перевести как «наконец-то».
- Благодарю вас, Уотсон. Извинения приняты.
На этом бы дело и закончилось, но минутой позже в комнату вбежала миссис Хадсон.
Я вздрогнул, напуганный ее внезапным появлением, и резко повернулся в ее сторону.
- В чем дело? – спросил я.
Признаюсь, я ожидал, что она будет стоять с оскорбленным видом, держа в руках прожженную и искромсанную диванную подушку, ловко вытащенную из какого-нибудь тайного укрытия, либо еще что-нибудь в этом роде. Вместо этого она быстро шагнула к столу, держа в руке телеграмму. Однако от меня не укрылось, что Холмс наблюдал за всем этим с видом пациента, ожидающего рокового диагноза.
- Это принесли для вас, сэр, - сказала миссис Хадсон, кладя перед ним телеграмму. – Мальчик, который доставил ее, сказал, что она срочная.
- Благодарю вас, миссис Хадсон, - коротко сказал Холмс, когда она повернулась, чтобы уйти. Однако, он не стал тут же открывать телеграмму, а лишь хмуро смотрел на нее, постукивая по конверту длинным тонким пальцем, словно набираясь решимости.
- Почтовый штамп Уайт-холла, - заметил я с некоторой долей удивления и заинтересованности.
- Да, - вздохнул Холмс.
- Что ж, разве вы не собираетесь его открыть? Миссис Хадсон сказала, что телеграмма срочная.
Холмс еще полминуты мрачно разглядывал конверт, а потом, вздохнув, вскрыл его с той решимостью скорее покончить с ним, с которой обычно отрывают от раны пластырь.
Он быстро проглядел содержимое, при этом лицо моего друга помрачнело, будто подтвердились самые худшие его ожидания, и он встал из-за стола, раздраженно закатив глаза, и, не сказав ни слова, отправился в свою комнату.
- Холмс! – протестующе воскликнул я, прежде чем он успел скрыться там.
- Что? – проговорил он, бросая взгляд через плечо.
- Куда вы идете?
- Ну, - сказал он, - если, как вы сказали ранее во время нашей философской беседы, мы собираемся вести себя крайне аморально, вы могли бы сказать, что я бегу из страны.
Я прищурился, пристально глядя на него с удивлением , ибо был совершенно озадачен.
- Почему? Что было в этой телеграмме?
- Она от моего брата. Он пишет, что вскоре заглянет сюда.
Я ошеломленно смотрел на него еще минуту, и тут неожиданно у меня в голове словно щелкнул переключатель, и все идеи, что мы обсуждали сегодня утром, сложились у меня в уме в единую картину. Глаза мои широко распахнулись, когда я пришел к неизбежному заключению, ясному, как мигающая лампочка.
- О, - медленно произнес я. – Так вы решили не извиняться.
Холмс невольно усмехнулся.
- Мой дорогой Уотсон, вы делаете поразительные успехи. Короче, если Майкрофт спросит, вы не видели меня уже несколько дней.
С этими словами он исчез в своей комнате и, несомненно, воспользовался окном и пожарной лестницей, ибо исчез в прямом смысле слова.
Я сидел и курил в глубоком раздумье, размышляя может ли оправдать ложь для прикрытия тот факт, что ему не удалось этим утром привести к благополучному разрешению подобный вопрос.

@темы: Шерлок Холмс, фанфик, перевод

14:29 

Комменты на тему "Холмс в университете"

Комменты шерлокианцев на тему «Холмс в университете» по рассказам «Глория Скотт», «Обряд дома Месгрейвов» и «Три студента»

Из книги Мартина Дэйкина

Мисс Сэйерс предполагает, что, скорее всего, Холмс учился в Кембридже частично потому, что он мог бы найти там больше возможностей для изучения тех отраслей знаний, которые его интересовали, но в основном из-за инцидента с собакой Тревора.
Она утверждает следующее:
1. Речь тут идет о церкви колледжа.
2. В колледжах не позволяют держать собак.
3. Таким образом, собака набросилась на Холмса на улице, когда он шел к колледжу.
4. Оксфордские студенты первые два года живут в комнатах при колледже; в Кембридже студенты первых курсов снимают квартиру в городе. Таким образом, Холмс был в Кембридже.

Дальнейшие свидетельства говорят в пользу Оксфорда.

Действие «Трех студентов» происходит явно там. Об этом в частности говорит «quadrangle» (в кембриджском словаре этот термин неизвестен). Холмс знаком с Сомсом, знаком со зданием колледжа и с расположением городских канцелярских лавок. Очевидно, что это его университет. С другой стороны, действие «Пропавшего регбиста» относится к Кембриджу, но Холмсу в равной мере явно не знакомы география и прочие мелкие детали этого города; и не мог бывший студент говорить о своей «альма матер» «этот негостеприимный город», как это делает Холмс.
Ну и добавим, что такой представитель высшей касты, каким был Месгрейв, счел бы ниже своего достоинства учиться где-то кроме Оксфорда. Так что Холмс явно учился в Оксфорде.

Если Холмс поступил в университет, когда ему было восемнадцать, то видимо его обучение началось в 1872 году. Сначала он говорит Уотсону о «первых двух годах, что я провел в университете», но позже, в «Обряде дома Месгрейвов» он говорит о «последних годах, проведенных в университете», что подразумевает, по меньшей мере, три года. И можно предположить, что в первом случае он говорит о двух первых годах в университете до его дружбы с Тревором.

Мы уже пришли к выводу, что до начала его дружбы с Тревором, видимо, в 1874 году, у него не было друзей в колледже, но в «Обряде» он утверждает, что там было много разговоров о нем и его методе, и Месгрейв говорит о «тех выдающихся способностях, которыми вы так удивляли нас», так что похоже, что после поощрительных слов о его способностях старшего Тревора, в последующие два года он стал более широко говорить о своих методах и завел немало знакомств среди студентов. Месгрэйв, должно быть, был одним из них, но он вряд ли мог быть старше Холмса более, чем на год, аристократ вряд ли бы стал восторгаться кем-то, кто младше его. Если Холмс оставил колледж в 1876 году, Месгрейв мог сделать это не раньше 1875 –го, и видимо они были знакомы только год.

Из комментариев Барринг Гоулда

Тут непосредственно про годы в университете ничего. Но нарвалась на шокирующее предположение, что молодой Холмс был влюблен в сестру Тревора, которая умерла от дифтерита в Бирмингеме. По-моему, это чистая фантазия. Ведь Холмс же просто говорит, что слышал про существование этой сестры, с какого перепуга ее записали в возлюбленные, а некоторые даже в жены, непонятно.

Теперь вернемся к Мартину Дэйкину и к «Трем студентам».
Холмс знаком с местной географией и знает, где что находится в данном университетском городе. Он знает, где расположены четыре писчебумажных магазина и рано утром отправляется на спортивную площадку (в это время на улицах нет никого, чтобы указать ему дорогу). И Сомс говорит: Вы, наверное, знаете, мистер Холмс, какие массивные двери у нас в колледже.
Конечно, такие знания можно было бы приобрести за недельное присутствие в городе, но это как-то больше свойственно бывшему студенту. Уотсон описывает Сомса, как «старого знакомого», что предполагает, что он встречал его за время этого их визита в город, иначе бы он не знал о его «нервозности и вспыльчивости». Но то, что такие встречи имели место, предполагает то, что Холмс знал его в свои студенческие дни, хотя невероятно, чтобы он был его студентом, иначе это могло бы как-то упоминаться в разговоре.

Ну а теперь насчет даты.

Относительно года все ясно – это 1895. Время некоторых действий Холмса и других участников событий, о которых рассказывает Сомс, говорит о том, что рассвет был где-то около 6.30, что указывает на конец марта или апрель или же конец сентября – октябрь. И скорее всего первое, потому что второй период падает на каникулы. Но поскольку действие «Одинокой велосипедистки» имело место 13 апреля, то, видимо, речь идет о конце марта или первых днях апреля.
Главную трудность тут представляет зеленый горошек на ужин, эксперты говорят нам, что это явно указывает на июнь или что-то около этого. Были различные попытки объяснить это; но я думаю, что, в конечном счете, это возможно была попытка Холмса несколько вольно процитировать Шекспира (Генрих Пятый, акт 2, сцена 3; еще один пример того, что Холмс знал литературу), а не точное упоминание некоего блюда.
Немного удивительно обнаружить, что оксфордские магазины все еще открыты в девять часов вечера, должно быть для их работников это было довольно затруднительно. Но это были другие времена и нам трудно судить точно.

От себя скажу, что цитату Шекспира я найти не смогла. Боюсь, что она очень вольная или моих собственных познаний на это не хватило.

@темы: Шерлок Холмс, перевод, холмсомания

10:48 

Сгорел дотла

Пожар выявляет, что всего дороже и женщине, и мужчине. Выявляет и губит.

Я закончил заниматься ранеными, сделав все, что мог, не имея ничего кроме ведер холодной воды из колодца, немного бинтов, сделанных из разрезанных ночных рубашек и банки мази для лошадей. Ни один из ожогов не был серьезным, но дыхание старого мистера Грэнока вызывало у меня беспокойство. Я стал искать Холмса и нашел его ведущим тихий, но горячий спор с лордом Уинтерсом.
Работники поместья оставили все попытки спасти дом, но им удалось не пустить огонь дальше. Другие постройки остались целы.
Холмс закончил свой разговор с лордом и шагал через лужайку, чтобы присоединиться ко мне. Он был единственным, кто покинул особняк полностью одетым. Я был уверен, что он еще не ложился, когда подняли тревогу.
- Уинтерс – глупец, но он не будет мешать нашему расследованию, - сказал Холмс, приблизившись.
- Две служанки оказались в ловушке внутри дома, - сказал я ему.
Холмс кивнул.
- Они спали где-то под самой крышей. Одна из них, Констанс, была нанята всего несколько недель назад. Невероятно, чтобы их смерти были главной целью поджигателя, но и это нельзя полностью исключить. Надо будет это запомнить.
- Есть ли хоть какой-то шанс, что пожар был случайным?
- Ни малейшего, - мрачно произнес он. – Он начался в восточном крыле. Ночью там были лишь члены семьи лорда да еще домоправительница, которая перед сном всегда проверяет, не осталось ли где непотушенных свечей и ламп.
Холмс повернулся, чтобы посмотреть на остатки дома, все еще горящим в ночи, и раздраженно щелкнул языком.
- Пожар - величайший враг исследователя, Уотсон, - сказал он мне. – Улики уничтожены, обычный порядок вещей нарушен, воспоминания очевидцев застилает паника.
- По крайней мере, вы спасли письма, - утешал я Холмса. Вчера он сообщил мне, что письма отца лорда Уинтерса могут стать ключом, который поможет узнать правду в деле о наследстве.
Он подвинулся ко мне, стал рыться в карманах, затем перестал.
- Кажется, я оставил их в библиотеке, когда пошел узнать,откуда появился дым.
Холмс был смущен, и не удивительно. Он, видимо, предположил, что где-то что-то горит, увидел, что пожар в восточном крыле, и тут нить событий, сложившаяся в моей голове, словно спотыкается о какое-то препятствие. Комната для гостей, где я спал, находилась в противоположной стороне дома от восточного крыла. Я проснулся от криков «Пожар!», и пока я обувался, появился Холмс, чтобы увести меня из опасного места.
- Холмс, вы как-то говорили мне, что ничто не позволяет узнать о том, что дороже всего женщине, больше, чем пожар.
- Да, - согласился он, - и это правило было прекрасно продемонстрировано здесь. - Он указал на женщин, стоявших вокруг, раненных и невредимых.- Вы видите – матери со своими детьми, незамужние вынесли какие-то ценности или что-то памятное… чем они дорожат больше всего.
При последних словах в его голосе промелькнули лукавые нотки, и, проследив за его взглядом, я увидел кухарку, прижимающую к себе самую большую медную сковородку, какую я когда-либо видел, и горюющую о потере своей кухни. Затем мои глаза вновь вернулись к зрелищу пожара, гипнотическому в своей разрушительной силе.
- А вы, старина? – спросил я Холмса, приятно удивленный или даже тронутый его поступком. – Вы увидели, что в восточном крыле пожар, подняли тревогу, а затем побежали мимо библиотеки и около дюжины домочадцев, охваченных паникой, чтобы убедиться в моей безопасности?
Холмс ничего на это не ответил. Должен сказать, я был рад, уличив великого сыщика в такой непоследовательности. Думаю, что я, наверное, надеялся на какое-то выражение дружбы, как бывало среди моих полковых товарищей после особенно опасного боя.
В прошлом, я писал о Холмсе, как о машине, о существе, живущим чисто логикой. Однако, когда я отвернулся от этой адской картины, чтобы взглянуть в глаза Холмса, я увидел, что он охвачен каким-то сильным чувством.
В этот момент Холмс отвернулся и произнес самым холодным тоном, каким когда либо со мной говорил:
- Не принимайте здравое решение сохранить врача, в котором будут нуждаться раненые, за непривычную чувствительность.
- Простите, Холмс, я… - пробормотал я в тишине. Я не был бы более ошеломлен, если бы Холмс ударил меня по лицу.
- Поспите немного, - приказал он, все столь же непреклонным тоном. – При первых лучах мы исследуем то, что осталось от дома.
И с этими словами Холмс скрылся в темноте.

