Записи с темой: фанфик (список заголовков)
21:04 

Человек сомнительной морали часть 2

Первая часть здесь :
morsten.diary.ru/p214658152.htm

Через пару дней после того, как мы вернулись в Лондон, пришла телеграмма, в которой нас просили подписать заявления по делу Гарсии. Погода улучшилась, и я уговорил Холмса пройти пешком большую часть дороги к зданию Скотланд Ярда, полагая, что прогулка может поднять ему настроение, желает он того или нет. Мы как раз уже приближались к нужному дому, когда мой друг вдруг схватил меня за руку и сильно её сжал.

— Этого не может быть… Мистер Эклс! — позвал он. — Мистер Эклс, это вы?

Я не верил своим глазам. И мне едва удалось не закричать от испуга. Человек, которого окликнул Холмс, без сомнения, и был Скотт-Эклс, но он не имел ничего общего с тем преисполненным чувства собственного достоинства щеголеватым малым, который некоторое время назад посетил нас на Бейкер-стрит. Услышав свое имя, он заметно съёжился, и, казалось, готов был сбежать, но ему мешала явно очень болезненная хромота, и он повернулся к нам. Один его глаз так опух, что он не мог открыть его, к тому же его лицо украшали многочисленные кровоподтёки, и, судя по тому, как он двигался, я легко мог сказать, что у него были и гораздо более серьезные травмы.

— Мистер Эклс, что случилось, во имя всего святого? — воскликнул мой друг.

— О-ошибка, мистер Холмс. Чудовищная ошибка, — пару мгновений мне казалось, что он расплачется, но затем он взял себя в руки. — Я не туда свернул. И столкнулся с бандой грабителей. Я уже дал показания по делу Гарсии и должен идти.

— Но разве вы в состоянии? — спросил Холмс. — У вас что-нибудь забрали? Вы имеете какое-нибудь представление о том, кто сделал это с вами?

Эти безобидные вопросы, казалось, ранили Эклса сильнее острых камней.

— Это удар по моему достоинству, — прошептал он. — Но ничего более. Нет, не имею представления, кто…

— Я могу помочь вам, — мягко предложил Холмс. — Расскажите мне, что произошло.

— О, нет! Я не могу себе этого позволить, — прохныкал Эклс. — Я… Я не богатый человек, мистер Холмс. У меня нет на это средств. Я столкнулся с тремя мужчинами в тёмном переулке. Более я ничего не знаю.

— Это не будет стоить вам ни шиллинга, вы ведь уже мой клиент.

— Я действительно не могу дольше задерживаться, сэр.

— У меня фиксированная оплата, — запротестовал Холмс, но Эклс, запаниковав, принялся яростно размахивать руками.

— Очень щедро, очень щедро с вашей стороны, но вы ничего не сможете тут поделать. Всего хорошего вам обоим, — он поклонился, а затем так быстро, как только мог, захромал прочь от нас.

Холмс стоял, закусив губу, несколько долгих мгновений, пока мы провожали его взглядами. В конце концов он вздохнул, взглянул на свои карманные часы и повернулся ко мне, чтобы взять меня за руку.

— Странная история, — сказал он. – Вы заметили след на его щеке, как раз под дужкой очков?

— Конечно же, — медленно произнёс я. – Там был разрез, словно его ударили чем-то гибким.

— Но он появился не от избиения.

— Нет. О господи, Холмс...

— Если он не хочет, чтобы я помогал ему, я ничего не могу поделать. Не говоря уже о том, что он, возможно, прав – поиск этих мерзавцев может стать пустой тратой времени. Но мне невыносима мысль о том, что кому-то из моих клиентов пришлось пережить нечто столь ужасное.

— Лондон может быть опасным местом. Он упомянул об ошибке, возможно, дела завели его в такую часть города, где джентльменов не очень-то жалуют. Или, возможно, его одежда сделала его мишенью для грабителей.

— Возможно, — согласился Холмс. – Возможно.

Он вздохнул и, казалось, решил оставить эту тему раз и навсегда, но я не мог не заметить, что днём он был более немногословен, чем обычно, и просмотрел газеты ещё разок, перед тем как вернулся к стакану портвейна и любимой скрипке.
На следующий день, когда мы уже пообедали, и Холмс наконец-то снял халат и надел сюртук, завязав под воротником простой чёрный галстук, в дверь постучалась миссис Хадсон.

— Пришёл тот инспектор, — сообщила она нам. – По имени Бейнс. Мне пригласить его?

— Конечно. Благодарю, миссис Хадсон, — слегка хмурясь, ответил мой друг.

И вскоре мистер Бейнс появился на пороге гостиной.

— Я так рад, что вы дома, мистер Холмс. И доктор тоже, я погляжу. Ну, это только к лучшему.

— Садитесь же, — предложил ему Холмс.

— Благодарю вас, сэр. Благодарю. Мне нужно было немедленно поговорить с вами, и я искренне извиняюсь за своё внезапное вторжение.

Он уселся на диван — самоуверенный и напыщенный — и теперь смотрел на нас с нескрываемым любопытством. Меня вновь поразило то, насколько мне не нравился этот сельский следователь — ни тем, как он откинулся на наших диванных подушках, как человек, не упускающий возможности воспользоваться любыми жизненными благами; ни тем, как он глядел своими глазами-бусинками то на моего друга, то на меня.

— Умно сработано, — похвалил его Холмс. Он прислонился к камину и закурил сигарету. — Арестовать не того человека. Вы не склонны слепо следовать всем правилам общественной морали, которые так любят ваши коллеги. Но результат оправдал все средства.

Бейнс в ответ лишь посмотрел на Холмса, извлёк из кармана большую коробку нюхательного табака и достал щепотку. Я уже принял решение ничего не обсуждать с этим своеобразным человеком, но он продолжил молчать, и мы с Холмсом быстро обменялись удивлёнными взглядами.

— Морали, мистер Холмс? — улыбаясь, произнёс он в конце концов. — Морали, сэр? Да, я не могу с вами не согласиться. Никакой жесткой морали. Но вы, сэр, и ваш компаньон, без сомнения, очень опытны во многих областях, где о моральных нормах никто и не вспоминает.

Я потянулся за лежавшим на столе блокнотом - на случай, если речь зайдёт о нашем расследовании, но, услышав это странное заявление, с изумлением повернулся к Бейнсу. Подозревая, что надвигается нечто ужасное, я вновь взглянул на Холмса. Но он оставался совершенно спокоен и просто курил, окружённый сигаретным дымом.

— Да, так и есть, — сказал Холмс с лёгкой улыбкой. – Мы же расследуем преступления. Как и вы, осмелюсь вам напомнить.

— О, это не совсем то, что я имел в виду, — ответил Бейнс. — Я говорил об одной вашей… изюминке, об одной совершенно дикой и безнравственной особенности.

— Восхитительное слово — дикий, — ответил мой друг, и его губы тронула лёгкая улыбка, хотя глаза его не улыбались. — Прошу, объясните, что вы хотите всем этим сказать.

— Я имел в виду, что есть одна особенность у определённого сорта людей, к которому, кстати, принадлежит и мистер Скотт-Эклс.

Моё сердце бешено колотилось, но я сел на край дивана с твердым решением сохранять спокойствие. А вот Холмсу оставаться бесстрастным, казалось, не стоило никаких усилий.

— Интересное замечание, но, боюсь, я не понимаю, к чему вы клоните, — сказал он. – У мистера Скотт-Эклса есть лишь один порок и он заключается в непростительной глупости.

— О, отнюдь, мистер Холмс, — возразил Бейнс. — Этот человек просто погряз в пороке. Например, у него есть желания относительно людей одного с ним пола, которые трудно даже обсуждать в приличной компании.

— У Скотт-Эклса? Вот сейчас вы точно шутите, — со смехом воскликнул Холмс. – И это не самая удачная шутка, позволю себе заметить. Не обижайтесь, инспектор.

— Нет, что вы, это никакая не шутка. Видите ли, я позволил себе обыскать вашу комнату в гостинице, — снисходительно сообщил Бейнс, – пока вас там не было. В ней остались явные… следы.

Когда я понял, что Бейнсу все известно о нас, меня охватил ужас. Но затем меня поразило осознание того, что именно случилось со Скотт-Эклсом, и на смену страху пришло искреннее сочувствие.

Есть люди, которые точно предпочли бы не иметь дела с мужчинами моей ориентации. И я ничего не имею против такой позиции. А есть люди, которые от чего-то подобного приходят в ярость.

Мои инстинкты кричали мне, что передо мной монстр. Воплощение человеческих пороков. Он сидел и думал, что мы совершенно беспомощны перед ним. Я не знал, что он собирался делать, но одно мне было ясно: никогда раньше мы с Холмсом не оказывались в такой кошмарной ситуации.

Холмс затушил сигарету, достал карманные часы и посмотрел на них.

— Чего вы хотите? У вас есть пять минут, — тихо произнёс он, скрещивая руки.

— Я хочу того же, чего и вы, мистер Холмс, — демон улыбнулся. – Вот в чём прелесть, видите ли. Могу вас заверить, я не желаю ничего, что не совпадало бы и с вашими предпочтениями. Я просто хочу, чтобы вы и доктор — по отдельности, разумеется — уделили мне чуточку своего… времени.

— Нашего времени? — повторил Холмс. На его лице промелькнуло отвращение, но он быстро вернул свою маску невозмутимости. — Или что? — спросил он — как отрезал.

— Или я вас разоблачу перед лицом Королевы и перед всей страной, — с наслаждением сказал Бейнс.

К моему удивлению и ужасу Холмс спокойно стоял, продолжая курить; казалось, это предложение было ему неприятно, но он всё ещё готов был его рассматривать. Я же, напротив, представлял себе, как изобью этого жалкого человека, а потом лично спущу его с лестницы. Я уже открыл было рот, чтобы заговорить, но мой компаньон предостерегающе посмотрел на меня, и я сдержался.

— Что может быть проще? – продолжал Бейнс, всё ещё улыбаясь.

— Вы, конечно же, не хотите этого прямо здесь и сейчас?

— Нет, конечно же, нет, мистер Холмс, — он усмехнулся. – Но очень скоро.

Мой друг отошёл от камина и приблизился к инспектору.

— Тогда вы должны сказать нам, насколько… частыми будут эти встречи.

Бейнс задумался над одним из самых болезненных вопросов, заданных моим другом за все годы расследований.

— В вашем случае, не очень частыми, — ответил он, рассматривая чувственный рот Холмса и барабаня толстыми пальцем по собственной губе. – Пожалуйста, не подумайте, что я вами пренебрегаю, но не думаю, что нам понадобится больше получаса. А вот ваш друг, — в этот момент он посмотрел на меня, — мне гораздо больше по душе.

— Правда? — спросил Холмс, и в голосе его прозвучало непонятное мне облегчение.

— Давайте договоримся так: три-четыре часа наедине с ним, и я буду считать инцидент исчерпанным, — заключил Бейнс.

Я сталкивался со многими опасностями за свою жизнь. Сегодняшний же день начался крайне тревожно и прямо на моих глазах превращался в настоящий кошмар.