@темы: фанфик, перевод, Шерлок Холмс

15:27 

Детство Шерлока Холмса Глава 3

Глава 3

Карперби

На следующее утро я встал, позавтракал и разработал план своих действий. Мне показалось, что логично было бы начать с приходской церкви в Аскригге , найти там записи о рождении, смерти и заключении браков в семье Холмсов и, может быть, задать несколько осторожных вопросов официальным представителям власти и местным жителям. Аскригг был почти в три раза больше Карперби и Эйсгарта, как я узнал от управляющего гостиницы , который оказался настоящим кладезем знаний и хранил множество записей относительно местных достопримечательностей.

Я осведомился у него, как добраться до Аскригга, и мне было сказано, что сначала мне нужно ехать на север, в Ричмонд, а затем сесть на поезд, идущий на запад, к долинам; один поезд выходил из Ричмонда рано утром , другой – в полдень. Управляющий объяснил мне, что так как Уэнслидейл славился среди туристов своими великолепными видами,( в особенности это касалось нескольких прекрасных водопадов и величественных горных ущелий), то теперь там было лишь несколько пабов, где можно было устроиться на ночь. В прекрасные летние дни и они были бы переполнены туристами, однако, зимой мне не составит труда найти себе подходящее местечко.

Во время поездки из Йорка в Ричмонд, а затем на запад в Уэнслидейл, стало еще холоднее. Прибыв в Аскригг, я смог отогреть свои одеревеневшие от холода колени у пылающего камина в уютной гостинице «Святой Георгий и дракон», ее особо рекомендовал мне начальник станции. Управлял гостиницей полный и краснолицый Сэмюэл Томпсон, с лица которого, казалось, никогда не сходила неизменная улыбка и это в ничуть не меньшей степени, чем этот уютный очаг, помогло рассеять сковавший меня холод.
Вечер прошел тихо, я рано поужинал и вскоре после этого поднялся к себе в номер. Я решил, что не буду задавать никаких вопросов о Хиллкрофт Хаусе или вообще, о семье Холмса ни болтливому Сэмюэлю Томпсону, ни кому-то из многочисленных завсегдатаев паба, сидевших внизу за кружкой местного пива, пока не сам не испробую все возможные пути и средства, что были в моем распоряжении. Я не хотел, чтобы эти пути запятнала чья-нибудь негативная реакция, как это случилось в Карперби с Питером Брэдли. Поэтому уйдя от множества вопросов, которые эти общительные люди задали бы мне, как горожанину, приехавшему в их места в столь неподходящее время года, я сказался уставшим с дороги и покинул их приятную, хотя и несколько утомительную компанию и поднялся в свое временное жилище. Я был рад, что мне предоставили дополнительное одеяло, ибо ночью холод усилился. Я был бы совсем угнетен этим холодом, но красота покрытых инеем деревьев наподобие тонкого кружева слегка приподняла мне настроение.

Прекрасно выспавшись и плотно позавтракав и держа в уме указания мистера Томпсона, я надел пальто, дабы направиться к церкви, где местный викарий и архивариус, отец Джон Брогэм вел регистрацию рождений, браков и смертей в Аскригге и его окрестностях, в том числе и в Карперби.


Церковь в Аскригге
Я выскользнул за дверь и быстро зашагал, чтобы согреться, и, таким образом, вскоре очутился на ступенях очень древней церкви. Остановившись на минуту, я вдохнул побольше морозного зимнего воздуха, мысленно поправил галстук и одернул жилет. Затем я вошел в церковь и пошел в ее заднюю часть в поисках викария. Заглянув в ризницу, я был удивлен тем, что в середине этого помещения рос старый ясень. Я был поражен, но тут же вернулся к причине своего прихода и негромко кашлянул, чтобы привлечь внимание викария, который сидел в ризнице и писал письмо. Он повернулся и, увидев меня, встал, как мне показалось, благодарный за то, что я оторвал его от его занятия. Уже немного согревшись, я размотал шарф, снял перчатки и расстегнул пальто.

Так как было утро среды, отец Джон Брогэм – румяный, дородный мужчина с окладистой, аккуратно подстриженной бородой, которую он постоянно поглаживал – был не слишком занят. Он был разговорчив и выказал добросердечное любопытство. Я объяснил, что хочу увидеть его метрические книги, это должно помочь мне в написании истории этого региона за последние столетия, которая , возможно будет опубликована в местной газете. Мои слова, казалось, удовлетворили его бесхитростную натуру, и он повел меня в маленькое помещение в углу церкви, где находились его архивы. Я почувствовал легкий укол совести за то, что не до конца был честным с этим услужливым и очевидно очень добрым молодым человеком, которому, кажется, искренне польстило, что кто-то уделяет внимание его скромным прихожанам.
Метрические книги были огромными фолиантами, ведущими исчисление от 1600 года; отец Брогэм, которому это занятие было еще в новинку, ибо его предшественник, к сожалению, скончался от лихорадки прошлой весной, не знал, где могут находиться более ранние записи, а его куратор поехал с визитом к родственникам, и его не будет в городе еще более двух недель.

Викарий заботливо принес мне чайник горячего чая и оставил меня наедине с книгами. Так я приступил к задаче, которая должна была некоторым образом прояснить ситуацию. Не один час я провел, копаясь в этих старых книгах и тщательно изучая их содержание. В метрические книги, как я заметил, были внесены семьи из Карперби, но к глубокому своему разочарованию я не увидел ни одной строчки, где бы упоминалась фамилия Холмс. И я нашел семью Холмсов из Аскригга, и викарий позже сообщил мне, что глава этой семьи был торговцем скобяными изделиями. Однако записей об этой семье было довольно много, и среди многочисленных дат рождений этого, на редкость плодовитого, клана не было упоминания ни о Майкрофте, ни о Шерлоке. И кроме того, эти Холмсы жили в городе ,и, как видно, никогда не владели ни землей , ни каким бы то ни было поместьем. Конечно, фамилия Холмс ни в коей мере не может считаться такой уж необычной, и я рассчитывал, что найду и другие семьи с той же фамилией. Но самое странное в этих метрических книгах, от чего мне стало слегка не по себе, это то, что там были пропущенные страницы. Во всех трех огромных книгах я встречал места, где было видно, что страницы вырезаны, словно бы ножом, и изъяты. Последний такой таинственный пробел я нашел в записях , регистрирующих смерти за 1872 год. Когда я привлек внимание викария к такому беспрецедентному посягательству на его реестры, он был крайне изумлен, бесконечно повторяя «Боже мой, боже мой!» и снова поглаживал свою бороду – он до сих пор не замечал этих пропусков, с тех пор , как занял это место. Понятно было, что он находится в полном неведении, относительно того, кто является злоумышленником, а сам он был слишком добродушен и наивен, чтобы заподозрить его в подобном преступлении.

В тот же день после ланча я нанял двуколку и отправился в Эйсгарт, где с помощью старшего приходского клерка Майкла Клейджилла, произвел те же изыскания в городских метрических книгах. Я нашел еще одно семейство Холмс, родоначальником которого был Тимоти Холмс, который, как сообщил мне мистер Клейджилл, был хозяином гостиницы «Святой Георгий и Дракон». Я решил, что благоразумнее будет не уточнять, кому из двух владельцев гостиниц под названием «Святой Георгий и Дракон» принадлежит первенство и кто придумал название, а кто лишь назвал свою гостиницу точно также – Томпсон из Эскригга или Холмс из Эйсгарта. Церемонный педант , мистер Клейджилл, давно жил в Эйсгарте, хотя он «уж, конечно, не завсегдатай таких злачных заведений». Тем не менее, так как толками земля полнится, мистер Клейджилл знал, что Холмсы содержат гостиницу уже более ста лет, и у них нет родственников среди землевладельцев. « И хотя они оказывают немалую услугу дьяволу, соблазняя людей своим хмельным напитком, во всем остальном это добропорядочные христиане, посещающие храм божий и ни чем не запятнали свою репутацию». Несколько утомительных часов я просидел там, медленно переворачивая страницы, но так и не нашел в тех книгах ни единого пробела.

Я вернулся в Эскригг в небольшом фургоне. Когда солнце уже зашло, даже плотная полость не смогла полностью защитить меня от холода, и я совершенно окоченел, хотя совершил всего лишь четырехмильную поездку. Молодой человек, правящий лошадьми, казалось, был совсем невосприимчив к холоду, однако мне тут пришли на ум слова Холмса о том, что северный климат является хорошей школой для того, чтобы без особых трудностей выслеживать преступников в самую лютую стужу. Но в гостинице был тепло, в камине пылал огонь, улыбка мистера Томпсона была все такой же приветливой; чашка горячего чая - и не прошло и получаса, как я окончательно оттаял. Я откинулся на спинку, вытянул ноги к огню и прикрыл отяжелевшие веки.
Хозяин решил, что я задремал и оставил меня наедине с моими мыслями. Страницы, изъятые из метрической книги, изводили меня, точно колики. Кто так методично вырезал их из книги и почему? Так как, очевидно, это была не случайность, не проступок какого-нибудь безответственного клерка или викария, то весьма вероятно, что это было преднамеренное преступление с целью утаить какую-то информацию, помещенную на этих страницах. И это преднамеренное преступление тут же напоминало об отсутствии необходимой информации и в других реестрах - отсутствие имени Холмса (и его друзей) в университетских списках и в списках Бартса. Архивариусы этих уважаемых учебных заведений весьма многозначительно заявили, что у них нет никаких записей, свидетельствовавших, что Холмс посещал эти заведения, что прямо противоречило отчетам доктора Уотсона о прошлом Холмса в «Обряде дома Месгрейвов», «Глории Скотт» и истории их встречи с доктором непосредственно в Бартсе, что было описано в «Этюде в багровых тонах». Было очевидно, что Холмс поступил бы лишь в такой университет, который был способен предоставить ему тот уровень знаний, что требовался его великолепному интеллекту, значит, речь может идти только о Кембриджском, Оксфордском или Лондонском университете, колледжи более низкого уровня не стоило даже рассматривать. И так как в больнице Святого Варфоломея не принято позволять пришлым людям колотить в анатомичке трупы и пользоваться их химикалиями и ретортами, то единственный возможный вывод это то, что Шерлок Холмс состоял в штате этой больницы в том или ином качестве. Но теперь, узнав об изъятых страницах метрических книг, захватывающее и волнующее предположение, что кто-то намеренно организовал тайное изъятие страниц с тем, чтобы уничтожить всю информацию о раннем этапе жизни Холмса, сложилось у меня в голове уже в некую интуитивную теорию. Разобравшись в своих мыслях, я резко выпрямился, издав возглас удовлетворения, грузный бородатый малый, сидевший у камина рядом со мной, вздрогнул и едва не пролил пиво себе на брюки. Я принес ему свои извинения, и даже закал ему еще пинту пива за свой счет. Затем я поужинал и провел некоторое время, играя в дартс с посетителями трактира, проиграв им несколько фунтов, до тех пор, пока не почувствовал, что очень устал и поднялся наверх, в свою комнату. Вскоре я заснул, укрывшись двумя теплыми одеялами, с надеждой, что завтрашний день принесет мне удачу.
На следующий день я поехал в Карперби. Я позаимствовал у мистера Томпсона его двуколку и лошадь, заверив его, что у меня есть некоторый опыт обращения с ними на заснеженных дорогах, и это было правдой, хотя мне не приходилось делать ничего подобного уже более двадцати лет. Четырехмильная поездка в Карперби была приятной, так как потеплело и ярко светило солнце.