Я посмотрел на Холмса, надеясь, что во взгляде моём читается искренний протест, но сам он не взглянул на меня и лишь медленно кивнул.

— Вы точно не хотите, чтобы я взял основное бремя на себя? – спросил он. – Я ведь считаюсь экспертом… в некоторых областях.

— Нет, мистер Холмс, благодарю вас. Мы остановимся на изначальном решении, или вы оба окажетесь в довольно-таки непростой ситуации. Так что вы скажете?

— Не вижу особого выбора.

Бейнс радостно хлопнул в ладоши.

— Совсем никакого выбора, мистер Холмс! Никакого...

— Если я обнаружу, что вы причинили ему боль… — предостерёг Холмс.

— О, мистер Холмс, каково вы обо мне мнения? Думаете, я какой-то монстр? С ним всё будет хорошо, — закончил он, и при виде его отвратительной улыбки у меня сердце в пятки ушло.

Мне хотелось прямо сейчас избить его до потери сознания. Как я мог состоять с Холмсом в отношениях и жить счастливо, если этот монстр так легко мог разрушить жизнь единственного человека, который значил для меня больше, чем весь Лондон, и небеса, и преисподняя вместе взятые? Три или четыре часа. Сколько времени терпел Скотт-Эклс? Его вначале связали? Это было невыносимо, я об этом знал. И чувствовал, как меня переполняет ненависть.

— Дайте мне адрес, где это всё будет происходить, — попросил мой друг.

— О, нет ничего проще, сэр. Олд Лорел-стрит, 661 – это частное заведение, где меня хорошо знают.

— Мне оно тоже известно, — произнёс Холмс. – Я так понимаю, вы часто бываете в городе, раз заявляете, что этот притон вам знаком?

— Я нахожу, что у жизни в городе есть свои преимущества, мистер Холмс. Я буду здесь, как обычно, до пятницы. Когда прибудете завтра вечером, спросите мистера Гудвина. Скажите, что у вас встреча с неким мистером Старром. Когда следующим вечером приедет ваш друг, — добавил он, отвратительно улыбаясь мне. – Он может спросить того же господина.

— Запишите это, Уотсон. И адрес.

— Холмс…

— Делайте, как я сказал вам! – огрызнулся он и выкинул сигарету в камин.

Я всё записал недрогнувшей рукой.

— Мистер Бейнс, — сказал Холмс, — вы были очень честны с нами. Пожалуйста, позвольте мне теперь то же самое по отношению к вам.

— Пожалуйста, мистер Холмс, — наш враг усмехнулся.

— В таком случае, инспектор Бейнс, я благодарю вас за информацию, которую вы мне предоставили. И хорошо, что вы сделали различие между доктором Уотсоном и мной. Раз вы сделали различие между нами, я сделаю то же самое для вас.

Мы оба с удивлением уставились на Холмса, чей голос звучал все громче.

— Если вы когда-нибудь вновь сделаете мне подобное предложение, или же я услышу о том, что вы сделали такое предложение кому-нибудь ещё, вы внезапно обнаружите, что совершили множество преступлений. И этому, могу вас заверить, будут неопровержимые доказательства. Присяжные признают вас виновным, и двадцать лет вы проведёте в колонии строгого режима в Австралии.

Подонок открыл рот, собираясь что-то возразить, но Холмс поднял руку, заставляя его замолкнуть, и голос его почти дрожал от гнева.

— Если же вы попытаетесь вновь обратиться к доктору Уотсону с такими предложениями, то обнаружите, что замешаны в расследовании совершенно другого рода. Я позабочусь о том, сэр, — клянусь вам, я так и сделаю — что перед вашей смертью ваше тело будет изуродовано до неузнаваемости, а после вашей смерти оно будет разбросано по всем концам света в виде столь крошечных ошмётков, что даже крысы Лондона побрезгуют закусить вами. Вы меня понимаете?

Наш гость поднялся с дивана, дрожа от злости.

— У вас нет права блефовать, мистер Холмс! — закричал он.

— Вы думаете, это блеф? – холодно произнёс Холмс. – Рискнёте проверить?

— Что вы о себе возомнили? Это безумие! Ваша карьера, ваша работа… я сотру вас в порошок! — завопил инспектор, и посеревший лоб его покрылся испариной.

— Попробуйте, — предложил мой любимый друг, и голос его звенел от ярости. – У меня не будет более удачного повода привести в исполнение свою последнюю угрозу.

— Вы… Вы грязные мужеложцы — все трусы, — усмехнулся Бейнс. – Одно моё слово — и жизнь каждого из вас будет разрушена. Вы готовы пойти на это?

— Вы так спрашиваете, словно ваше предложение все ещё подлежит какому-то обсуждению. Как грязный мужеложец, хочу поинтересоваться у другого грязного мужеложца: услышав, что я собираюсь порвать вас на куски, вы всё ещё готовы завтра ночью оказаться рядом со мной в довольно... уязвимом положении? — едко спросил у него Холмс.

Бейнс распахнул дверь и уставился на нас обоих.

— Последнее слово останется за мной, мистер Холмс, — сказал он тихо, и в голосе его было больше ненависти, чем я когда-либо слышал за свою жизнь. – С вашей стороны было ошибкой угрожать мне.

— Я не угрожал вам. Я принёс клятву. И, Бог мне свидетель, я её исполню, — произнёс мой друг.

Бейнс с ненавистью захлопнул за собой дверь, и мы вновь остались в гостиной одни. На несколько секунд воцарилась мёртвая тишина.

— Браво! – воскликнул я в конце концов.

— Держите в кармане пистолет, — бесстрастно произнёс Холмс.

Я сделал два неуверенных шага к нему.

— Мой дорогой друг, я…

— Не прикасайтесь ко мне, — приказал он. Я остановился. Затем он схватил первое, что попалось под руку, – а это оказалась кочерга — в ярости согнул, практически переломив пополам, и затем с отвращением швырнул к камину.

— Я сожалею, — вновь начал он, закрывая лицо руками. Я с грустью заметил, как он измучен. Не сомневаюсь, что сам выглядел не лучше. — Это всё моя вина. Я хочу сказать, прошу вас, когда вы будете покидать квартиру, ради всего святого, держите в кармане пистолет.

— Холмс, — произнёс я мягко, перед глазами у меня всё плыло, но я изо всех сил старался не дать ему понять, в каком был состоянии. — Могу я…

— Простите меня. Конечно, — сказал он, и я тут же заключил его в объятия.

Некоторое время мы просто так и стояли. Но, в конце концов, я больше не смог сдерживаться.

— Никогда в жизни вы не разыгрывали более потрясающего спектакля.

— Вы беспокоились, — заметил он со слабой улыбкой.

— Конечно же, я беспокоился.

— Конечно же... — он горько усмехнулся. — О господи, — пробормотал он себе под нос и затем опустился на пол рядом с камином, у которого валялась согнутая кочерга. Я и сам не мог придумать ничего лучше и присоединился к нему мгновение спустя; мы вдвоём уселись на ковёр, пытаясь до конца осознать всё, что только что произошло.

— Это, возможно, был самый отвратительный разговор за всю мою жизнь, — сказал он. Краска постепенно возвращалась на его лицо, но лишь потому, что мгновение назад он голыми руками согнул пополам кочергу.

— Мне-то уж точно не вспомнить ничего более мерзостного.

— Давайте и пытаться не будем.

— Мой дорогой друг, я искренне восхищаюсь каждым сказанным вами словом, но вы действительно думаете, что способны избить человека до смерти и раскромсать его на куски?

— Я надеюсь, что мне никогда не придётся это выяснить, — язвительно ответил он. – Но не могу же я просто стоять и слушать, как этот подонок решает, когда над вами будет совершено насилие.

— Нет, не можете, — сказал я, сильно краснея. Не из-за его слов, а из-за слов Бейнса, которые уж слишком хорошо мне запомнились.

Несколько мгновений мы сидели в тишине.

— Спасибо, что доверяете мне, — сказал он в конце концов, и в голосе его звучала такая искренняя благодарность, что у меня просто перехватило дыхание.

— Холмс, вы же не думали… после того, что случилось в Корнуолле… Что я вам не…

— Нет, осознанно — нет. Но то, как человек собирается себя вести в определённой ситуации, и то, как он поступает — это две разные вещи.

— Я доверил бы вам свою жизнь, — пылко произнёс я.

— Да, я знаю, — сказал он, его голос дрогнул, и тогда я вдруг вновь осознал, как много для него значило то, что я всегда следую за ним.

— Тогда вы знаете, что влияние «Корня Дьяволовой ноги» никогда не ослабнет.

Он попытался вновь надеть ту маску абсолютной беззаботности, которую многие принимали за чистую монету.

— И вы ставите меня в неловкое положение, околачиваясь рядом с типом, который не учится на самых худших своих ошибках. Я же поставил под угрозу вашу жизнь, и у вас уже должно быть достаточно оснований, чтобы понять: доверить свою жизнь мне – это плохая идея. Если бы вы обладали хоть каплей здравого…

— Тогда я был бы женат и занимался бы медицинской практикой.

Когда я сказал это, он искренне рассмеялся тем смехом, который я не слышал, наверное, уже несколько недель, и я был так благодарен ему за это, что чувствовал — люби я его еще немного сильнее, и моё сердце бы просто разорвалось.

— Я был удивлён, что он заинтересовался мной больше, чем вами, — признался я.

Холмс покачал головой.

— Мне очень далеко до вас, мой дорогой, — усмехнулся он.

— Что вы хотите этим сказать?

— Если бы ваши усы не были всё время столь аккуратно подстрижены, я бы подумал, что вы никогда в жизни не видели себя в зеркало, — последовал раздражённый ответ.

— Достаточно уже… Хотя я даже рад тому, что всё сложилось именно так. Я не смог бы вынести разговор, в котором речь шла о торговле вашим телом ради нашей свободы; я бы просто размозжил его голову кочергой, которую вы, впрочем, окончательно сломали.

— Очень мило с вашей стороны. Но я ничего другого и не ожидал от героя войны, — улыбнулся он. – Моё достоинство не могло оказаться в более надёжных руках.

— Вы надо мной насмехаетесь? — предположил я.

— Ни в коем случае, уверяю вас, — сказал он. – С того самого момента, как я увидел вас, я знал, что вы герой войны. Предположу, что первая сказанная мной фраза, обращённая к вам, содержала в себе что-то такое. Да, если задуматься, так и было.

— В любом случае, я всегда к вашим услугам.

— Благодарю вас. Ваши услуги я не променял бы ни на что на свете, — мягко произнёс он. — И я могу починить кочергу, если хотите. Я к ней уже очень привык.

Когда мы уже практически оправились, меня поразила ужасная мысль.

— Мой дорогой Холмс…

Он вновь озабоченно посмотрел на меня.

— Вы всё ещё обеспокоены.

— Я всё ещё ужасно, чрезвычайно обеспокоен. Я могу смело смотреть в лицо опасности, но моё беспокойство от этого никуда не денется. Холмс, — выдохнул я, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота, — что произошло со Скотт-Эклсом?

Он медленно вдохнул, выдохнул и взял меня за руку.

— Я этого точно не знаю, мой дорогой друг, но...

— Вы полагаете…

— Да.

— Значит, у нас есть ответ.

Холмс выглядел очень плохо; впрочем, я чувствовал себя не лучше.

— Над ним надругались. И нет, мы ничем не можем ему помочь. Но, погодите минутку... позвольте, почему, чёрт побери, я веду себя, как дурак, когда мог бы положить конец всему этому?

Он вскочил на ноги, прошёл к столу, достал телеграммную форму и взял мой блокнот, чтобы свериться с деталями.

— Вы не можете просто совершить облаву на это заведение, — произнёс я, поднимаясь на ноги. – Подумайте о безобидных…

— Вы ведь доверяли мне лишь пять минут назад, — проворчал он, заполняя телеграмму. Закончив, он вручил её мне.

— Прочтите.

— Среди вас есть инспектор полиции, — процитировал я. – Он называет себя «Старр». Проследите за ним, если нуждаетесь в доказательствах. Если вам дорога ваша свобода, не пускайте его в ваше заведение. Доброжелатель.

— Ну, да, — заключил я. — Это должно сработать.

Холмс уже занялся составлением ещё одной записки.

— А это…

— Моему брату. Посмотрим, что он может сделать с этим монстром в обличье инспектора.

— О, но вы же не должны… — я с любопытством посмотрел не него. – Я хочу сказать, Холмс, ваш брат… он знает о нас?

— Я говорил вам, что он намного талантливее меня, — уклончиво ответил Холмс, по всей видимости, начиная приходить в себя.

— Это не ответ.

— Ну, а к каким выводам пришёл бы я, если бы наблюдал, как мой брат день за днём проводит в компании одного и того же мужчины в течение многих лет?

— Вполне возможно, вы бы сделали вывод, что у вашего брата продолжительный роман с этим мужчиной, — предположил я.

— Нет, — произнёс он. – Я бы решил, что он собирается посвятить этому мужчине всю свою жизнь, с большей вероятностью, чем девяносто процентов супругов в Лондоне, заключивших брак.

На мои глаза набежали слёзы, но прежде, чем я смог заговорить, Холмс посмотрел на меня и твёрдо, но нежно сказал:

— Тише.

— Холмс…

— Ни слова больше. Вот телеграммы. Я собираюсь отлучиться, а вы останетесь здесь, так что, пожалуйста, отдайте их Билли, как только он придёт.

— Почему я должен оставаться здесь? – поинтересовался я.

— Потому что я могу загримироваться в одной из комнат и…

— Вы не будете преследовать Бейнса без меня! – воскликнул я.

— О, и не мечтаю, — ответил он, казалось, полностью придя в себя и вернувшись к обычному своему высокомерию. – Но я собираюсь замаскироваться и проникнуть в публичный дом без вас. В конце концов, я же знаю кодовое слово. Видимо, чтобы меня приняли, мне нужно просто спросить мистера Гудвина.

Я гневно воззрился на него, поражённый тем, сколь быстро он может сделать так, что я перестаю беспокоиться о нём и начинаю буквально его ненавидеть.

— Множество раз вы вовлекали меня в расследование таких дел, где нужно было пройти через огонь, воду и медные трубы. И вы серьёзно только что стояли вот здесь и говорили мне, что очередное ваше дело ведёт вас в клуб, полный мужчин, которые, без сомнения, падут к вашим ногам, а я при этом должен остаться дома?

— Вы ведь подождёте меня здесь, правда? – улыбнулся он. Это была улыбка кота, который в курсе, что его почитают, как священное животное.

— Да, чёрт побери.

— Уотсон, — жёстко произнёс Холмс. Он подошёл ко мне, потом внезапно обошёл меня со спины и заключил в объятия. Я чувствовал, как его изящная рука змеёй скользит по моей талии; другой он схватил меня за запястье. Затем очень медленно он поднёс мои пальцы к губам. – Я собираюсь наведаться в логово разврата в качестве совершенно постороннего человека, чужака, который просто интересуется своим старым знакомым. Я буду задавать множество надоедливых вопросов множеству неразговорчивых типов. Без сомнения, я буду флиртовать с ними, и партнёр во всём этом предприятии более чем нежелателен. Они должны думать, что я один. Некоторые из них ничего не будут из себя представлять, безусловно; но некоторые будут крайне привлекательны, и кто-то, возможно, обратит внимание на мою скромную персону. Глаза останутся опущены, голоса — приглушены. Но, добывая нужную информацию в окружении развратных мужчин, готовых буквально на всё, я буду думать обо всех тех способах мести, которые вы пустите в ход, когда я вернусь домой.

Он произносил это всё безэмоционально и несколько раз прервался, чтобы поцеловать меня, а в какой-то момент укусил меня за шею. Закончив говорить, он вытянул руку, которой всё ещё держал мою, будто собираясь закружить меня в вальсе, и отступил назад, словно ставя точку.

Я танцевал с самым известным консультирующим детективом дважды за всю свою жизнь: в первый раз, когда я усомнился в одном существовавшем в обществе убеждении о том, что не существует такого мужчины, который мог бы двигаться грациознее женщины. Во второй раз — он танцевал со мной и получил за это два месяца молчания по поводу того, что временами он впадает в полную апатию. Танцует он, как и фехтует – совершенно без усилий.

И из-за всего этого мне было ещё труднее злиться на него.

— В следующий раз я буду проникать в публичный дом, а вы останетесь дома, — объявил я.

— Мы, безусловно, можем обсудить такую возможность, — улыбнулся он, а затем направился к двери, шаря по карманам в поисках ключей. – Если куда-то пойдёте, возьмите пистолет с собой и возвращайтесь к полуночи. Я к этому времени уже точно буду здесь.

— Вы отдаёте себе отчёт в том, что, представляя себе вас в подобном месте, я прихожу в…

— В ярость? Возбуждение? Об этом я в курсе. Я на это и рассчитываю, — заявил он самодовольно, и в следующий миг этот невыносимый мерзавец, за последние пять минут успевший объявить нас помолвленными и сообщить о своём намерении соблазнить множество незнакомцев ради того, чтобы добыть информацию, закрыл за собой дверь.


Этой же ночью Холмс очень подробно отчитался передо мной — у него просто не было другого выбора. Я очень ясно дал ему это понять. Он устало вошёл в гостиную, благоухая ароматом французского одеколона, и позволил мне безжалостно себя допрашивать.

Бейнс, безусловно, был очень известен в этом заведении, и мой друг подозревал, что для удовлетворения его извращённых желаний ему постоянно нужны были новые жертвы, так как он, как оказалось, никогда не показывался там в компании одного и того же человека дважды. Я был удовлетворён тем, что Холмс не пытался ускользнуть от ответов на мои вопросы о том, что он выяснил на Олд Лорел-стрит, и поэтому я не имел права удивляться тому, как упорно он отказывался рассказать мне, что собирался делать с новой информацией. Поэтому Бейнс ничуть не перестал меня беспокоить.

Что же касается тех методов, которые Холмс пускал в ход, чтобы собрать информацию… Он очень хотел посвятить меня в мельчайшие подробности. В итоге я разрешил ему потешить себя историей, в которой за один лишь час он успел побывать объектом интереса бесчисленного множества мужчин, и Холмс отпустил ядовитое замечание по поводу того, что, если уж меня это так злит, я мог бы что-то предпринять. К этому моменту я был уже настолько зол и чувствовал такую смесь возбуждения и желания обладать им, что затащил его в постель намного более властно, чем когда-либо. Такое развитие событий — и я слишком ясно это понимал — полностью входило в его планы, но Шерлок Холмс столь редко желал, чтобы над ним кто-то доминировал, что следовало просто ухватиться за такую возможность.

На следующее утро я встал, принял ванну и оделся даже раньше, чем он проснулся. Некоторое время я мерил шагами комнату, пытаясь понять, принесёт ли то, что я собирался сделать, больше вреда или пользы. Я не мог ничего решить около получаса, но, в конце концов, выкинул окурок сигареты в камин и рассудил, что действовать в любом случае лучше, чем сидеть, сложа руки.

— Я ухожу, — крикнул я своему другу из гостиной. – Увидимся вечером.

— Возьмите с собой пистолет, — донёсся до меня его ответ.

Моя ладонь уже была на дверной ручке, но я всё же развернулся, подошёл к столу и достал пистолет из ящика. Я не думал, что он мне понадобится, но он дважды мог бы сослужить мне хорошую службу: если Холмс был прав, это могло спасти мне жизнь, а если Холмс ошибался, он хотя бы не сойдёт с ума от волнения к моменту моего возвращения.

Сидя в двухколёсном экипаже, я слушал стук лошадиных копыт, раздававшийся среди туманных улиц.

Я не рассчитывал на тёплый приём; возможно, там, куда я направлялся, меня вообще не захотят видеть. И сейчас мне оставалось лишь праздно размышлять, какого дьявола я забыл на тихой, усаженной тополями улочке в Ли. И, что более важно, почему я чувствовал, что поступил неправильно, не рассказав Холмсу о своих планах. Наконец я взял себя в руки и напомнил себе о том, что сам Холмс посвящал меня в свои планы в двух-трех случаях из десяти - и неохотно вышел из кэба.

Я постучался в деревянную дверь, пытаясь не обращать внимания на волнение, поселившееся в моей груди. В конце концов, возможно, меня и на порог не пустят – и это был наиболее вероятный исход событий. Но ради собственного спокойствия я должен был хотя бы попытаться; я представился открывшей дверь пожилой экономке, которая любезно попросила меня подождать в холле. Прошло несколько коротких мгновений, прежде чем хозяин дома прошёл в фойе. На лице его отражался страх. Экономка не вернулась, и я предположил, что он отправил её в самую отдалённую часть дома.

— Что вам нужно? – спросил он безо всякого предисловия, нервно облизывая губы. – Дело закрыто. Я уже дал показания. Вы не можете хотеть от меня чего-то большего, и я без колебаний заявляю вам, что не желаю иметь со всем этим ничего общего... Вы один? – вдруг добавил он, и паника промелькнула в его взгляде.

— Холмса со мной нет, — мягко сказал я. – Как и… в общем, я совсем один. Мистер Эклс, я пришёл, потому что предположил, что вы нуждаетесь в услугах врача.

Он молчал некоторое время, пытаясь успокоиться.

— Вы ошибаетесь, сэр, м-мне не нужен врач.

— Понимаю, — сказал я ему. Я вновь посмотрел на него, и у меня сжалось сердце. Он выглядел так, словно много дней не брился и почти столько же времени ничего не ел. Держался он очень неуклюже, как будто его мучила боль в каждом члене, а уж выражение его глаз должно было до смерти напугать его домработницу, когда он в первый раз явился домой в таком виде.

— Мистер Эклс, я должен вам кое в чём признаться. Я допустил, что вы, возможно, захотите побеседовать со мной в свете последних событий.

— Каких событий? – с тревогой спросил он.