К своему разочарованию я не увидел сгоревших руин Хиллкрофт Хауса по дороге от Аскригга в Каперби. Сам городок имел очень простое расположение – там была одна главная улица, на которой находилось большинство городских магазинов и учреждений. Параллельно главной шли еще несколько улиц , на которых также размещались торговые лавки и жилые дома. Главная дорога шла дальше на восток, а от нее ответвлялись две дороги поменьше, которые проходили через предместья, одна спускалась вниз и соединялась с главной возле Эйсгарта, а другая поворачивала на север и делала петлю к замку Болтон.
Я немного задержался с отъездом, договариваясь с мистером Томпсоном, но, тем не менее, тронулся неторопливой рысью, желая полюбоваться на зимние сельские пейзажи этого сурового края. Мое воображение могло оживить все эти покрытые изморозью деревья и кустарники и представить красоту живописной растительности во время летнего зноя.

В Кэрперби я прибыл уже после десяти. Хотя для обеда было еще очень рано, я подумал, что погреться у камина в местной гостинице было бы очень неплохо.

Я остановил лошадь возле гостиницы «Лис и гончая» и позвал местного парня, чтобы он отвел мою лошадь в конюшню и дал ему за услуги немного мелочи. Открывая дверь и входя в зал, я проводил взглядом этого молодчика, ведущего под уздцы мою лошадь. Это была моя коренная ошибка, ибо там оказалась еще одна ступенька, на которую я не обратил внимания, и в результате, к моему полному смущению, я споткнулся и неловко приземлился на левую ногу, довольно сильно вывихнув ее. Упав, я обеими руками схватился за лодыжку, словно надеясь, что если я сильно сожму ногу, то остановлю боль, к сожалению, этого не случилось. Неожиданно рядом оказались два человека, они склонились надо мной, чтобы оценить мою травму.

- Ну, вот и еще одна жертва этой чертовой ступеньки, - сказал один из них. – Говорю вам, в один прекрасный день она кого-нибудь прикончит.
- И это, несомненно, будет приезжий, такой же, как этот джентльмен, - откликнулся другой.
Я поднял голову и распознал в нем хозяина по его переднику и обеспокоенному выражению лица. Он был высокий и худой, лысый, хотя по бокам его головы еще оставалась кое-какая растительность; у него были внимательные , водянистые глаза.
- Вы сильно пострадали? – спросил он. – В Карперби нет доктора, но миссис Хэндли немного разбирается в лекарствах и травах. А в Аскригге есть врач, мистер Пильтеринг, если вы думаете, что кость сломана.
- Ах, он такой человек, которого лучше избегать, если только вы не пребываете у врат смерти, - сказал первый, кузнец, судя по его одежде и мускулистой фигуре. Его темная борода и руки были испачканы сажей и, хотя он был средних лет и ни в его густых волосах, ни в бороде не было видно ни одного седого волоса, его лицо было усеяно сетью морщинок, говорящих о том, что вся жизнь этого человека прошла возле кузнечного горна.
- Тише, Уильям. Ты же знаешь, что это дурно – плохо говорить о человеке за его спиной, когда он не может ничего сказать в свою защиту.
Хозяин взял меня под руку и сделал кузнецу знак взять меня под другую.
- Вы как, сможете стоять?- спросил он меня.
- Да, да, благодарю вас, - покраснел я. Вряд ли я предполагал появиться здесь таким образом и вряд ли таким методом я намерен был познакомиться с местными жителями. – Не думаю, что она сильно повреждена, это просто вывих.
Тут они подняли меня с такой же легкостью, словно какого-нибудь ребенка, и с их помощью я доковылял до стула. Потом расшнуровал ботинок и снял носок. Лодыжка лишь слегка припухла и не изменила свой цвет.
- Похоже, жить буду, - сказал я, криво усмехнувшись, пытаясь разрядить напряжение.
- Ну, я бы не стал ходить на ней пару дней. Так всегда говорит мне Мэри, пара дней отдыха исцелит больную ногу . – Хозяин слегка ткнул кузнеца в бок локтем. – Помнишь Питера Ганта? – И он снова повернулся ко мне. – В прошлом году вывихнул плечо и, несмотря на боль, проработал все лето. Теперь он свою руку даже поднять не может.
- Ладно, - сказал я. – Буду надеяться, что у моей травмы не будет таких последствий. Однако, ваш совет дать ноге два дня отдыха не лишен здравого смысла. Позвольте представиться – я – Джозайя Коббетт из Лондона. Могу ли я остановиться на пару дней в вашей прекрасной гостинице, мистер…?
Тут хозяин смутился и вытер руки об свой фартук, прежде чем пожать мне руку.
- Колфилд, сэр. Адам Колфилд. А это Уильям Грант, наш кузнец. Простите, что мы сразу не представились.
Я махнул рукой.
- Причиной этого было мое неловкое появление здесь, а вовсе не отсутствие у вас вежливых манер, мистер Колфилд.
Кажется, хозяину пришлись по душе мои слова, и он выпятил грудь.
- Благодарю вас, сэр. Да, у нас наверху есть комната для вас и позволю себе заметить, что моя жена делает самый лучший пирог с почками во всем Северном Райдинге.
Кузнец направился к двери и надел пальто, шарф и перчатки.
- Что ж, если ампутация не нужна, то мне больше нет причины и дальше отлынивать от работы. Адам, позже мы еще поговорим о предмете нашего беспокойства.
Он повернулся ко мне и кивнул:
- Хорошего дня, мистер Коббетт, - и ушел.

Мистер Колфилд и его жена оказались более, чем любезны. С их помощью я доковылял до верхнего этажа и очутился в безупречно прибранной спальне. После того, как я устроился на постели, в камине разожгли огонь и поскольку был уже полдень, был подан обед, и он, и в самом деле, был так вкусен, как и говорил мистер Колфилд. В Аскригг к мистеру Томпсону был отправлен посыльный, сообщить о том, что со мной произошло, но почему-то он забыл привезти сюда мой багаж, и мне пришлось воспользоваться халатом и ночной рубашкой, которую любезно предоставил мне мистер Колфилд. А вскоре пришла невысокая, пухленькая, доброжелательная, хоть и слишком разговорчивая миссис Хэндли, она приложила к моей лодыжке припарки из лекарственных трав, и все это время говорила о ступеньке, лодыжках, коленях, травах, ее безответственном муже и обо всем, что только не приходило в этот момент ей в голову. Благодаря такому, оказанному мне вниманию и заботе, просто невозможно было впасть в тоскливое и расстроенное состояние, как это прежде случалось со мной при подобных обстоятельствах. Так что, этот и следующий день я то беседовал с хозяином, заходившем ко мне в комнату, то читал, то просто лениво дремал.

На вторую ночь своего пребывания там я нечаянно услышал довольно странный и резкий спор. Отойдя ко сну около десяти вечера, я то засыпал, то просыпался, и наконец, проснувшись, почувствовал вдруг такую сильную жажду, что должен был во что бы то ни стало утолить ее. Однако у меня в комнате воды не оказалось, и это было первым упущением мистера Колфилда, в котором я мог бы его обвинить. Осторожно встав на ноги, я к своей радости обнаружил, что больная лодыжка совсем не дает о себе знать. Накинув халат и комнатные туфли, я взял кувшин, зажег небольшую свечу и вышел из комнаты. Из услышанного мной ранее разговора между миссис Хэндли и одним из сыновей мистера Колфилда, я знал, что в кухне есть бочонок с водой. Чтобы не беспокоить моих хозяев, я на цыпочках спустился в холл, радуясь, что мне уже лучше. Боясь, как бы не скрипнула половица, я прошел мимо комнаты с закрытой дверью, где, видимо, размещался хозяин и его жена.
Я повернул за угол и минуту постоял на верхней площадке винтовой лестницы. Я услышал, как внизу жарко спорили несколько человек, но не мог полностью разобрать слова. Мне было немного стыдно, но – в силу моей профессии и интересов – любопытство пересилило смущение, и я начал осторожно спускаться вниз, напрягаясь, чтобы услышать и понять, о чем идет речь.

Когда я дошел до нижней площадки, по громким голосам и язвительным интонациям было уже очевидно, насколько жаркий идет спор. Забыв про свою жажду, я задул свечу и медленно двинулся к главному залу гостиницы. Я шел на свет свечей, стоявших на столе, вокруг которого собрались спорившие. Я спрятался за большой дубовой стойкой, из-за которой смог видеть этих людей, освещенных пламенем свечей, и надеюсь, что сами они не могли разглядеть меня в темноте. Разговор шел уже в таком резком тоне, что хотя этот гнев был направлен не на меня, я был несколько обескуражен такой горячностью.
В споре участвовали три человека. Хозяин гостиницы и кузнец, оказавший мне накануне помощь, судя по всему, пытались успокоить и уговорить третьего человека. Ему было около пятидесяти, совершенно седые усы полностью скрывали его верхнюю губу; в его темных глазах сверкал гнев, а резкие взмахи руки лишь подчеркивали его яростные речи.