— Мистер Эклс, — повторил я. Этим приёмом пользуется Холмс. Он часто называет своих клиентов по имени, но голос его обладает намного более чарующими, мягкими и изысканными интонациями, чем мой.

— Мне кажется, вы стали жертвой одного ужасного человека, и природа его злодеяния не даёт вам возможности обратиться к доктору. Я здесь, потому что я врач. И ещё я здесь, — произнёс я, изо всех сил стараясь придать своему голосу успокаивающие интонации, как это обычно делает Холмс, — потому что, насколько мне известно, я такой же, как и вы.

Некоторое время бедняга просто смотрел на меня; боль и страх одновременно отражались на его лице.

— Что вы хотите этим сказать? — прошептал он в конце концов.

— Я хочу сказать, что я здесь, чтобы выслушать вас. Выслушать и осмотреть ваши раны, если вы мне позволите. Я надеюсь, что вы позволите мне, сэр, — добавил я, более не пытаясь подражать манере Холмса; в моём голосе звучало эхо тех чувств, которые я больше не в силах был сдерживать. – Я очень на это надеюсь.

Шарм моего любовника оказывал буквально гипнотическое воздействие на людей. Я же был неважным актёром, и не сомневаюсь в том, что сыграл я плохо. Во время наших испытаний я всегда мечтал обладать хотя бы частью спокойствия Холмса, и завидовал его абсолютной уверенности в том, что, в конце концов, он всё сделает правильно. Не важно, как сильно я пытался произвести подобное впечатление на Скотт-Эклса, без сомнения, результат был лишь бледной тенью того облегчения, которое приходило к человеку после простого разговора с Холмсом. Но Скотт-Эклс видел душевное страдание, отразившееся на моём лице. Поэтому он схватил меня за руку и сжал её так, словно только она одна и осталась единственной его опорой во всём мире.



Когда вечером я вернулся домой, Холмс лежал на диване, держа в руке какую-то книгу, а у его локтя стоял стакан со спиртным.

Он поднял взгляд, когда я открыл дверь.

— Где вы были? – с любопытством спросил он.

А затем резко сел, когда я вошёл в комнату, и он увидел выражение моего лица.

— Этот дьявол в обличье инспектора не…

— Нет, нет, — сказал я устало. – Я не видел Бейнса, если вы об этом.

— Хорошо, — произнёс он. – Тогда моя преступная карьера пока ограничится проникновением в чужие дома, а убийство я отложу на потом.

Я ничего не ответил, повесил пальто на спинку кресла и повел плечом: оно принялось изводить меня сильнее, чем обычно, и боль, казалось, отдавалась в каждой мышце моего тела.

— Мой дорогой, идите сюда, садитесь на диван и, будьте умницей, расскажите мне, что же так испортило вам настроение.

— Ну, вот и он, — вздохнул я. Когда я сел рядом с ним и прислонил голову к его плечу, он протянул мне свой стакан, и я моментально осушил его.

— О чём вы?

— О вашем тоне. Который вы пускаете в ход, когда ваши клиенты напуганы, женщины в истерике, а я не в настроении. Я попытался было позаимствовать у вас эти интонации нынче утром, но у меня не особо хорошо получилось. Знаете, иногда я очень завидую этой вашей способности. Она была бы крайне полезна доктору.

— Ну, мы должны быть благодарны друг другу за те качества, которыми каждый из нас обладает, — философски произнёс он и обнял меня за плечи, а я положил голову ему на грудь, начиная потихоньку приходить в себя.

— И с кем же вы сегодня общались?

— Со Скотт-Эклсом, — хрипло произнёс я. На несколько секунд воцарилась тишина, лишь слышно было, как потрескивал огонь в камине.

— Понимаю, — сказал он наконец. – Мой бедный доктор.

— Вы меня не одобряете, — произнёс я. Мне хотелось, чтобы мои слова прозвучали холодно, но вместо этого я услышал, что мой голос почти дрожал. – Вы сказали, что мы ничего не можем для него сделать, и я подумал, возможно, я мог бы… Но ведь для вас это дело уже закрыто. Мне следовало догадаться, что вы меня не одобрите.

— Конечно же, я вас одобряю, — сказал он уязвлённо.

— Простите, — тихо произнёс я. – Это было нечестно с моей стороны. Я не злюсь на вас. Но я всё равно очень-очень зол, Холмс.

Он прижал мою голову к своему плечу.

— И как ваш пациент?

— Не очень хорошо,— выдохнул я. Это было всё, что я мог произнести.

— Да уж, — мягко ответил Холмс. Я вновь слышал его чарующий голос, и мне казалось, что он обволакивает меня. – Я не удивлён. По-другому и быть не могло. Он позволил вам осмотреть себя?

—Да. И травмы у него… просто дикие, – горько усмехнулся я.

— Мне всегда казалось, что от дикого до ужасного – один шаг.

— Вы были правы. Я сделал для него всё, что мог. И оставил ему свои рекомендации.

— Это второй бесценный поступок, совершённый вами сегодня, — промурлыкал он мне в ухо.

— Не так уж и высока его ценность. Я ведь почти ничем не смог ему помочь, — запротестовал я, чувствуя непереносимую злость на весь окружающий мир. – Дорогой Холмс, этот человек не может даже обратиться к врачу или в полицию. И нет возможности предъявить обвинение его обидчику! — я заставил себя замолчать, но не знал, как успокоить бешено колотящееся сердце. – Господи, да если это второй бесценный поступок, который я совершил, каков же, черт побери, первый?

— Вы дали Скотт-Эклсу понять, что он не одинок.

Я глубоко вздохнул, ещё сильнее прижимаясь к плечу Холмса и вдыхая запах табака и лёгкий аромат мыла.

— Вам известно, — мягко спросил мой друг, — как много это для него значит?

— В какой-то мере — да, — вздохнул я. – Но оценить этого до конца я не могу.

— Потрясающе, — сказал он.

— Что — потрясающе?

— То, что иногда мне кажется, что я не мог бы восхищаться вами больше, чем сейчас. А потом вы берёте — и совершаете нечто подобное.

— Вы мной восхищаетесь? — спросил я недоверчиво. Сам я всегда восхищался Шерлоком Холмсом, но для меня стало почти шоком, что это чувство может быть взаимным. Я никогда не сомневался в том, что он любит меня, но восхищение – это уже нечто совершенно другое.

— Да, я восхищаюсь вами. Я всегда вами восхищался. — Глядя на него, я понял, что его забавляет моё изумление. – Вы разве ещё не осознали этого?

— Нет. Ведь у меня никогда не было нужды писать небылицы, в которых я был бы героем. Или где вы бы сопровождали меня, пока я шёл по следу преступника, — сказал я. – Но, могу вас заверить, это более, чем взаимное чувство.

— В таком случае, рассказать вам, чем я занимался в клубе? – спросил он.

— Ну, разумеется.

— Как я уже говорил вам раньше, в частном клубе на Олд Лорел я встретил несколько человек, которые поделились со мной своими подозрениями в том, что Бейнс – очень зловещая фигура. То, что он никогда не проводил там время с одним и тем же человеком дважды, никого не удивляло, но я не сомневаюсь, что страх и отчаяние его жертв были более заметны, чем Бейнсу бы хотелось. В любом случае, один парень рассказал мне, что однажды жертвой инспектора стал молодой человек, чья одежда и чьи манеры говорили о том, что он принадлежал к более высокому классу, чем те люди, с которыми Бейнс обычно имел дело. Конечно, для аристократа держать подобные пороки в тайне – ещё важнее, чем для таких, как мы с вами.

— Мне не кажется, что вы обладаете пороками, — заметил я, а затем взял его руку и поцеловал кончики пальцев. – Но продолжайте же.

— Да, назовём это привычками. Предпочтениями. Я прошу прощения. Ну, если говорить по существу, я выяснил личность бедного парня. Это оказалось крайне легко после того, как мой информатор предоставил мне ещё несколько фактов, и я немного покопался в архивах. На самом деле, я мог бы выйти на него через Бейнса, если бы захотел, так как особняк, в котором он живёт, входит в список самых роскошных домов той области, где мы расследовали случай в Сиреневой Сторожке. Он родом из очень известного семейства; его родню повергли в ужас новости о том, что, на него напала банда уличных головорезов, и ему с трудом удалось сохранить свою жизнь. По крайней мере, так им сказали.

— Вы, конечно же, не стали развеивать их заблуждения?

— Разумеется, нет. Но Бейнс совершил непростительную ошибку, мой дорогой друг. Он участвовал в расследовании дела о нападении на этого бедного парня. И буквально провалил его. Тем не менее, лорд Хэррингби только что был проинформирован, что к расследованию дела, касавшегося нападения на его сына, подошли очень непрофессионально и безответственно, и доказать это крайне просто, поскольку это чистая правда. Поэтому я чрезмерно счастлив объявить, что Бейнс, по всей вероятности, скоро станет бывшим инспектором. Это вопрос нескольких дней. Тогда он не сможет пользоваться властью, которую даёт ему работа в Скотланд Ярде.

— Потрясающе! — закричал я. Услышав эти радостные новости, я вскочил на ноги и так и стоял, разглядывая худощавую фигуру Холмса и его совершенные черты.

— Сделать это было довольно просто, учитывая один…

— Конечно же, это было непросто. Вы потрясающий. Я с трудом могу поверить, что вы столь быстро провернули нечто подобное.

Ничто не радует моего друга сильнее искренней похвалы. Когда его клиент начинает нахваливать его чудесные способности, он, не задумываясь, улыбается и кивает головой, выражая благодарность, хотя глаза его остаются холодны и безучастны. Когда знакомый из полиции восхищается им, его щёки заливает лёгкий румянец и, честное слово, он выглядит так, словно ему только что вручили награду в четыре тысячи фунтов. Что же касается того, как он выглядит, когда его хвалю я, я не променял бы его искреннюю радость ни на что на свете.

— Мне это ничего не стоило. Всего лишь небольшая хитрость.

— Это было восхитительно! – ликовал я. – С трудом могу в это поверить. Вы ничего не знали о других злодеяниях этого человека, помимо того, что случилось со Скотт-Эклсом, и всего лишь за два дня нашли очень действенный способ разрушить его карьеру.

— Он догадается обо всём, уж слишком здесь явное совпадение, — сказал Холмс, криво усмехаясь.

— Вы знаете, мой дорогой друг, с вами очень опасно связываться.

Он рассмеялся.

— Да, есть люди, запугивать которых намного безопаснее, это правда. Но очень печально, что я первый, кто смог дать ему отпор. Своих предыдущих жертв он выбирал гораздо аккуратнее. Но, клянусь вам, я буду преследовать этого подонка, пока не поставлю его на место. Больше он уже никому не причинит вреда.

— У меня вопрос.

— Задавайте же.

— Этот ваш информатор... Это он повинен в том, в каком виде были ваши волосы вчера вечером?

— Да, именно он. Но вы же видите, какую пользу удалось извлечь из предоставленной им информации, — заметил он в свою защиту.

— Цель оправдывает средства? — спросил я у него. – Ваши представления о морали совершенно не меняются.