Неожиданно он схватил со стола стакан и швырнул его об стену. Стакан разбился, и осколки разлетелись в разные стороны.
- Проклятье! Вам обоим хорошо говорить! У тебя – гостиница, у тебя – кузница, - вскричал он, тыча пальцем то в одного из них, то – в другого. – Вы оба получили свои деньги. Если это все, чего вы хотите в жизни, чудесно! Но, может быть, кто-то из нас хочет большего! Может быть, кто-то из нас заслуживает большего. Да кто такие эти люди из Лондона, чтобы помешать этому?
- Ради бога, Гарри, успокойся! – взмолился мистер Колфилд, убирая со стола еще один пустой стакан. – Я потеряю и гостиницу, если ты все испортишь.
- Мы только стараемся уберечь тебя, да и себя тоже, от тюрьмы, черт возьми, и действовать так, как должно, - сказал кузнец. – Ведь ты же не хочешь, чтобы с тобой произошло то, что случилось с глупцом Коттером? Он переступил черту и поплатился за свои прегрешения. То же самое может случиться с любым из нас.
- К дьяволу Коттера! Это было десять лет назад. Теперь все по-другому, когда он уже мертв. Теперь мы можем сказать то, что хотим.
- Ты такой же глупец, как Коттер, если так думаешь, - сказал Грант. – Его брат еще жив. Деньги поступают регулярно – никто не сказал, что этот договор расторгнут. И я не позволю тебе принести беды нашей деревне, подобно Коттеру. Клянусь Богом, я этого не допущу!
- Не позволишь? Чертов ублюдок, не тебе это решать! Что мне делать , буду решать я и не кто иной! Я все решу сам, с вашей помощью или без нее!- С этими словами Гарри взмахнул кулаком перед носом хозяина гостиницы. Затем он стукнул им по столу. – Бессмысленный договор! Меня тошнит, от одной мысли об этом.
- Многим из нас, Гарри, это было как кость поперек горла, но теперь мы уже привыкли, - сказал Колфилд, засовывая руки в карманы брюк. – Но в любом случае мы ничего не можем сделать и не надо ничего делать. Как ты сказал, большинство из нас счастливы и не хотят лишних проблем. И даже если этот договор какой-то поддельный, как ты считаешь…
- Но не можешь доказать, - вставил кузнец.
- Даже если это так,- продолжил хозяин, бросив предостерегающий взгляд на мистера Гранта, - нам хорошо платят, чтобы мы ничего не делали и никому ничего не говорили. А если учесть последствия любого возражения с нашей стороны… все мы намерены оставить все, как есть. Я знаю, ты появился здесь позже, но твой дядя согласен с нами.
- Может, согласен, а может, и нет, - возразил Гарри. Тут он закрыл глаза и потер виски. Казалось, весь его огонь внезапно погас, и он тяжело опустился на стул. – Мой дядя, сказал он мягко, - стар и слаб, и за всю свою жизнь никогда не высказывал недовольства. У него все еще ясный ум, но надолго ли? Я хочу это сделать для него.
Хозяин и кузнец обменялись сочувствующими взглядами.
Гарри сделал большой глоток эля из оставшегося на столе стакана.
- Он мог бы получить тысячу фунтов, рассказав то, что знает. Тысячу фунтов, говорю вам. Мы все могли бы получить много денег за все, что нам известно. С тех пор, как в «Стрэнд» стали печатать эти рассказы, это интересует всех, но только дяде Перси известно все. – Гарри сунул руки в карманы и положил ногу на ногу. – Все это не справедливо. Я думаю, что буду бороться. Если бы мы все вместе заговорили, они не смогли бы арестовать нас всех.
Колфилд пододвинул стул поближе к Гарри и сел.

- Ты не можешь бороться один, а никто из нас к тебе не присоединится. Я знаю, что ты немного путешествовал, и занимался политикой, и ты борец по натуре, но, как ты и сказал, мы тут простые сельские жители, которым не нужны проблемы. Мы счастливы, что получили немного денег, а то, что случилось с Коттером вынуждает нас быть осторожными. Позволь своему дяде иметь свою долю, как и всем остальным, и оставь все, как есть. Может быть, однажды мы все расскажем, но не сейчас.
Колфилд остановился, пожал плечами, а потом продолжил.
- Может быть, его отец , в самом деле , работал на правительство, а может быть, как ты предполагаешь, это еще одна грязная история о богачах, не желающих, чтобы их доброе имя было публично втоптано в грязь. Это не нам судить. – Он еще помолчал и посмотрел на кузнеца, который стоял, скрестив руки на груди, словно статуя из гранита. – Ты нужен своему дяде, Гарри; он зависит от тебя. Если ты попадешь в тюрьму, он погибнет.
Через минуту хозяин встал и стал шептать что-то мистеру Гранту с самым серьезным видом. Кузнец, судя по всему, был взволнован, и когда он что-то зашептал ему в ответ, его тон был резкий и грубый. Он несколько раз указал на Гарри, и видно по мере своей речи он все распалялся, и тон голоса становился все выше и выше.
Наконец, он не выдержал.
- Мне нет дела до тех, кто считает, что это несправедливо! С каждым из наc был заключен достойный договор, мы получили деньги, и никто не пострадал в результате нашего молчания. Они выполняют свою часть договора, мы выполняем свою. Как христианин и англичанин я говорю, честное слово человека – это прочные узы, независимо от того, сколько миновало времени или какую выгоду мы могли бы получить от сложившихся обстоятельств. Я считаю, что Коттер получил то, что заслужил. Черт его возьми! Брюстер был согласен, как и все остальные. Он не расскажет свою историю, пока я жив и смогу не допустить это!

Во время этой вспышки хозяин попытался успокоить Гранта и разрядить ситуацию, подняв вверх руки. Но попытка оказалась бесполезной, так как Грант не прекратил свою тираду, а Гарри, кому она и была адресована, слегка ожил. Он встал – отчего два его собеседника тут же замолчали, хотя за гневными взглядами Гранта можно было прочесть целые тома – допил остатки эля, вытер рот рукавом, оставил стакан и подошел к кузнецу.
- Я и сам англичанин, а потому можешь забирать свою христианскую этику и…
Я пощажу читателя и не стану приводить здесь шокирующую концовку этой фразы. С этими словами Гарри пошел к двери, надел свое пальто и ушел, не пожелав доброй ночи никому из оставшихся в зале.
Когда дверь захлопнулась, хозяин положил руку на плечо Гранта и сказал:
- Уильям, тебе не следовало быть таким грубым. Он не боится тебя, и это лишь ухудшило положение дел.
Кузнец резко стряхнул с себя его руку.
- У него нет повода для жалоб. Все дело в том, что у этого человека нет ни капли христианской морали, а налицо порок алчности. Возможно, если бы он больше времени уделял молитвам, то дьявол не стал бы нашептывать ему на ухо свои искусительные речи.
Грант подошел к бару, где лежали его пальто и шляпа и надел их. Вытащив из кармана перчатки, он продолжал.
- Мы заключили договор и получили наши деньги. Вся проблема в Гарри Брюстере, а не в договоре. Я не позволю, чтобы наш городок пострадал из-за него, который не стоит даже той дорожной пыли , по которой мы ходим.
- Доброй ночи тебе, Адам, - сказал он, уходя. Мистер Колфилд помахал ему в ответ. Он был печален и я наблюдал, с каким апатичным видом он запер дверь. Он пошел к бару, взял метлу, стоявшую у стены, и начал сметать осколки стакана так медленно, словно его энергии хватало лишь на то, чтобы спокойно стоять у стола.
Игнорируя свою жажду, я воспользовался этой минутой, чтобы прокрасться к лестнице и на цыпочках поднялся к себе в комнату. Оказавшись там, я вновь зажег свечу, хотя мои трясущиеся руки смогли зажечь восковую спичку только с пятого или с шестого раза. Тяжело дыша, я сел на кровать, завернувшись в теплый плед, мое сердце бешено колотилось. Несколько минут я не мог успокоиться, боясь , что буду разоблачен, и был вне себя от волнения, что случайно услышал этот тайный разговор. Затем я попытался привести в порядок свои мысли и сделать возможные выводы из услышанного мной.

Сначала я считал, что еду в Кэрперби для того, чтобы не спеша пройтись по деревне и найти Хиллкрофт Хаус. Я собирался разыскать кузнеца, которого когда-то подкупил Питер Брэдли, надеясь, что кузнец тут все тот же, что и двенадцать лет назад – теперь мне было интересно , был ли это Грант- и узнать, смогут ли полученные от меня гинеи развязать его язык. Однако, если это Грант был тем кузнецом, то было бы крайним заблуждением надеяться получить от него какую-нибудь ценную информацию. Этот загадочный договор, который они несколько раз упоминали , вкупе с его ревностной религиозностью, кажется, сможет воспрепятствовать тому, чтобы он поделился известными ему фактами.

Этот договор! – он наполнял меня необъяснимым страхом. Что он собой представлял? К чему конкретно имел отношение? Что защищал? Кто заключил его с местными жителями? Кто был этот «глупец Коттер» и что с ним случилось? Что такое знал дядя Гарри, чтоб это стоило тысячу фунтов, и почему он не мог этим поделиться? И самое важное – имел ли умерший человек отношение к Шерлоку Холмсу? Работал ли его отец на правительство и в качестве кого? Должно быть, да! Но как правительство защищало себя этим договором с местными жителями? Что хотел от них Гарри? Здесь бесспорно была какая-то общая связующая нить, но я не мог ничего разобрать в окружавшей меня темноте.

Все эти вопросы прожигали мой мозг, и ясно было, что я проведу бессонную ночь, в лихорадочных попытках найти на них ответ. Так я и провел оставшиеся часы Морфея, полностью игнорируя его благородные призывы. Когда за окном забрезжило серое и пасмурное утро, я заново пересмотрел те выводы, к которым пришел. Если я был прав в своих рассуждениях, на некоторых жителей этой деревни был наложен хорошо оплаченный обет молчания относительно семьи Холмсов, под сомнительным предлогом, что этой секретности требует правительство. Один человек, Коттер, очевидно, как-то нарушил заключенное соглашение и понес какое-то неизвестное наказание. Старший Брюстер работал на семью Холмсов? Или у него были с ними деловые отношения и, таким образом, он близко знал «грязную историю» их конца намного лучше, чем другие жители деревни? И Гарри Брюстер, племянник Перси, задавался теперь вопросом об истинном намерении договора? Он хотел, чтобы , по крайней мере, его дядя нарушил соглашение и за деньги поделился бы тем, что ему известно о семье Холмсов с заинтересованным издателем?

И хотя у меня и не было доказательств, мои предположения казались довольно правдоподобными, и я всей душой желал подтвердить их обоснованность. Теперь было совершенно необходимо найти Гарри Брюстера и поговорить с ним с глазу на глаз. Приводя себя в порядок и одеваясь к завтраку, я раздумывал, как мне это сделать. Я все еще хотел, чтобы мое исследование велось в полнейшей тайне. Я не хотел, чтобы жители городка неодобрительно отнеслись к моему присутствию и чинили препятствия моим действиям. А теперь у меня были такие опасения, в том случае, если они узнают истинную причину моих расспросов, ибо тайный договор казался почти священным, а Гарри Брюстер – единственный человек, кто, кажется, желал нарушить его – считался раздражающим всех нарушителем спокойствия. Мой оптимизм в намерении найти его поддерживался тем фактом, что Брюстер жил в Карперби, ибо он ушел из гостиницы пешком, и не было слышно звуков копыт или колес отъезжающего экипажа. А так как Карперби был небольшим городком, я намеревался, не торопясь пройти его дом за домом, магазинчик за магазинчиком под видом писателя, пишущего историю Йоркшира. И я найду Гарри Брюстера, даже если это будет стоить мне новых подметок.

@темы: перевод, Шерлок Холмс, Детство Шерлока Холмса

23:50 

Правда об обряде Месгрэйвов. Часть 2

Часть 1 здесь morsten.diary.ru/p213154780.htm


После ужина я сидел на своей постели, читая роман в мягкой обложке, который хотя и не представлял особого интереса, но хоть как-то отвлекал меня от нетерпеливых мыслей относительно будущих событий. Не успел я подумать о том, что как хорошо, что здесь нет Холмса, который, наверняка бы, стал посмеиваться над тем, что я читаю, как он постучал в мою дверь и вошел, не дожидаясь позволения.
- Вы верите Месгрэйву – что, будучи уволен, Брантон просто скрылся?
Холмс рухнул на кровать рядом со мной, как всегда, не обращая внимания на приличия. Мое сердце отчаянно забилось.
- После того, как он выпросил у Месгрэйва еще неделю, чтобы не пострадала его гордость, как говорит Месгрэйв? – Я отложил книгу в сторону. – Не думаю, что верю в это, думаю, нет.
- Я тоже. – Холмс подложил руки под голову. – Это довольно любопытно.
- Гораздо более любопытным мне представляется тот факт, что мы занялись расследованием в то время, когда вроде бы должны быть на отдыхе.
Я уселся поудобнее, прислонившись спиной к изголовью кровати, темноволосая голова Холмса лежала где-то возле моего бедра.
- Неужели? – Холмс поднял на меня взгляд, дернув уголком рта, что видимо, означало у него улыбку.
- Да вообще-то, нет.
- Ха! – он перевернулся и принял довольно странное положение, Холмс лежал лицом в мою сторону , но подпер голову рукой, так что мог наблюдать за моим лицом. Я почувствовал некоторое стеснение.
И спустился ниже, так, чтобы мы были на одном уровне. Лицо Холмса было совсем близко.
- Полагаю, вы не думали, что такое произойдет?
-Абсолютно. У вас есть какие-нибудь идеи?
-Признаюсь, после ужина я совсем забыл об этом. – Мне было чертовски трудно не смотреть на его рот.
- Жаль, я был бы рад узнать, что вы думаете на этот счет.
- В самом деле?
- Конечно. Я не могу обойтись без вашего мнения.
- Вот как.
- Именно.
Вблизи, когда он был спиной к свету, глаза Холмса казались совсем темными. Меня неодолимо тянуло к нему, но я держался из последних сил. У нас были достаточно тесные отношения, чтобы оправдать такую близость, но не было никакой причины на то, чтобы сократить дистанцию между нами, как бы сильно я этого не хотел.
Пожалуйста, не считайте меня каким-нибудь наивным простаком. Даже в то время я знал, что наша связь неестественно сильна, и что моя привязанность к Холмсу порой заходит в мутные воды, но даже тогда я не думал, что мы находимся в опасном положении. Мы так долго были друзьями, прошли через столь многое, знали друг друга так хорошо, что я был уверен, что наши отношения почти братские. У меня больше не было такого друга, как он, мой Холмс, и даже если б я узнал, что в университете он был вовлечен в неестественные плотские отношения, для меня бы это ничего не значило. Я любил его, как собственное сердце и это ничто не могло изменить.
Я потянулся туда, где лежала рука Холмса, и осторожно коснулся ее кончиками пальцев. Наши пальцы сплелись.
- Я счастлив поделиться своим мнением, Холмс, когда бы вы меня об этом не попросили.
- А иногда даже, когда я вас об этом не прошу.
- Разумеется.
Холмс улыбнулся и медленно поднял наши соединенные руки и сухой, теплой рукой с этими тонкими длинными пальцами он прижал мою ладонь к своей груди, повторяя наше положение прошлой ночью. Сердце мое забилось быстрее, во рту пересохло.
- Когда бы это ни было, я благодарен вам за это.
Я не понимал, что послужило причиной этого потока откровенности, но это ничуть не мешало мне оценить его по достоинству. Редкий день, когда Холмс признавал вслух, что я являюсь не просто его биографом, а чем-то большим. А дней, когда его слова превышали чувство признательности, а доходили до выражения привязанности, было совсем мало и их разделяли чуть ли не годы. Казалось, что мое сердце едва помещалось в груди, таким большим оно мне казалось.
Затянулся неловкий момент, когда мы, молча, смотрели друг на друга. Я не мог найти подходящих слов, чтобы выразить то, что чувствовал, не мог найти слова даже, чтобы продолжить все в том же полушутливом тоне. Поэтому я просто смотрел на него, рассматривал складки у него на лбу и морщинки в уголках глаз, слушал биение сердца в его груди, отдававшееся в моей ладони.
Холмс нервно облизал губы.
- Поздно.
- В какой-то степени, - сказал я.
- Я должен идти. Мне бы хотелось обдумать эту проблему до того, как утром мы продолжим поиски сокровища.
- Вы можете думать и здесь.
Уголок его рта дернулся, изображая полу-улыбку, не язвительную, но, тем не менее, довольно безрадостную. Он отпустил мою руку и ловко соскользнул с моей кровати.
- Спокойной ночи, Уотсон, - сказал Холмс уже у двери.
- Спокойной ночи, Холмс.
Мне было очень жаль видеть, что он уходит.
--------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
На следующее утро рассвет был темным, печальным и холодным и еще более мрачным оно показалось потому, что ночью исчезла Рэчел.
Месгрэйв разбудил меня довольно рано, и я вновь остался без нормального завтрака, ибо нам пришлось присоединиться к Холмсу на берегу пруда, где ее шаги терялись среди гальки. Холмс выглядел довольно отдохнувшим, вновь был закутан в эту чертовски смешную шаль, и все же я был безмерно рад видеть его.
Однако, мой друг едва взглянул на меня; группа крестьян только что закончила обшаривать пруд и приближалась к нам с пустыми руками, но тут от самой воды раздался крик. Мы все бросились туда и увидели, что один фермер вытащил из воды холщовый мешок, опутанный водорослями, из него в три ручья текла вода.
- Что в нем? – спросил я.
- Ничего ценного, - сказал Холмс, разорвав его. Кажется, внутри был только ил, песок и грязные куски металла.
- Это хоть когда мог бросить туда, кто угодно, - сказал Месгрэйв.
- Нет, это было недавно, иначе мешок был бы подпорчен водой. – Холмс был крайне разочарован отсутствием улик, также как и я, надо признать. – Что ж, это объясняет ее путешествие к пруду, но куда она делась потом?
------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Все мы изучали находку в библиотеке, предварительно слегка промыв ее в большой глиняной вазе (несомненно, она стоила целого состояния, но Месгрэйв нашел ее в ужасном состоянии где-то в углу своего кабинета. Если бы все мы могли бросаться такими сокровищами…). К сожалению, ничего нам это не дало. Пропал Брантон, пропала Рэчел, а все, чего мы добились, было лишь кучей ржавого полинявшего металла и нескольких камешков. Больше всего Месгрэйва удивляло, зачем кому-то надо было бросать этот мусор в озеро.
Холмс начал ходить по комнате, и это было предвестником того, что ему есть, что сказать. Я наблюдал за ним, когда он, наконец, объявил, что тут не три тайны, а одна, и ключ ко всем загадкам заключен в обряде, который Брантон настолько захотел освежить в своей памяти, что ради этого даже рискнул своим положением. Проведя ладонью по затылку (сейчас даже этот его жест не смог отвлечь моего внимания), мой друг еще раз перечитал текст обряда, и, остановившись, обратился к нам.
- Под вязом, - сказал он.
Это было прекрасным пунктом для начала.
Месгрэйв повел нас к пню, оставшемуся от древнего почтенного вяза, который возвышался над лужайкой, когда он был еще мальчиком.
- Полагаю, вы не сможете мне сказать, какой он был высоты? – спросил Холмс, указывая вверх своей тростью.
- Могу сказать это сию же минуту. Он был высотой 64 фута.
У Месгрэйва был учитель, немало увлеченный тригонометрией.
- А скажите мне, Брантон когда-нибудь задавал вам здесь такой же вопрос?
Через минуту Месгрэйв вспомнил и у него даже вспыхнули огнем глаза. Он рассказал нам, как однажды он нашел Брантона, расхаживающим по этой лужайке с сигаретой в руках. Когда он приблизился, Брантон сказал, что он просто заключил пари о высоте этого дерева. После того, как Месгрэйв сообщил ему, что высота была 64 фута, он, казалось, был удовлетворен и ушел.
- Боюсь, я совсем выкинул это из головы, - сказал нам Месгрэйв.
В эту минуту я заметил, что Холмс глядит на какую-то точку наверху. Я повернулся и подошел к нему поближе – возможно, ближе, чем это было нужно – чтобы увидеть, куда он смотрит. Я с удивлением увидел, что над флюгером был железный силуэт дуба, это было ясно, как день. Неужели никто из тех, что искали сокровище, о котором говорится в обряде, не замечали его. И тут же мне подумалось, что, возможно, кто-то и заметил. И этот кто-то был Брантон?
Если у нас теперь был вяз, и дуб, то тогда теперь надо определить, куда падала тень, если бы вяз не был срублен. Ответ должна была подсказать та же отрасль математики, которая даровала нам знание о высоте вяза.
Тригонометрия.
-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Мне до смерти надоело завязывать узлы на этой веревке.
В истории, опубликованной в Стрэнде, я передал эту функцию Холмсу. Я был рад, что удалил себя из этого повествования, ибо не хотел, чтобы кто-нибудь знал, что это я, вместо того, чтобы расспросить Холмса о том, зачем я это делаю, продолжал завязывать узлы на веревке чуть ли не в сто футов длиной, даже не спрашивая зачем. Ради бога, я ведь мог пометить ее краской или привязать тесьму или еще что-то, для чего мне не понадобилось бы пропускать через петлю веревку длиной в сто футов, отмечая каждый ярд.
Вы когда-нибудь пытались завязывать узлы на веревке длиной в сто футов? Это подлинное наказание.
Сердитый на себя и на Холмса, я позволил распоряжаться собой, точно был одним из его химических приборов, пока, наконец, мы – Месгрэйв, Холмс, я, наша стоярдовая веревка и рыболовная удочка, которую Холмс выбрал из всех удилищ, которые были в доме – не оказались на лужайке возле останков старого вяза. Здесь уже стало ясно, каков был план Холмса: он измерил длину тени, отбрасываемой удочкой, она равнялась девяти футам, и, исходя из этого, он высчитал, что вяз отбрасывал бы тень 96 футов, и направление теней должно совпадать.
Когда мы растянули на земле эту треклятую веревку на расстояние 96 футов, то обнаружили небольшое углубление, которое, по утверждению Холмса, было оставлено Брантоном. Это не доказывало, что Брантон нашел сокровища, а лишь свидетельствовало, что он шел тем же путем, что и мы.
Отсчитывая шаги, мы следовали всем указаниям обряда, 64 шага и 42 и еще 36, и мы уже почти заканчивали отсчитывать последние 25 шагов, когда внезапно оказались у рва, наполненного водой. Не оставалось ничего другого, как сесть в лодку и плыть по направлению к маленькой двери в стене, которую мы увидели прямо перед собой. Месгрэйв сел на весла, я у руля, а Холмс… Холмс, выпрямившись во весь свой высокий рост, стоял на носу, точно Боадицея в своей колеснице, ведущая воинов на бой с римскими завоевателями.
Он проник внутрь, сделал четыре шага и нахмурился. Это никак не могло быть тем местом, что мы искали.
- Не может быть, - сказал Холмс, ударив тростью в каменные плиты пола.
- Может, какая-нибудь ошибка в ваших вычислениях?- предположил я.
- Это невозможно.
Холмс сидел озадаченный, глядя на древние, явно никем еще не потревоженные плиты этой старинной кладовой, и Месгрэйв совершенно справедливо подтвердил, что много лет никто не трогал эти камни. Но меня это не обескуражило. Я перечитал слова обряда, чтобы убедиться, что ничего не пропущено. И вдруг наткнулся на то, что искал.
- Холмс! – сказал я, думаю, было заметно, что радость переполняла меня. И можете представить, насколько мне было досадно отвести в моем рассказе эту честь Месгрэйву. – Вы забыли «и вниз»!
Все мы посмотрели вниз. Так же, как я и написал в моем рассказе, оказалось, что внизу есть погреб, и он был ровесник этому дому. А в погребе мы обнаружили захлопнувшуюся дверь и привязанную к ее ручке шарф Брантона. И там, под этой захлопнувшейся дверью мы нашли бедного Брантона, он умер от удушья, что явно читалось по страдальческому выражению его лица; рядом с ним стоял простой деревянный сундук.
Следующее расхождение с моим рассказом состоит в том, что там описано, как была вызвана полиция, чтобы помочь поднять каменную плиту. На самом же деле, нам хватило сил, чтобы сдвинуть плиту, но я подумал, что лучше сказать, что там присутствовали официальные представители власти, чтобы вызвать доверии к моему повествованию и внушить читателям, что, обнаружив мертвое тело и древние сокровища, мы не могли действовать самостоятельно. Хотя, конечно же, это так и было; Холмс бы ни за что не потерпел, чтобы место преступления, которое он расследовал, было затоптано миллионами ног бестолковых болванов. Особенно, когда у него была возможность сначала все изучить самому.
Лишь после нахождения тела дворецкого в нашем маленьком рассказе появилась полиция, но мы сообщили ей не всю правду, избегая упоминания об обряде Месгрэйвов. Когда инспектор спросил, что Брантон делал в этой нежилой части дома, Месгрэйв ответил:
- Инспектор, обязанности дворецкого весьма разнообразны. Я не могу точно ответить на этот вопрос.
Я счел нужным вмешаться.
- Дело в том, инспектор, что никто бы не услышал его криков о помощи из этой части дома.
Было видно, что инспектору все это кажется подозрительным, но он склонен был нам поверить до той минуты, пока констебли не вытащили из подвала тело. Тут дочь лесника, Дженет, подружка Брантона, истошно закричала:
- Рэчел! Это все она! Она убила его! Потому она и сбежала!
Я едва не закатил в раздражении глаза и не прикрыл лицо рукой, но сдержался, стараясь держаться в рамках благопристойности. Если мы хотели убедить полицию, что это несчастный случай, и не дать им возможности сунуть нос в дело с обрядом, то такое поведение никоим образом не могло бы этому поспособствовать. Однако, мне подумалось, что было бы не плохо иметь готовый ответ на вопрос о том, что случилось с Рэчел. Ясно было, что она исчезла. Инспектор отправился задать несколько вопросов Дженет, и кажется, ему не терпелось поговорить бы и с Рэчел. Что касается последней, то я, ухмыльнувшись, про себя пожелал ему удачи.