— Нет, — довольно сказал он. – Они становятся всё хуже.

— О, простите меня, — воскликнул я. – Сегодня утром меня заботило столько разных вещей, что я забыл спросить у вас, как вы спали. Не мог не обратить внимания: когда я уходил, вы были ещё в кровати.

— Жаль, что вам вообще приходится заострять внимание на таких вещах, — задумчиво ответил он, – но спал я очень хорошо.

— Никаких кошмаров? – с надеждой спросил я.

— Ни одного. Но я ещё раз подчеркну: на всё нужно время. Лекарство, кажется, действует. Возможно, симптомы будут периодически проявляться, но, по крайней мере, я уже не буду испытывать ужаса, ложась спать.

Я вздохнул с облегчением и провёл рукой по его голени.

— Они никогда не вернутся, Холмс. Слава Богу. Вы изгнали их. Как и Бейнса.

— Вы невообразимый идиот, — раздражённо заключил он.

— Вы сделали это, — повторил я, улыбаясь. – И сделали это сами.

— Для человека с медицинским образованием вы иногда рассуждаете безумнее Мартовского зайца, — объявил он.

Но это был тот единственный раз в моей жизни, когда я знал что-то лучше Холмса. Нет ничего страшнее сомнений в себе самом, а когда к этим сомнениям присоединяются кошмарные галлюцинации, это может просто уничтожить человеческий разум. Я доверился ему. Я доверился ему, он увидел это и вновь стал самим собой.

Моего друга ещё иногда посещали ночные кошмары после того, как он выдворил бывшего инспектора Бейнса из нашей квартиры, но ни один из них не заставил его усомниться в себе; теперь он уже не задавался мучительным вопросом, может ли защитить наш маленький мирок. Потому что защищать его – это роль, которая уже стала столь неотъемлемой его частью, что без неё его собственный мир сокращался до размера диких ночных кошмаров.

— О, — небрежно заметил он. – Я хотел рассказать вам, как провёл день. Я переставил кое-что из мебели.

— Правда? – лениво ответил я, но затем любопытство одержало надо мной верх. – И что именно?

— Ммм. Книжный шкаф.

— Почему его?

— Я поменял его местами со столом.

— Серьёзно? Теперь стол не видно в окно?

— Нет, — ответил он, делая вид, что больше всего на свете его интересует его тонкая книжица. Я дал ему возможность прочесть пару страниц, перед тем, как вновь заговорил:

— У меня есть верёвка в ящике наверху.

— На вашем месте я принёс бы её, — спокойно сказал он. – И вновь наполнил бы стакан, который вы осушили, когда вернулись.

Я не тот человек, который будет исполнять распоряжения другого, не прикинув, какую пользу из этого можно извлечь, и уж тем более я не простофиля, который будет слепо делать всё, что только ему не предложат. И, тем не менее, есть один человек, чьи представления о морали не выдерживают никакой критики, но я всегда с готовностью выполняю все его просьбы и приказы. Так что я довольно быстро сделал то, о чём он попросил. И, боюсь, я всегда буду так поступать; и, несмотря на то, насколько с ним непросто, я всегда буду рядом. Я не тешу себя надеждой, что мой друг никогда не допустит какой-нибудь непоправимой ошибки; не мечтаю, что мы никогда не столкнёмся со слишком опасным противником. Однажды мы уедем в деревню и «присоединимся к большинству», как иронично говорит мой друг. Но до того момента я всегда буду рядом с ним. Это моя величайшая радость и привилегия.

@темы: фанфик, слэш, перевод, Шерлок Холмс, Кэти Форсайт

21:02 

Человек сомнительной морали часть 1

Искала я тут перевод фанфика Кэти Форсайт "Человек сомнительной морали". Ведь был же на одном из фестов. У меня он был в напечатанном виде я как человек из другого века стараюсь, то, что нравится иметь на бумаге.
Так вот, я все перевернула - и на архиве искала, и в сообществе 221б и даже на "Сказках" - не нашла . Ссылки ведут в никуда.
Но, как сказал Атос, "вот и говорите потом, что упорство не добродетель" . Нашла у себя на нечищенной почте, похвалила - прямо по теории Холмса-Ливанова - если б я убиралась, как надо, ничего бы такого не нашла))
И пользуясь случаем хочу выложить тут у себя свою находку. Выкладываю просто, чтоб было.

Фанфик большой и целиком не помещается в один пост, поэтому я произвольно поделила его пополам

Человек сомнительной морали

Перевод Koudai и Sige_vic

Тем дождливым мартовским утром я проснулся с лёгкой головной болью; полночи я провёл в компании Шерлока Холмса, красного вина, бренди и бесчисленного количества сигар и вот сейчас с удивлением обнаружил, что нахожусь в кровати один. Это было очень загадочно. Мой компаньон часто принимал ранних посетителей, взволнованных, примчавшихся на первом же поезде, стремящихся найти решение своих сложных проблем, — но чей-то приезд точно разбудил бы меня. К тому же, я проснулся потому, что в окно светило солнце: на часах на прикроватном столике было около семи — в такое время Шерлок Холмс бодрствует крайне редко.

Когда и через пять минут он не объявился, я неохотно набросил на себя халат и ещё кое-что из одежды и отправился на его поиски в погружённую во мрак гостиную.

Он дремал, сидя на диване; тёмные ресницы ярко выделялись на фоне бледной кожи, тонкая рука сжимала край халата, а на другой покоилась голова с непослушными чёрными волосами. Я тихо приблизился к нему, озадаченный тем, где его обнаружил. Он пошевелился, когда я наклонился, чтобы погладить его по волосам.

— Вам здесь удобно? – мягко спросил я.

— Нет, — пробормотал он. Его глаза открылись, а затем вновь закрылись, когда он зевнул. — То есть, мне удобно... в разумной мере.

— Что, скажите на милость, вы делаете?

— А как вам кажется?

Я сел рядом с ним и провёл рукой по его изящной шее. Он изогнулся, точно кот, ищущий луч солнечного света, и в следующее мгновение положил голову мне на колени.

— Мне кажется, что вы отдыхаете.

Ответом мне было молчание.

— Почему вы не затопили камин? У вас руки ледяные.

Шерлок Холмс — человек привычки в гораздо меньшей мере, чем многие другие люди. В конце концов, есть много обличий Шерлока Холмса, и у каждого свои причуды. Он может быть и сыщиком, и мечтателем, и любовником, и гением, в нём есть что-то от мерзавца, что-то от бездельника, что-то от ломовой лошади, и, несомненно, существует еще множество вариантов, которые я просто не перечислил. Тем не менее, я определённо очень хорошо знаю их всех, и ни один из них не склонен к тому, чтобы променять комфорт тёплой кровати на дрёму перед незажжённым камином.

— Мой дорогой друг, с вами всё хорошо?

Я полагал, что он вновь уснул, но вскоре понял, что он просто размышлял над вопросом.

— Я не совсем в этом уверен.

— Холмс, – произнёс я нервно и нетерпеливо одновременно. — В чём дело?

— Всё в порядке, Уотсон. Сказать, будто что-то не в порядке — значит признать существование проблемы, как если бы возникло какое-то изменение в привычном порядке вещей, а я вот не уверен, что были такие изменения.

Я развернул его так, чтобы его лицо было обращено к потолку, и я мог его видеть. Вопреки мои ожиданиям, он не стал сопротивляться.

— Мой дорогой друг, когда вы прибегаете к таким абстрактным размышлениям, я начинаю беспокоиться.

— Не было никаких абстрактных размышлений, — ответил он раздражённо. — Ничего не случилось или, по крайней мере, случившееся было столь незначительно, что говорить об этом — значит тратить больше усилий, чем оно того заслуживает.

— Тем не менее, я настаиваю, чтобы вы сделали такое усилие, — упорствовал я.

Моя рубашка была наполовину расстегнута, так что мой друг, с чьих глаз начала сползать поволока дремоты, медленно поднял руку и принялся расстёгивать те пуговицы, которые я всё-таки озаботился застегнуть.

— Знаете ли вы, Уотсон, что есть ряд причин, по которым вы абсолютно неотразимы ранним утром?

— Мне это известно, но вынужден признать, что не знаю, о каких именно причинах вы говорите, — ответил я, когда его тонка бледная рука заскользила по моему животу. У этого человека, — чтоб его! — были потрясающие руки, и он знал об этом. — Вы можете рассказать мне о них после того, как скажете, что здесь делаете.

— Я здесь, потому что в ином случае разбудил бы вас, — я глубоко вздохнул, когда он провёл своими чувственными пальцами по моей груди.

— Не могу сказать, что был бы очень против, если бы вы разбудили меня подобным образом.

Он сонно улыбнулся. Не в силах противостоять его сладострастному виду, я просунул руку в расстёгнутый воротник его рубашки и отметил, наверное, в тысячный раз, что у него восхитительная кожа: не считая шрама, полученного во время нашего предыдущего приключения, и предплечья, испещрённого многочисленными следами уколов, она безупречна, словно фарфор.

— Вы пытаетесь отвлечь меня, — вздохнул я.

— И это работает, — он пожал плечами, проведя тонким ногтем по моему соску.

— Нет, не работает, — я наклонился и страстно поцеловал его, чувствуя, как с готовностью приоткрываются его губы. — Скажите мне.

— Ну, хорошо, — произнёс он, его губы были в дюйме от моих. — Во-первых, мой дорогой друг, ваши волосы выглядят так, словно вы только что пробоксировали три раунда. Восхитительно — просто не то слово. И из-за этого мне очень хочется привязать вас к столу лицом вниз. Во-вторых, для доктора вы одеваетесь в очень похотливой манере, но, без сомнения, об этом вы и так в курсе. Я не знаю, чего вы от меня ждете, когда расхаживаете тут в рубашке, застёгнутой на три пуговицы. И в-третьих, — добавил он, приникая щекой к моей ладони, — мне очень приятно, когда вы так рады видеть меня.

— Вы это заметили? — я невольно рассмеялся. — Ну, вы мастер наблюдения. Холмс, если всё в порядке, просто потратьте десять секунд, чтобы убедить меня, и мы больше никогда к этому не вернёмся.

— Очевидность ваших чувств, на самом деле, для меня высшая награда, — проигнорировав мою последнюю реплику, он продолжил с любопытством исследователя. — Но, мой дорогой друг, вы в такой ситуации не можете чувствовать себя комфортно.

— Нет, не могу. А теперь скажите мне, что вас беспокоит.

— У меня есть идея получше, — промурлыкал он, расстёгивая мои наспех надетые брюки.

— Мне бы хотелось узнать о ней побольше, если это действительно такая уж хорошая идея, — сказал я, и голос мой невольно прозвучал хрипло, несмотря на все мои усилия. — Но у меня есть некоторые сомнения, — надо сказать, я был бессилен против попыток моего друга освободить меня от всё более раздражающей тесноты брюк.

— Могу гарантировать, что это так.

— Вы собираетесь, скажем, привязать меня к столу лицом вниз?

— Нет. Мне и сейчас достаточно комфортно, а стол далеко и его видно в окно. Возможно, позже, при условии, что мы его передвинем. О господи, — сказал он весело, когда ему удалось к своему удовольствию избавить меня от одежды. Его пальцы заскользили по моему телу. — Вы ведь соскучились по мне? А прошёл всего лишь час, как я пришёл сюда. Кажется, вы очень страстно заботитесь обо мне.

— Не стану с вами спорить, — сказал я и застонал, когда его губы продолжили то, что начали руки. Несмотря на всю его безграничную самоуверенность, страстная забота — это на самом деле преуменьшение, если уж говорить о моих чувствах, так что в этот момент я мог лишь схватить его за волосы и до крови закусить губу, чтобы не закричать в окружении наших слишком тонких стен. Поскольку моя левая рука была занята, правой я безотчётно срывал одежду с моего друга, так что по прошествии пяти минут мы оба часто и тяжело дышали в экстазе взаимного удовлетворения.

Я глядел в потолок, пока ко мне возвращалось зрение, затем нагнулся и посмотрел на своего компаньона: его веки всё ещё слегка подрагивали. Мои пальцы оставались в его волосах, и я мягко погладил его по голове, со вздохом опуская голову. Слушая, как просыпается улица за окном, я задрожал, когда вновь взглянул на холодный камин. Я помог Холмсу подняться и отправился в ванную комнату, откуда вернулся с одеждой, чтобы он мог одеться и привести себя в порядок.

— Я полагаю, бессмысленно спрашивать, не хотите ли вы вернуться в кровать, — заметил я. — Утро уже в самом разгаре.

Он вернулся на свой край дивана и привел в порядок халат, а я устроился рядом с ним, улёгшись на его руку. Холмс вновь развернулся так, что его голова оказалась на моей груди, и сам он прижался ко мне.

— Вот в такие моменты вы сознаётесь во всех своих страшнейших грехах, — произнес я, проводя рукой вверх и вниз по его спине.

— Однажды я сжульничал на экзамене по греческому.

— Не может быть! — воскликнул я.

— Да, так и было. Но только один раз. В тот же день было соревнование по фехтованию, и я слегка ополоумел от страха.

— А затем вы, естественно, испугались, что это раскроется.

— Конечно же нет, — фыркнул он. — Всё было блестяще реализовано. Но это оказалось так просто, что я поклялся никогда больше не избирать столь глупый путь получения высоких оценок.

— Вы, — сказал я, с трудом сдерживая смех, — человек с очень спорным представлением о морали.

— Может и так. Но я же выиграл соревнования по фехтованию.

— Я так и предполагал, что выиграли. Продолжайте свою исповедь.

— Я несколько раз умышленно проникал в чужие дома.

— Да, я видел, как вы это делали. Продолжайте.

— Меня ужасно привлекают мужчины. Точнее, один конкретный мужчина. Мои побуждения, касающиеся этого бедняги, куда отвратительнее, чем он может себе представить.

— Вот в эту часть вашей исповеди мне хотелось бы углубиться, но позже, — проворчал я. – Пожалуйста, скажите мне. Что случилось?

Он разочарованно вздохнул.

— Мой сон… был нарушен.

— Нарушен? Что вы имеете ввиду? О чём вы?

— Мне снятся довольно необычные кошмары. Вот уже шесть дней.

Я не мог этого вынести. Я схватил его за плечо и уткнулся губами ему в макушку.

— Вот почему вы мне не сказали, — мой голос прозвучал сухо, как я и ожидал. — Вы уверены, что шесть дней?

— Абсолютно уверен.

— Холмс, я… мне так жаль. Как, чёрт побери, я мог не заметить этого?

— Ну, в этот раз вы бы и заметили, если бы прошлой ночью или даже, скорее, нынешним утром выпили бы на один стакан меньше бренди. А в прочих случаях… Один раз меня не было дома; могу вспомнить два случая, когда вы отправлялись в собственную комнату, потому что думали, что подхватили простуду и очень благоразумно не хотели тревожить меня. Ещё в двух случаях мне удалось ввести вас в заблуждение, поспешно ретировавшись.

— Шесть раз? — воскликнул я. Моё сердце билось все чаще в унисон с возрастающей тревогой. — И вы мне не сказали?

— Вот, — произнес он с все возрастающим раздражением. – Вот почему, Уотсон, я вам не сказал.

— Они… — отважился я спросить. — Они такие же, как и прежде?

— Да, похоже на то, — он погрузился в размышления. — Это чувство бесконечного горя. Так сказать… Как если бы меня выпустили из ада, чтобы я мог поведать о настоящем ужасе.

— Мне трудно вас понять, так как никогда ничего такого не испытывал, — сказал я. — Ничего в таком роде.

— Да, я знаю, что не испытывали. Я исключительно чутко сплю, как вам известно, — его лицо выражало спокойствие, но меж его бровей залегла едва различимая складка. — В любом случае, я действительно больше не вижу необходимости обсуждать остаточные симптомы отравления «Корнем Дьявольской ноги». (1)

— Мы должны обсудить это, потому что всё может быть очень серьёзно, — настаивал я.

— Сомневаюсь, что всё так плохо, как кажется. Возможно, со временем это будет происходить все реже. Во всяком случае, я сам во всём виноват, так что парочка страшных снов — вряд ли такое уж непереносимое наказание за мои ошибки.

— Непереносимы эти сны или нет, вам от них точно не легче.

— Разговор окончен.

— Но, Холмс, вы обязаны сказать мне…

— Да, да, да, — резко произнёс он. — Это такие осложнения. Они не похожи на обычные кошмары.

— Что вы имеете ввиду?

— Во-первых, во время кошмаров я не могу пошевелиться, а во-вторых, я не думаю, что они когда-нибудь прекратятся.

В тот самый момент, когда всё, о чём я мечтал — это выжать каждую частичку правды из человека, которого любил больше всего на свете, чтобы понять, сходит он с ума или нет, на лестнице послышались шаги. Холмс быстро и легко поднялся на ноги и оказался в плетёном кресле раньше, чем я успел принять более удобное положение.

Раздался тихий стук, и вошла миссис Хадсон; брови её при виде нас обоих приподнялись в удивлении.

— О, вы уже не спите. Вас хочет видеть один джентльмен, мистер Холмс.

Мой друг неторопливо достал трубку. Его глубокое раздражение, вызванное моими вопросами, проявилось в том, как резко он обратился к несчастной миссис Хадсон:

— Что ему нужно?

— Он говорит, что с ним произошёл один дикий случай, и желает, чтобы вы ему всё разъяснили.

— Дикий, — произнёс мой друг с интересом литератора. — Восхитительное слово. Как бы вы его определили, миссис Хадсон?

— Странный — причудливый.

— Оно заключает в себе кое-что еще, — сказал он. — Скрытый намек на нечто страшное, даже трагическое.

Спокойное, сдержанное выражение на лице миссис Хадсон сменило лёгкое изумление; она положила руку на дверной косяк.

— Для вас, мистер Холмс, это без сомнения так.

— Что именно означает ваше замечание, моя дорогая леди?

— Ничего, мистер Холмс. Я понимаю вашу точку зрения, но не могу, сказать, что она охватывает определение слова с точки зрения других. Так вы примете посетителя?

Он раздражённо передернул плечами и склонил голову, выражая утверждение.

— Как вы можете спрашивать, готов ли я столкнуться с новой проблемой? В последнее время мой мозг, подобно перегретому мотору, разлетается на куски. Конечно же, пригласите его.

— Мне приготовить?..

— Миссис Хадсон, человек, который приезжает в половину восьмого утра, не жаждет чая, и вам это прекрасно известно. Теперь, ради всего святого, исчезните.

Миссис Хадсон ушла, но лишь после того, как кинула в мою сторону сочувственный взгляд. Наша домовладелица, несомненно, очень любила своего известного, если не сказать печально известного жильца, но она определённо полагала, что намеренно или ненамеренно давая мне такие вот знаки, облегчает нам жизнь в одной квартире с Шерлоком Холмсом. Если уж говорить обо мне, с ним мы делили ещё и одну кровать. На это я могу лишь заметить, что проживание с моим другом, несомненно, было бы настоящим мытарством, если бы он не любил меня всем сердцем, а я не любил его с той же силой в ответ.

— И не мечтайте: наш разговор еще не окончен, — напомнил я ему.

— О, я и не мечтаю. Я знаю это, — медленно произнёс он. — А теперь, будьте другом, достаньте свой блокнот и молитесь о том, что в эту дверь войдёт некто интересный, раз уж его шаги уже слышны с другой стороны. Входите!

На первый взгляд наш гость мог показаться настоящим консерватором, приверженцем очень традиционных взглядов, о чём говорили его аккуратно подстриженные седые бакенбарды и костюм классического покроя; от него исходила аура спокойной британской самоуверенности. Таков был эффект, которого он хотел достичь, но это не заключалось в самой его природе. Затем внимание на себя обращали дорогие гетры и элегантно изготовленные очки в сияющей золотом оправе. Он был чем-то крайне взволнован, так как ещё даже не побрился, и, возможно, именно эта деталь немедленно вызвала у меня противоречивое ощущение.

А потом гость устремил взор на моего друга.

Холмс — человек, которому безразличие подходит, как идеально сидящая перчатка. Хотя бывали случаи, в те особенно редкие мгновения после плотских утех, вроде тех, которым мы только что предавались, когда лёгкий румянец смягчал его аристократические черты, его восхитительные глаза искрились подобно ртути, а его угольно-черные волосы, приглаженные назад, придавали лбу такую нотку интеллигентной и слегка насмешливой томности, что женщины буквально падали без чувств у его ног. Мужчины, имеющие определённые склонности, без чувств не падали, но смотрели на него, словно голодные волки — именно так, как в данный момент смотрел Скотт-Эклс.

— Со мной произошел очень странный и неприятный случай, мистер Холмс, — сразу объявил он, не удостоив меня и взглядом.

— Садитесь, мистер Скотт-Эклс, прошу, — предложил мой друг. Его высокий тенор еще звучал слегка хрипло после сна. — Действительно, каждый, посмотрев на вашу одежду и на весь ваш туалет, не смог бы упустить из виду, что вас что-то очень встревожило.

Наш гость осмотрел себя и затем несколько пристыжённо поправил гетры, аккуратнее натянув их на вычурные ботинки.

— Вы правы, мистер Холмс. Мне очень жаль. Но я расскажу вам по порядку всю эту нелепую историю, и, прослушав меня, вы, я уверен, согласитесь, что у меня есть достаточное оправдание.

— Могу вас заверить, мистер Эклс, вы уже оправданы. Просто сядьте и поведайте нам о себе, о том, как вы дошли до нынешнего состояния.

Скотт-Эклс протёр лоб украшенным вышивкой носовым платком и поступил так, как и просил Холмс, наградив его взглядом, полным благодарности. Глядя на часы, висящие на стене, я праздно размышлял, сколько времени пройдёт, прежде чем он осознает, что в комнате есть ещё один человек. Это не так сильно задевало моё эго, как можно было бы подумать: я был вполне доволен собой, и я уж скорее гордился тем, как восхищались моим другом, чем завидовал этому.