Мы с Месгрэйвом переглянулись и пошли взглянуть, к каким заоблачным далям устремился ум Холмса.
Правильнее было бы сказать, куда он погрузился. Мы нашли его спустившимся в ту зиявшую посреди погреба яму и исследующим место гибели Брантона; он был мрачен.
- Должен признать, что пока я разочарован результатами своего исследования.
Холмс думал, что, когда найдет место, о котором шла речь в обряде, то сможет распутать дело. Но пока все было погружено во тьму, подобно Брантону , оказавшемуся в этой темной яме в последние минуты своей жизни. Вид у него все еще был очень озадаченный, и пока он сидел там, размышляя, как в погребе оказался Брантон и куда исчезла Рэчел, я объяснил Месгрэйву, как действует Холмс в подобных обстоятельствах.
- Он… он ставит себя на место интересующего его человека , предварительно оценив его умственные способности, а затем Холмс пытается представить, как бы он сам действовал в подобных обстоятельствах.
- В данном случае у Брантона был превосходный ум, - пробормотал Холмс.
- Так что видите, не было необходимости в корреляции.
Месгрэйв посмотрел на меня озадаченно. Иногда мне сложно объяснить такие вещи людям, далеким от науки. Я мог бы объяснить, как разные наблюдатели могут записывать разные данные об одном и том же небесном теле. Я мог объяснить, как отрицательно это может сказаться на расчетах. Но Холмс никогда особенно не любил астрономию, и даже если мы были обязаны ей этой терминологией, я не хотел раздражать его в тот момент, когда он думает. Поэтому, не пускаясь в подробные объяснения, я просто сказал:
- Так это называют астрономы.
Я подумал, что такого объяснения вполне достаточно, но Месгрэйв бросил на меня еще один странный взгляд. Несомненно, он не понимал, какое отношение имеет астрономия к судьбе его слуг. Я чувствовал на себе его пристальный взгляд. Однако, я не стал никак на это реагировать, посмотрел на Холмса, глядящего куда-то вдаль и постарался принять самый невинный вид, на какой только был способен.
Когда Холмс заговорил, было похоже, что он в трансе, такой тихой и размеренной была его речь. Он говорил о том, как Брантон обнаружил эту дверь в полу, о том, как он не смог открыть ее даже при помощи шарфа привязанного к ручке, о том, как он обратился за помощью к Рэчел, ибо был уверен, что она все еще любит его, несмотря на ее гневные речи. Холмс бросил взгляд на пол, усеянный поленьями.
Он бережно поднял полено, лежавшее возле его колена. Посередине его была отметина, видимо на это место пришелся край плиты и расщепил его.
- Вот на этом полене легкая вмятина. – Холмс взял еще одно. – И на этом.
Он предположил, что они использовали поленья, чтобы приподнять крышку, мало-помалу, пока она не поднимется настолько, чтобы Брантон смог пробраться внутрь. Там он и был, когда крышка захлопнулась и буквально замуровала его там. Если Рэчел была там и видела это, и не позвала на помощь, а дала Брантону задохнуться, это определенно объясняло ее странное поведение на следующее утро.
Холмс полностью погрузился в эту каморку и поднял наверх сундук, чтобы мы могли его обследовать. Мы с Месгрэйвом стали осматривать его дно, но нашли лишь одну плесень.
-Но что же было в сундуке, Холмс? – спросил я.
В ответ из темноты появилась рука Холмса, между его пальцами была зажата монета. Прежде я уже как-то писал о руках Холмса, но я никогда не позволял себе столько, сколько бы хотел, думать об их грациозности, их ловкости , и о том, как один вид этих рук, обнаженных до локтя, вызывал у меня необъяснимые желания. Сегодняшний день не был исключением, и боюсь, дело было еще хуже, ибо я помнил, как две ночи подряд эти пальцы сплетались с моими. Холмс и Месгрэйв что-то говорили, но я ничего не слышал, ибо был пленен красотой рук моего друга. Когда он пожелал выбраться из этой каморки наружу, признаюсь, что я живо вскочил, чтобы сжать эти руки в своих, и вытащить Холмса наверх.
Выпуская его руку, я испытывал весьма двойственные чувства.
------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Когда мы были уже в доме, Холмс энергично потер руки, готовясь сообщить о своем открытии, это был «гвоздь программы», с которого он любил начинать вводить своих слушателей в курс дела. Огонь, пылавший в его глазах, воспламенил все мое существо.
Исследовав несколько минут содержимое сундука, выловленное со дна пруда, Холмс в крайнем возбуждении повернулся к нам.
- Джентльмены, - сказал он и протянул ладонь. - Смотрите.
Один из этих камешков при более внимательном изучении оказался ничем иным, как бриллиантом.
- Семейная реликвия? – предположил я.
- Возможно, - сказал Месгрэйв. Он подтвердил, что в самом деле, его предок занимал при дворе высокий пост и сопутствовал Карлу Второму во время его скитаний.
Театрально взмахнув руками, Холмс сообщил, что бесформенные, грязные куски металла, которые мы держали в руках, были , на самом деле, древней короной английских королей. Собрав на подносе воедино все эти детали, он процитировал слова Обряда.
«Кому это принадлежит? Тому, кто ушел. Это намек на казнь Карла. Кому это будет принадлежать? Тому, кто придет. Речь шла о Карле Втором, чье восшествие на престол уже предвиделось в то время. Итак, вне всяких сомнений, эта измятая и бесформенная диадема венчала головы королей из династии Стюартов».
Перед ним лежали эти куски, собранные в круг, и это, и в самом деле, казалось, вполне правдоподобной историей.
- Как же тогда она оказалась в нашей семье? – вполне логично спросил Месгрэйв.
Тут Холмс перешел в область догадок, описывая, как, видимо, после казни Карла Первого корона была разобрана на куски и продана за тысячу гиней, и с тех пор ничего не было известно о ее местонахождении. Он предположил, что она попала в руки к одному из Месгрэйвов и там и оставалась; этот предок Реджинальда Месгрэйва умер, не сообщив об истинном назначении обряда. И с тех времен и до наших дней единственное, что передавалось в роду от отца к сыну, это сам обряд, потерявший всякий смысл и лишенный своего прямого назначения.
- Пока, наконец, не попал в руки человека, который сумел вырвать его тайну, но поплатился за это жизнью, - сказал Холмс, и все мы на минуту замолкли.
--------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Ужин в тот вечер был печальным. Мы с Холмсом не стали пытаться успеть на последний поезд и предпочли остаться у Месгрэйва до утра, поэтому теперь сидели за весьма обильным угощением, но этот ужин проходил почти в молчании и сопровождался лишь задумчивыми , рассеянными взглядами. Мне пришлось дважды просить Холмса передать мне блюдо с овощами, а Месгрэйв никак не мог подцепить на вилку кусок баранины, рассеянно тыкая ею по тарелке.
Я предполагал, что Холмс будет в более приподнятом настроении после завершения этого дела, но его речь была скорее задумчивой, нежели приятной. Вскоре после ужина я ушел к себе, оставив Холмса провести несколько спокойных минут наедине с его однокашником, в то время как я смогу уединиться и предаться своим мыслям.
Уже пробило одиннадцать, когда Холмс постучал ко мне в комнату, как я где-то и ожидал. Он был уже в ночной рубашке, босиком и закутанный в эту проклятую шаль. Сам я уже был в постели под одеялом, пытаясь дочитать свой роман до того, как мы вернемся домой к работе и вечной суете, до того, как мне нужно будет записать это дело и отослать его моему литературному агенту.
Холмс быстро вошел в комнату, словно имел на это полное право, но затем внезапно остановился возле моей постели. Он посмотрел на меня, словно щенок, просящийся на руки.
- Ладно, - сказал я и откинул одеяло. – Только снимите эту ужасную шаль. Одному богу известно, где она была прежде.
Он тут же сбросил ее и залез ко мне в постель. В ту минуту я едва ощущал биение сердца, но в последующие годы у меня достаточно было времени, чтобы осознать свой трепет, волнение, даже страх. Убрав книгу, я набросил на нас обоих одеяло и повернулся лицом к Холмсу. Это чем-то напоминало школьные времена, и какая-то часть моего ума в ту же минуту предательски напомнила мне, чем он занимался в университете. Но это не отпугнуло меня, наоборот, я лишь поуютнее устроился под одеялом.
- Как вы полагаете, что случилось с Рэчел? – вполголоса спросил меня Холмс .
- В качестве кого я могу…
- В качестве моего партнера по расследованию преступлений, врача, способного оценить физическое состояние человека, того, кто за годы нашего партнерства повидал немало всякого. Так что случилось, как вы полагаете?
- Полагаю, - я вздохнул, и от этого дуновения слегка дрогнули темные волосы моего друга. Должно быть, после ужина он принял ванну. – Я полагаю, что она сбежала, боясь, что мы выясним, что совершили они с Брантоном. Ваша репутация широко известна, Холмс. Она , наверное, подозревала, что в свое время вы найдете Брантона, и узнаете, что она виновна в его смерти. Кроме того, она была слишком расстроена, чтобы остаться в доме, где они с Брантоном были так счастливы, непосредственно зная, что с ним произошло. Даже если крышка люка захлопнулась случайно, она могла бы позвать на помощь.
Я спрашивал себя, отчего Брантон не побоялся проникнуть под плиту, для подъема которой требовались два человека, и которая могла захлопнуться при малейшем дуновении ветра. Я бы на это не решился. Холмс, как обычно, прочитал эти мысли по моему лицу.
- С ним рядом не было Уотсона. Он доверял не тем людям.
Я взглянул ему в глаза, которые не озарял огонь камина. Казалось, в них все еще пылает огонь.
- Мне всегда приятно слышать, что вы мне доверяете, - тихо сказал я.
- Я бы доверил вам свою жизнь, - сказал Холмс, и кончики его губ озарила едва заметная улыбка. Если б я не знал его так хорошо, то мог бы ее не заметить. Он шокировал меня , коснувшись ладонью моей щеки. Она была теплая, сухая и обладала какой-то успокаивающей силой, точно убаюкивала. – Я уверен в вашей любви.
Я не мог оторвать от него взгляд.
- Правда?
- Я в ней уверен.
Стук моего сердца отдавался у меня в ушах. Когда я смотрел на эти ясные, серые глаза, аристократический нос, резко очерченный рот, меня охватила невыразимая нежность ,от которой у меня перехватило горло. Это лицо было знакомо мне как собственное дыхание, и я обожал его. Я любил его гениальный ум, скрывавшийся за этим высоким лбом , и сердце, бьющееся в этой груди. Я был благодарен за него судьбе, и окончание этого дела лишь еще раз ясно показало, что это не было заблуждением.
Холмс сжал губы, словно собираясь с духом, а затем он подвинулся и сжался калачиком рядом со мной, стараясь устроиться поудобнее. У меня не было иного выбора, кроме как обнять его и прижать еще ближе к себе.
- Вам тепло? – прошептал я. Он кивнул. На всякий случай я стал растирать ладонями его спину. При этом я почувствовал на своей щеке мягкое прикосновение его волос, и ощутил запах мыла и крема после бритья. Сердце сжалось у меня в груди. Очень нежно, медленно я прижался губами к его лбу; этот неловкий поцелуй не смог ослабить напряжение, сковавшее мне горло, и лишь сильнее заставил биться мое сердце. Казалось, что чувство необыкновенной нежности разрастается во мне все сильнее и сильнее, я ощущал его в пальцах рук и ног, в деснах и веках, и оно было почти болезненно.
- Вам нехорошо? - спросил Холмс. Я понял, что дышу, как паровоз, покачал головой и вновь коснулся щекой его волос.
Холмс уткнулся мне в грудь, и я чувствовал его жаркое дыхание у самого ворота моей ночной рубашки. Я еще плотнее обхватил руками его спину. Это было не более и не менее интимно, чем наши обычные прикосновения, но было в сто крат приятнее. Зарыться вдвоем в теплую постель, теплую вдвойне, по сравнению с холодом одного из самых старинных обитаемых домов, которые еще остались в Англии – будто бы мы были объединенным фронтом в борьбе с холодом.
- Я тоже уверен в вас, - сказал я.
Я почувствовал легкие движения его головы и вскоре ощутил, как он мягко, осторожно целовал меня в шею, один поцелуй за другим. У меня в груди что-то сжалось и я перестал дышать. Вдохнув немного воздуха, я задрожал. Холмс вновь стал целовать меня, эти поцелуи медленно поднимались к моему подбородку. Я закрыл глаза от странного чувства, появившегося у меня, от его незнакомой красоты, от того, что в ту минуту я так сильно любил Холмса, что это причиняло боль. Каждые несколько секунд мне приходилось заставлять себя дышать.
Достигнув моего рта, Холмс затрепетал в моих объятиях, и когда он впервые коснулся моих губ, то я позволил ему это сделать. При втором его поцелуе мои губы первыми сделали движение к его губам. Когда он третий раз прижался своими губами к моим, я слегка отклонил голову, открыл рот и пропал.
Наши поцелуи были очень неторопливы, мы словно, не торопясь, исследовали друг друга и оба дрожали, настолько сильным было это чувство. Я одновременно чувствовал себя и слабым и сильным, мое тело было в замешательстве от импульсов, которые проходили через него, точно я одновременно и летел, и плыл, и бежал. Холмс здесь, такой близкий, близкий до интимности и такой любимый
Точно со стороны я услышал свой молящий стон.
Холмс перекатился на меня, прижав меня к постели. Я чувствовал тяжесть его тела, чувствовал себя рядом с ним в надежном укрытии, и даже, когда его бедро скользнуло рядом с моим, меня это не встревожило. Я хотел еще большей близости, еще больше этого восхитительного тепла. Я крепко прижал его к груди, прервал наш поцелуй и вдохнул полную грудь воздуха. Ребра Холмса вплотную прижались к моим.
- Уотсон… - пробормотал он.
Во мне что-то сломалось, и я уткнулся ему в плечо и попытался прийти в себя.