— Холостяк. Я так и думал. Продолжайте же, — вежливо произнёс Холмс.

— Ну, — сказал наш клиент с лёгкой улыбкой, — так случилось, что несколько недель назад в доме у нашего общего друга, проживающего в Кенсингтоне, я познакомился с молодым человеком по имени Гарсия. Родом он был, как я понимаю, испанец и был как-то связан с посольством. Он в совершенстве владел английским языком, обладал приятными манерами и был очень хорош собой - я в жизни своей не видел более красивого мужчины.

— Вы обрели общество очаровательного друга, — задумчиво заметил Холмс, быстро взглянув в мою сторону. — Я и сам… но продолжайте, мистер Эклс.

Казалось, мистеру Эклсу чрезвычайно нравилась эта часть истории, но мы явно ещё не добрались ни до каких событий, которые представили бы его в привлекательном свете перед лицом Холмса. А сам Холмс периодически посматривал в мою сторону, словно говоря: «я совершенно бессилен, это всё исключительно его дело, а не мое».

— Видите ли, мистер Холмс, между нами в каком-то смысле завязалась дружба, между этим молодым человеком и мной.

— Неизбежное сближение интеллигентного, любящего жизнь молодого человека и человека искушённого — без сомнения, я много раз с таким встречался.

Я начинал испытывать трудности от того, что мне всё тяжелее было сдерживать рвущийся наружу смех.

— Совершенно верно! — воскликнул Эклс. — Он как будто с самого начала проникся ко мне симпатией и на второй же день нашего знакомства навестил меня в Ли. Раз навестил, другой…

— Как это обычно и случается, — тихо заметил я.

Моё замечание было встречено лёгким удивлением во взгляде Эклса и кашлем Холмса, который, казалось, чем-то подавился.

— Да, думаю, это так… — вот и всё, что смог ответить наш гость.

— Прошу прощения, — сказал Холмс. — Это доктор Уотсон, как вы без сомнения уже догадались. Мой друг и партнёр. Теперь расскажите же, что привело вас ко мне.

И только на лице Эклса отразилось уныние, вызванное тем, как представил меня Холмс, как вновь раздался стук в дверь.

Когда мой друг разрешил гостям войти, появился наш старый знакомец — инспектор Грегсон из Скотланд Ярда, за которым следовал мужчина крупного телосложения, чей вес казался бы просто ужасающим, если бы не его необычайно яркие и лукавые глаза. Это глаза выделялись на пухлом, румяном лице, и их взгляд мгновенно охватил всю комнату перед тем, как остановиться сначала на Эклсе, затем на мне и, в конце концов, на Холмсе. Грегсон быстро представил нас друг другу, очень желая перейти к цели своего визита.

— Мистер Бейнс и я хотели бы, мистер Эклс, получить от вас показания о событиях, которые привели этой ночью к смерти Господина Алоисио Гарсии, проживавшего в Сиреневой Сторожке под Эшером.

— Он умер? — с трудом воскликнул Эклс, вся краска сбежала с его изумлённого лица. — Вы говорите, он умер?

— Да, сэр, он умер.

— Но от чего? Несчастный случай?

— Убийство, — тихо сказал Бейнс. — Самое несомненное убийство. Пожалуйста, успокойтесь, мистер Эклс. Всё будет в порядке. Мы не хотим сказать, что подозрение падает на вас, — продолжил он, — тем не менее, в кармане убитого найдено ваше письмо, и мы таким образом узнали, что вчера вы собирались приехать к нему в гости и у него заночевать.

— Я… я вовсе не собирался… Да, я собирался заночевать в его доме, но письмо не имеет никакого отношения к…

Бейнс задумчиво посмотрел на Эклса.

— Насколько хорошо вы были знакомы с Гарсией, мистер Эклс?

— Мы почти не были знакомы, — ответил он.

— И всё же вы поехали загород с явным намерением провести ночь в Сиреневой Сторожке.

При виде ужаса, охватившего нашего клиента из-за того, что он каким-то образом оказался втянут в расследование убийства и того, что все его ответы только усугубляли ситуацию, Холмс поднял руку.

— Будьте добры, погодите немного, — попросил он. — Всё, что вам нужно — взять показания, не так ли? Мистер Эклс просто продолжит свой рассказ, а мы четверо сможем задать ему любые вопросы, какие понадобятся, чтобы прояснить обстоятельства этого дела. А теперь, мистер Эклс, мы вас слушаем.

Это была таинственная история, можете мне поверить: приглашение, кошмарный обед, ночное пробуждение и исчезновение всех обитателей дома. Очень похоже на эпизод из сказки. Когда Эклс закончил рассказ, и инспектор задал ему два-три вопроса, я по-прежнему не понимал, как можно распутать это дело.

— Что мы можем узнать из записки, которую скомкали и бросили в огонь? — спросил Грегсон.

Сельский детектив достал из кармана смятый клочок бумаги.

Холмс улыбнулся, он всегда был готов найти общий язык с инспектором, который продемонстрировал чуточку способности к наблюдению.

— Вы, должно быть, самым тщательным образом обыскали весь дом.

Пронзительный взгляд Бейнса, чьи глаза слегка скрывали его обрюзгшие щёки, устремился на моего друга.

— Он промахнулся, мистер Холмс, закинул записку слишком далеко, и она попала на каминную решётку. «Цвета — наши исконные: зеленый и белый. Зеленый — открыто, белый — закрыто. Парадная лестница, второй этаж, первый коридор, седьмая направо, зеленое сукно. Да хранит вас Бог. Д.»

— Но что это может значить? — спросил Эклс, тревога и волнение которого уже явно достигли своей крайней степени.

— Мой дорогой друг, это как раз каждый из нас и намерен выяснить, — решительно произнёс Холмс. — Не падайте духом, я полностью к вашим услугам. Надеюсь, вы не будете возражать против моего сотрудничества с вами, мистер Бейнс?

Круглое лицо инспектора просветлело, когда он медленно протянул моему другу руку.

— Какие у меня могут быть возражения? – спросил он. – Почту за честь, сэр. Я буду наблюдать за вашей работой с огромным интересом.

— Как и я, инспектор, — ответил Холмс. — Как и я. До сих пор вы, я вижу, действовали быстро и толково.

Наши посетители покинули нас, и в окно я видел, как они прошли по улице.

Выражение лица Холмса было очень серьезным, но, тем не менее, глаза его сияли.

— Ну, Уотсон, что вы скажете о нашем новом клиенте?

— Насчёт шутки с мистером Скотт-Эклсом не скажу вам ровным счётом ничего, — ответил я. — Но могу сделать несколько выводов о самом этот человеке.

— В самом деле? И что же это за выводы?

— Ну, во-первых, он колебался и никак не мог решить: пригласить вас отобедать в его клубе или к себе домой — отужинать и раскурить по сигаре.

— Зачем ему делать нечто подобное? — спросил мой друг.

— Затем, что он мужеложец, если мне доводилось таковых видеть хоть раз в жизни, — улыбаясь ему в ответ, сказал я.

Он откинул голову и засмеялся. Я видел, как сокращаются и расслабляются мышцы его бледной шеи.

— Вы хотите сказать, что было что-то необычное в этой странной и внезапной дружбе, вспыхнувшей между молодым испанцем и Скотт-Эклсом?

— Возможно, не со стороны испанца, но точно со стороны Скотта-Эклса.

— Нет, нет, — произнес он задумчиво. — С обеих сторон.

— Вы думаете, у молодого испанца тоже были определённые склонности?

— Я этого не говорил. Хотя что мог предложить ему Эклс? В нём не так уж много обаяния, и это не то обаяние, которое привлекло бы сообразительного испанца.

— Вам доводилось иметь дело со многими испанцами? — изумлённо спросил я у него. — Или к этому выводу вы пришли во время своих обширных исследований, касающихся всего, что связано с человеческой натурой? Знавал я одного парня, который решительно не мог устоять перед мужчинами с очень жеманными и женскими манерами, но то, что я не в силах этого понять, ещё не означает, что я не допускаю, что, в принципе, и так может быть.

Я сел на подоконник. Холмс вновь зажёг трубку и подошёл ко мне.

— Я знаком с несколькими испанцами. И, я уверен, причина «неестественной» заинтересованности Гарсии в Эклсе заключалась в том, что это именно тот человек, в котором испанец видел воплощённую британскую добропорядочность.

Произнеся это, он сел на другой край подоконника и вытянул ноги, отчего стал напоминать турецкого султана, полулежащего в своём роскошном шатре.

— Нам с вами, конечно, виднее, но иностранцу все тонкие намёки будут совершенно непонятны.

— Они не были особенно тонкими, — вздохнул я.

— Вот здесь вы ошибаетесь, — он улыбнулся мне. Края его халата вновь распахнулись. Рубашка его была расстёгнута, отчего он выглядел крайне соблазнительно.

— Вы обратили внимание только потому, что он заинтересовался мной.

— Я мог сделать такие заключения, исходя из того, как человек одевается, держится и какие у него манеры.

— Возможно, я ошибаюсь, — миролюбиво ответил Холмс. Он зевнул, прикрывая рот рукой.

— Вы устали, — мягко произнёс я, в глубине души вновь приходя в ярость от того, что всю прошлую неделю не замечал дурные симптомы его недуга. Под глазами Холмса залегли болезненные тёмные круги, а его прекрасная кожа казалась тонкой, словно пергамент.

Он пожал плечами.

— Вы можете сегодня отправиться в Эшер?

— Разумеется.

— У вас нет пациентов?

— Только тот, что сидит напротив меня, — произнёс я, таким образом возвращаясь к разговору, прерванному появлением нового клиента. После этого замечания Холмс приподнял брови, соскочил с подоконника и направился к своему столу.

— Вы не могли бы захватить шарф, который я оставил в вашей комнате на прошлой неделе? Мне нужно отправить несколько телеграмм.

— Конечно. Но Холмс…

— Уотсон, со мной всё в порядке, — сказал он. — Соберите свои вещи. — И он вернулся к своим телеграммам.

— Что вы будете делать, если сегодня ночью это повторится? — спросил я у его спины.

— Проснусь, я полагаю.

— Холмс, — настойчиво произнёс я.

— Вы и вправду не надеетесь, что я буду просто спать?

Я положил руку ему на плечо.

— Вы не одиноки. Не ведите себя так, как будто это неправда, — произнёс я. Иногда у меня появлялись причины ему об этом напоминать.

— Конечно же, я не одинок, — фыркнул он. — Я не единожды наблюдал присутствие одного крайне настойчивого доктора в своей спальне. От него никак не отделаешься, какими бы нелепыми ни были его навязчивые идеи. На самом деле, если бы он не обладал одним крайне ценным качеством, я вел бы себя намного резче по отношению к нему. А теперь, будьте добры, соберите свои вещи.

Я решил просто выполнить его просьбу и направился к лестнице. В конце концов, есть такие сражения, за победу в которых стоит бороться, другие же лучше отложить до лучших времен, пока не забрезжит надежда получить большие тактические преимущества.