Я чувствовал столько всего, что едва мог все это осмыслить. Сейчас мне было очень жарко, и я взмок. Мне не хватало воздуха. Я был чрезмерно смущен теми действиями, в которые мы оба были вовлечены, но сильнее всех этих чувств была любовь – такая огромная, что я тонул в ней. Я ощущал ее каждой клеточкой своего тела, к которому прикасался Холмс, а так как он лежал на мне, то я ощущал это всем телом, любовь переполняла все мои капилляры, вены, органы и артерии. Если и другие чувствуют то же самое, когда предаются подобным действиям, я, несомненно, понимал, почему они это делают.
Я любил его, и это настолько было частью самого моего существа, что я не мог отделить это от себя, если бы даже попытался.
Холмс поцеловал меня в шею, а потом в подбородок. Я зарылся пальцами в его волосы, и, откинув голову, соединился с ним в поцелуе столь же наполненным и дышащим любовью, как и те, которыми мы наслаждались перед этим. Холмс слегка шевельнулся , и я почувствовал, что он возбужден. Я был охвачен дотоле не ведомым мне желанием: чувствовать, как он теряет самообладание, содрогается от экстаза в моих объятиях. Я хотел, чтобы он почувствовал подлинное блаженство, а еще больше хотел быть тем, кто сможет доставить ему это удовольствие. Я хотел, чтобы нас объединяла связь, которую может породить такая интимность , узы, созданные минутами, проведенными вместе, узы, закаленные огнем страсти.
С такими мыслями я скользнул пальцами под край ночной рубашки Холмса. Твердость его бедра очаровала меня, как это происходило всегда, когда я убеждался, что поверх этих костей лежит лишь только слой мускулов. Иногда я думал о нем, как о туманном облаке, которое мог унести прочь сильный порыв ветра, но сейчас передо мной было доказательство обратного: твердые мускулы, покрывавшие твердые кости, жесткие волоски над гладкой кожей. То, что я касался бедра Холмса, не видя его, воспламенило меня. Я приник к его губам с жарким поцелуем, а моя рука скользнула к его паху.
Во время нашего поцелуя Холмс издал тихий звук, и я почувствовал, как, желая опереться на локти, он с одной стороны схватился за мою подушку. Он снова задрожал.
-Шшш… - одной рукой я стал гладить его по спине, чтобы успокоить , другой же в это время исследовал область между его ног.
Я ощутил там жесткие волоски, и тепло , и вскоре мягкую, несокрушимую твердость его мужского достоинства. Я коснулся его и почувствовал, как Холмс со стоном опустил голову. Мои пальцы спустились ниже, и они коснулись яичек, тяжелых от семени. Холмс пошевелился, и когда он выдохнул, я почувствовал его прерывистое дыхание.
Под одеялами было тепло, но я и помыслить не мог о том, чтобы отбросить их и выставить это на свет и открытое пространство. Все происходящее было исключительно личным делом, это было лишь между нами обоими. Касаться его вот так – было чем-то возможным лишь только для нас одних. От нежности у меня сводило челюсть и казалось, что все мои кости тают точно воск. Я прижался лбом к его виску.
- Холмс. Сердце мое,- хотел я сказать, но сжал зубы и выдохнул.
Его дыхание стало прерывистым, и я чувствовал его судорожные выдохи своей кожей, и я знал, что он будет моим столько, сколько я захочу. Укрепившись в этих мыслях, я обхватил его рукой и осторожно потянул. Холмс дернулся в моих руках и испустил долгий, тихий стон мне в плечо, чтобы заглушить его.
- Шшш, - напомнил я ему и начал делать плавные ритмичные движения, хотя для моего плеча было довольно болезненно держать руку под таким углом . Мой друг задрожал сильнее. Я услышал, как он пытается заглушить все звуки, рождавшиеся у него в горле.
Через несколько секунд я почувствовал, как он на ощупь ищет край моей ночной рубашки, найдя его, он поднял ее до моей талии. Должен признаться, что до той минуты я не думал о таком ответном действии с его стороны, но тут вместо того, чтобы коснуться меня там, где я желал, его рука вернулась к подушке возле моей головы.
Я и чувствовал и слышал, как его дыхание становилось все тяжелее и тяжелее. Я взмок под ним, и все места, где наши тела касались друг друга, были влажными. Холмс прижался губами к моему плечу и выдохнул три долгих тихих полу-шепота, полу-крика, и я почувствовал, что он на грани. Он задрожал, изливаясь мне на руку и на бедро, тело моего друга содрогалось. В ответ на это во мне также начало зарождаться такое же блаженное чувство, и я почувствовал, что от этого ощущения, запаха, приглушенного вскрика Холмса, я и сам возбуждаюсь. Я дал тому, кого держал сейчас в объятиях, чувство невыразимого блаженства, а теперь мое тело начинало молить о том же.
Холмс обессилено уткнулся мне в шею, пытаясь отдышаться. В нем все еще ощущались последние содрогания его экстаза. Я крепко обхватил его руками и держал так, пока он возвращался на землю из страны вечного блаженства.
- Холмс, - сказал я, и звук его имени смог несколько облегчить боль в груди, которую я чувствовал.
Несколько минут мы не размыкали объятий, а затем он перекатился на бок.
- Вы бы хотели… - произнес Холмс и, протянув руку под одеяло, провел пальцами по моему возбужденному члену.
О, и этими пальцами. Я чувствовал, что тянусь им на встречу, а в моем уме в это время промелькнули тысячи воспоминаний об их грации и утонченности. Его прикосновения обжигали как огонь, и я чувствовал, как во мне разгоралось пламя, грозившее сжечь меня изнутри.
Холмс тихо засмеялся.
- Значит, да, - сказал он, и с этой минуты вся моя жизнь оказалась в его умелых руках. Он привел меня к финалу осторожно, с большой точностью, каждая ласка и движение его большого пальца заставляли меня подниматься все выше и выше к долине радости. Другой рукой Холмс привлек меня к себе и приник к моим губам, чтобы заглушить те стоны удовольствия, которые невольно у меня вырывались.
И тут же он остановился. Я открыл глаза и увидел, как он поднес руку к своему рту, и затем вернувшееся блаженство стало в два, в три, во сто крат сильнее, когда его влажная кожа гладко заскользила поверх моей. Я чувствовал, что уже подхожу к краю, который приближается словно прилив, когда вдруг внезапно, когда я еще совсем не был готов, волна блаженства обрушилась на меня. Она поднялась откуда-то из глубин моего существа и переполнила меня, и я полностью излился, пульсируя и содрогаясь.
Уже почти без сил, я дернулся, лежа возле Холмса, и тут мое тело вновь содрогнулось, еще не полностью пройдя все волны удовольствия. Оно вышло короткими вспышками, несмотря на то, что мои кости того гляди, и правда, готовы были растаять как воск. Я хотел обнять его, но был не в силах пошевелиться.
Холмс сам придвинулся ко мне, положив между нами нашу одежду и вплотную прижавшись ко мне.
- Я бы доверил вам свою жизнь, - произнес он.
- Надеюсь, что справлюсь с этой задачей, - сказал я.
- Не сомневаюсь в этом.
В последующие дни и недели мой мозг будет в смятении, пытаясь полностью оценить то, что мы сделали, но в ту минуту я был совершенно удовлетворен. Снаружи завывал ветер, но внутри этой каменной громады, в тихом и пустом крыле этого дома, мы были в полной безопасности и вместе, мы двое против целого мира.
-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
После нескольких минут нашего тихого единения Холмс выбрался из моей постели и проскользнул назад в свою комнату. Я заснул почти немедленно, мое тело и ум были уже слишком истощены для еще какой-либо активности в эту ночь.
На рассвете я проснулся пораженный от того, что в комнате была горничная, разводящая огонь в камине. Я был настороже, и если обычно я бы спал, не обращая внимания на такую обыденную вещь, теперь мой мозг был начеку. Уверившись, что все в порядке, я попытался снова заснуть. И потерпел неудачу. Слишком беспокоясь о будущем, я метался, ворочался и совершенно измучился, пока, наконец, не бросил все попытки уснуть и позвонил, чтобы мне наполнили ванну.
Улики, оставшиеся от прошлой ночи, остались на изнанке моей ночной рубашки и по всему моему телу. Ясно помня свои школьные дни, я тер пятно на рубашке изо всех сил и повесил ее сушиться возле огня. Что до меня самого, то я смыл все, что смог горячей водой, которая была у меня в комнате, а когда мне приготовили ванну, то смыл в ней все остальное. Мое сердце колотилось вдвое быстрее обычного из-за полной тайны, окружавшей то, что я сделал – что мы сделали – и спрашивал себя, случится ли это еще когда-нибудь.
Я гадал, может ли это произойти снова, а если, да, то, как часто, и не станут ли подобные меры предосторожности моей утренней рутиной до конца моих дней.
К завтраку я снова опоздал. Мне подумалось, что это является подходящим эпилогом к нашему пребыванию в Херлстоне, что я, наконец, смогу насладиться полным завтраком , состоящим из омлета и копченой рыбы, и сидеть за столом, как культурный человек.
Холмс был уже там. Он не поднял на меня глаз, когда я вошел в столовую, а лишь пробормотал «доброе утро» вслед за приветствием Месгрэйва. Мое сердце сжалось от страха и смущения. Я сел и принял из рук служанки свою тарелку. Я пытался разумно отнестись к тому, как пренебрежительно поздоровался со мной Холмс – в целом, не было ничего необычного, по крайней мере, для него, игнорировать мое присутствие до того момента, пока он не будет готов признать мое существование, и это давно уже перестало беспокоить меня - но после нашего неблагоразумного поведения минувшей ночью, признаюсь, я позволил своему воображению внушить мне безосновательные надежды.
Завтрак, таким образом, был испорчен. Я проглотил его без малейшего удовольствия, ответил на некоторые вопросы Месгрэйва относительно наших планов на отъезд и пошел собирать вещи. Не прошло и десяти минут, как ко мне в комнату зашел Холмс. Он подошел прямо ко мне, запихнул одежду в мой саквояж и сказал мне на ухо:
- Я не могу на вас смотреть.
Съеденный мной завтрак едва не запросился наружу. Должно быть, это отразилось на моем лице, ибо бросив на меня взгляд, Холмс закатил глаза.
- О, Уотсон, не будьте смешным, - сказал он фамильярным тоном, который мало чем смог облегчить мое расстройство. Холмс снова шагнул ближе. – Если я посмотрю на вас, боюсь, я себя выдам, а это никуда не годится.
- Выдадите себя? – повторил я.
- Мои мысли все время возвращаются к прошлой ночи, и мое тело жаждет большего. – Я почувствовал, что краснею. – Если наша дружба будет закреплена подобным образом, то мне придется создать между нами некую дистанцию, до тех пор, пока я не буду уверен, что могу скрывать это. Хоть вы и считаете, что я прекрасно могу маскироваться, но некоторые вещи прилегают слишком близко к телу, чтобы можно было скрыть малейшее движение.
Я пытался сдержать улыбку, и я не смотрел на Холмса даже тогда, когда он чуть отступил, чтобы взглянуть мне в лицо.
- И в добавление ко всему, вы – самый отвратительный актер, - сказал он напоследок, и тут же вышел из комнаты.
Тут уж я усмехнулся, и упаковка оставшихся вещей оказалась гораздо более приятным занятием теперь, когда я знал, что вскоре отправлюсь домой, где нас ждет новая жизнь, тайная и полная предосторожностей, но эта будет наша общая жизнь. Он бы доверил мне свою жизнь, а я бы в свою очередь доверил ему свою, и я не сомневался, что какие бы судилища нас не ждали, мы предстанем перед ними вместе.
Я сложил влажную и липкую ночную рубашку. Какое бы будущее не ждало нас впереди, нам определенно придется самим стирать свое белье.
-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
На обратной дороге в двуколке Холмс сел от меня так далеко, как только смог. Я не винил его; я хотел обнимать его, что-то нежно ему говорить и касаться его, и дело было не только в том, что такое поведение запрещено, я и не надеялся, что отношения вот с этим человеком когда-нибудь могут быть такими мягкими.
- Случайно ли расщепилось полено? И ее вина лишь в молчании? – сказал я. – У нее был страстный, кельтский темперамент.
Холмс откинулся на подушки, как какой-нибудь иностранный посол и взмахнул своей сигаретой.
- Не уверен, что одобряю эту вашу новую привычку.
- Прошу прощения?
- Наши исследования вас ничему не научили?
Я порылся в памяти. Было ли что-то в нашем прошлом, что давало ключ к загадочным поступкам Рэчел? Признаюсь, я не мог понять, как можно было обречь бывшего возлюбленного на такую судьбу, даже если все отношения уже закончены. Я покачал головой.
- Вы не можете полностью почувствовать себя на месте преступника, если вы не понимаете его состояния, а вы не поймете его состояния, если и дальше будете строить такие дикие безосновательные выводы.
Я снова покачал головой.
- Уотсон, почему вы продолжаете говорить, что у Рэчел кельтский темперамент? Ее семья родом откуда-то из Эссекса. Вы же наверняка слышали это по ее манере говорить. Зачем вы расцениваете людей столь стремительно и к тому же на свойственный вам романтический манер?
Я нахмурился.
- Что касается этого, когда я буду описывать историю для публикации в «Стрэнд», я не премину воспользоваться каждым удобным случаем, чтобы дать ей именно такое определение. Сделаю это специально, чтобы досадить вам. - Я хотел дать ему пару довольно грубых эпитетов, но меня остановило присутствие возницы, а также странное выражение, появившееся на лице Холмса – Что?
- «Стрэнд», - сказал он.
Бросив взгляд на возницу, я кивнул.
- Я все сознаю. Этим утром я некоторое время размышлял об этом. Пусть вас это не беспокоит. Думаю, на этот раз вы будете не слишком строгим цензором, если я позволю себе некоторую вольность и слегка изменю то, что было на самом деле.
Холмс также бросил взгляд на затылок возницы.
- Вовсе нет.
- Значит, решено. Я напишу это, как и планировал, как волнующий рассказ о вашем собственном приключении в Херлстоне, и все будет хорошо.
- И всяк взыскующий обрящет, - сказал Холмс, проводя своим большим пальцем по тыльной стороне моей ладони, а затем полез в карман, чтобы достать еще одну сигарету. Я повернул голову и улыбнулся. Кажется, этот осенний день обещал быть прекрасным.

@темы: фанфик" слэш, перевод, Шерлок Холмс, Гранада

16:23 

Гроза

Я глядел на окно, залитое дождем, и слушал бесконечную импровизацию дождевых капель, барабанящих по стеклу, эта мелодия казалась мне такой естественной и живой . Открыв окно, я вдохнул влажный воздух, наслаждаясь им, словно глотком прекрасного вина. Дождь полил еще сильнее; крупные капли рикошетом отскакивали от карниза, они походили на маленькие кристаллы, танцующие какой-то зажигательный импровизированный танец. Голубая молния, промелькнув на небе, расцветила все здания фантастическим ультрафиолетовым сиянием, и исчезла столь же быстро, как и появилась. Рука моя сама потянулась за карандашом и бумагой , чтобы увековечить эту первозданную красоту…
Тут небеса потряс страшный гром, его ужасно-громкий раскат вплыл прямо в комнату и загрохотал у меня над головой. Он был таким оглушительным и внезапным, что с колотящимся сердцем я бросился к двери, и не помню, как слетел вниз по лестнице; не долго думая, я ворвался в комнату Холмса и остановился посреди нее, не в силах перевести дух.
Он поднял на меня глаза, оторвавшись от созерцания газет, которыми была сплошь усеяна его кровать.
- Да, Уотсон?
- Я… я … полагаю, я испугался… вот и все.
Холмс фыркнул.
- Удара грома? Господи, Уотсон, сейчас я занят серьезным расследованием. У меня нет времени на то, чтобы успокаивать ваши безрассудные страхи, читая вам детские стихи.
Я почувствовал, как краска прилила к моему лицу, причем так стремительно, что я почувствовал что-то сродни лихорадке.
- Н-ну, конечно же, нет, Холмс. С-спокойной ночи.
Я повернулся к двери, но в эту минуту у меня за спиной разлетелись газеты и скрипнули пружины кровати, и в ту же секунду он схватил меня за рукав.
- Уотсон, вернитесь.

* * *
- Вернитесь , Уотсон. Я вовсе не против.
Я обернулся.
- Да нет, вы правы, это ужасно ребячливо с моей стороны и…
Я остановился на полуслове, пораженный тем, как внезапно озарились все предметы в комнате – Холмс стоял посредине, словно какой-то фантом, в то время как вокруг него тьма периодически сменялась светом и наоборот.
Когда очередная вспышка померкла, наши глаза в нерешительности остановились друг на друге; я не мог вымолвить не слова – горло перехватило.
Когда раскаты грома затихли, я открыл глаза и понял, что мой подбородок покоится на плече у Холмса, а руки обхватили его худую спину. Он напрягся, пытаясь отстраниться, но я не позволил – держал его так крепко, что почувствовал, как быстро колотится его сердце.
Через некоторое время его напряжение несколько ослабло, и я ощутил, как его рука обвилась вокруг меня, и он обнял меня за спину. Я судорожно цеплялся за его халат, а он что-то тихо говорил; в ушах я чувствовал тугое биение крови, поэтому не мог разобрать ни одного слова, но слышал, как меняется модуляция его голоса, то повышаясь, то опускаясь, будто волны, бьющиеся о берег.
Наконец, он отступил назад и посмотрел мне в глаза.
- Все бури рано или поздно заканчиваются, Уотсон. Утром все будет хорошо, я вам обещаю.

@темы: Зарисовки с Бейкер-стрит, Шерлок Холмс, перевод, фанфик

14:48 

Еще одна зарисовка

Очередная, совсем маленькая зарисовка, которая каким-то образом оказалась прекрасной подписью к одной иллюстрации. Иллюстрация , кажется, Spacefall, но я не уверена

Спящий

Колеса поезда мерно стучали по рельсам. Когда этот ритм изменился, я оторвался от своих записей. Судя по темному пейзажу за окном вагона, поезд подъезжал к станции.
Я вздохнул и убрал записную книжку в свой саквояж, а потом посмотрел на своего спутника. Холмс свернулся калачиком на своем сидении, его подбородок опустился на грудь, под глазами залегли темные тени. Редко мне приходилось видеть, чтобы мой друг так отчаянно нуждался в сне, и мне ужасно не хотелось будить его.
Нехотя, я осторожно дотронулся до его плеча.
- Холмс, мы приехали.

@темы: Арт, Зарисовки с Бейкер-стрит, Шерлок Холмс, перевод, фанфик

Приют спокойствия, трудов и вдохновенья

главная