— И не мечтайте, что я сдамся, — обратился я к нему, — так как в одном вы правы. Я могу быть крайне настойчивым в проявлении своих чувств. И не будет преувеличением сказать, что у меня есть абсурдные навязчивые идеи.

Когда я оглянулся, чтобы посмотреть, хмурится ли он всё так же сердито, он был занят заполнением телеграмм и делал вид, что крайне раздражён.

— Бедный малый не в себе, — произнёс Холмс, взглянув на меня, и его глаза мгновенно устремились назад к документам. Я ушёл, как ни в чём не бывало, сопровождаемый несвязными замечаниями о «несносности» и «месте как раз для таких людей», затихающими за моей спиной.

Погода по нашему прибытию в Суррей не подняла мне настроения: ветер безутешно вздыхал, бросая в лицо серебряные капли дождя; мы заселились в гостиницу «Бык». Без сомнения, вы простите меня за то, что я не буду повторять все детали дикого случая, произошедшего в Сиреневой Сторожке, ведь они и так уже стали доступны широкой публике.

Следы того, как великан продирался через кусты, произвели на меня сильное впечатление, а обугленные кости, найденные в камине, заставили почувствовать, как по спине пробежал лёгкий морозец.

— Очень интересно. Чрезвычайно интересно! - объявил Холмс, осматривая кухню, по которой словно прошёлся ураган.

— Да, это уникальный случай, — согласился Бейнс, закладывая большие пальцы в карманы брюк. — И я очень рад этому — нас тут, в провинции, губит застой. Я воспринимаю этот случай, как редкую возможность. Прямо-таки радужную возможность. Я человек, который не упускает свой шанс, когда получает его, и я уверен, вы согласитесь, что это единственный способ вести дела.

Эту краткую речь он произносил спокойно и весело, пока мой друг напоследок окидывал кухню взглядом.

— Ваши силы, позвольте заметить, превышают возможности, которыми вы располагаете, — подтвердил Холмс. — Значит, у вас есть своя теория?

— Да, и я проверю её сам, мистер Холмс. Почту это за честь, хотелось бы мне, чтобы потом я мог говорить, что решил задачу без вашей помощи.

Бейнс подмигнул моему другу и вежливо указал на выход.

Холмс в ответ добродушно рассмеялся, но я обнаружил, что сам чувствую легкое раздражение.

Покинув дом, погрузившийся в мертвую тишину, через ворота мы вышли в холодную морось и свернули к дорожке, ведущей назад в город. Я запахнул полы плаща и застегнул его, мечтая о стаканчике спиртного и тихом вечере перед камином. Эту воображаемую картину я дополнил книгой в одной моей руке и ладонью Шерлока Холмса, покоящейся в другой. Вот об этом я сейчас мечтал больше, чем о чём бы то ни было.

— Между прочим, мистер Холмс, — внезапно произнес Бейнс, — мне интересно, чего ради Скотт-Эклс приехал сюда тем вечером. Я уверен, что бедный малый никакого отношения не имеет к этому делу, однако, мне любопытны его мотивы. Что-то во всём этом есть крайне подозрительное.

— Я понимаю, что вы имеете в виду, — ответил Холмс, разглядывая влажный гравий под ногами. — Но, как вы сами сказали, очевидно, что он совершенно безобиден. Осмелюсь предположить, что Гарсия, будучи более сообразительным малым, заманил Эклса в Сиреневую Сторожку. Эклс ведь верный сын церкви, консерватор — насколько часто такие джентльмены оказываются вовлечены в истории, подобные той, что мы сейчас расследуем?

— Хорошо сказано, мистер Холмс, — кивнул Бейнс. — Крайне хорошо сказано. Мы не так много знаем о Гарсии. А что вы скажете об Эклсе, доктор Уотсон?

Я посмотрел на него, пораженный тем, что он заинтересовался моим мнением. Я ведь крайне редко участвовал в разговорах Шерлока Холмса с офицерами полиции.

— Эклс? У него очень консервативные взгляды.

— Мне кажется, у вас хорошо развита интуиция, доктор Уотсон, — произнёс Бейнс. — Иными словами, Гарсия хотел не просто поговорить с ним.

— Нет, — промямлил я, — сеть, сплетенная Гарсией, была намного шире и опаснее, чем Эклс мог бы предположить.

— Вот именно, — Бейнс улыбнулся. — Эклс столкнулся с тем, чего не ожидал, когда прибыл в Сиреневую Сторожку.

— Инспектор Бейнс, вы уже в опасной близости от того, чтобы начать обсуждать детали дела с нами, — заметил Холмс с ноткой лёгкого веселья.

— О, вовсе нет! — Бейнс рассмеялся. — Нет, сэр, этого можете не опасаться. Ни в коей мере. Я благодарен вам обоим за вашу помощь, джентльмены. Надеюсь, гостиничный номер придётся вам по душе. А теперь… Не забывайте, у каждого из нас свой собственный путь. Поучаствовать в охоте вместе с вами — это удовольствие, которое я отложу до следующего раза. До встречи, и, не колеблясь, обращайтесь ко мне, если возникнет необходимость, — так он распрощался с нами и устремился к примыкающей дорожке.

— Очень своеобразный человек, — заметил я, обматывая толстый шерстяной шарф вокруг шеи.

— Я знаю не так много людей, у которых есть талант к расследованию преступлений, — сдержанно ответил мой компаньон. — Вы замёрзли?

— Не сомневался, что вы заметите, — сказал я раздражённо.

— Когда мы придём в гостиницу, мне придётся кое над чем поразмыслить.

— Вы известны своими блестящими возможностями в областях, где нужно пораскинуть мозгами.

— Вы насмехаетесь надо мной?

— Простите мне мой тон, — пробормотал я, практически стуча зубами от холода.


Открыв глаза этой ночью, я оказался под усыпанным бесчисленными звездами небом Индии. Я смотрел на них, стоя на засыпанной песком улице, и чувствовал трепет, но не от того, сколь многочисленны были созвездия, а понимая, как скрывали их туманы Лондона: я насчитал несколько известных мне, но их я не видел уже многие годы. Затем я ощутил на лице дуновение ветра, в котором чувствовался слабый аромат кардамона и ягнёнка, жарящегося на вертеле под открытым небом; я вдруг понял, что не знал этого места, но должен был отправиться к своим товарищам.

Звук тяжёлых армейских сапог, гремящих по мостовой, заставил меня вздрогнуть, и я развернулся в удивлении. Передо мной были солдаты Гази, с которыми мне доводилось встречаться очень давно и при совершенно других обстоятельствах. Они тащили с собой пленника. Тот факт, что они оказались в Индии, а не в родных землях, только усилил ощущение того, что что-то не так. Я выпрямился и приказал им остановиться.

Они выполнили мой приказ и встали, смотря на меня глазами, обесцвеченными солнцем пустыни. Один из них ударил под рёбра узника, которого они явно тащили издалека. Его ноги и голени превратились в кровавое месиво, дышал он отрывисто и с большим трудом. Мне не доводилось раньше видеть его в арабских одеждах, и его лицо никогда не было столь тёмным от солнца, но в то же мгновение я узнал Холмса.

— Мы нашли его, сэр, — часто и тяжело дыша, сказал повстанец, стоявший ко мне ближе всех. — Как вы приказали. Мы сделали всё возможное, но он ничего не говорит. Каковы ваши дальнейшие приказания?

— Оттащите его в ближайшую канаву и похороните, — услышал я собственный голос. — Пусть сам немного прокапает. А вы не беспокойтесь. Не знает, значит, не знает. Нет смысла терять время.

— Уотсон?

Тяжело дыша, я схватил руку Холмса, и он обнял меня за плечи и помог мне приподняться.

— Со мной всё в порядке. Просто дайте мне минутку.

— Уотсон, посмотрите на меня, — приказал Холмс. — Что произошло?

— Я… — оглядываясь вокруг себя, я медленно и глубоко вздохнул.

Мне уже доводилось видеть кошмары о службе, хотя в последнее время они почти мне не снились. И я видел кошмары о том, как нечто ужасное случалось с Холмсом. Они были редки, но тоже хорошо мне знакомы. Моё сердце бешено колотилось, и лоб блестел от пота, но я не испытывал того леденящего душу ужаса, следы которого Холмс так боялся увидеть на моём лице.

Я ощущал лишь чувство вины за то, что во сне совершил нечто ужасное; в реальной жизни я с радостью расстался бы с рукой, лишь бы предотвратить нечто подобное.

— Просто плохой сон, — сказал я. — Спасибо, что разбудили.

К моему искреннему удивлению, хватка на моём плече только усилилась.

— Вы говорите мне правду?

— Естественно, — произнёс я. Я всё ещё был сбит с толку и не опомнился ото сна.

— Уотсон, если вы мне лжёте, я ведь всё равно об этом узнаю, — произнёс он, почему-то начиная сердиться.

— Я думал, что как раз мои действия вам всегда абсолютно ясны, — бросил я в ответ. — Пустите меня. Почему вы…

— Нет, простите, — сказал он мягко. — Я не хотел задеть вас.

Он отпустил мои плечи и устроился на кровати рядом со мной, так что у меня не осталось выбора, кроме как положить голову ему на грудь. Я чувствовал крайнее раздражение целых пять секунд, а затем с благодарностью обвил его руками. Я не мог вспомнить, когда в прошлый раз видел такие яркие сны о войне, но молился о том, чтобы этот раз был последним.

— Вы были на войне, не так ли?

— Как вы узнали? Я разве что-то сказал?

— Это не важно. Так и было.

Мы молчали, наверное, минут пять, пока я восстанавливал дыхание. Холмс устало закрыл глаза и запустил свои длинные пальцы в мои волосы.

— Гази взяли в кого-то в плен. Вас?

— Холмс, если бы я не знал вас достаточно хорошо, я бы сам привязал вас к столбу и сжёг за колдовство, — вздохнул я.

— Вам и раньше это снилось? — спросил он очень тихо спустя некоторое время, когда я уже думал, что он уснул. — Вы были в Афганистане, когда…

— Нет, — ответил я после некоторых раздумий. — Мне снилось нечто другое. Но я не могу вспомнить никаких конкретных событий или лиц. Это всё словно туман ужаса… бессодержательный. Просто ощущения.

— Хм…

— А как насчёт вас? — спросил я. — Вы можете вспомнить, что вам снилось? Что вы видели?

— Да, — сказал он. Голос его звучал устало, очень грустно и едва слышно. — Я определённо могу всё припомнить.

— Погодите-ка, — сказал я, медленно осознавая горькую правду. — Почему вы сидели в кресле в другом конце комнаты?

— Этому нет никаких конкретных причин.

— Холмс, — я вздохнул, садясь в кровати. — Не играйте со мной.

— Я размышлял над делом.

— Вы нашли ответы на большую часть вопросов, когда мы были в Сиреневой Сторожке, — прорычал я, приходя в безотчётную ярость. Встав с кровати, я навис над ним. — Вы уже идёте по следу. Это ведь снова случилось, вы скрыли это от меня и решили, что уж лучше провести три или четыре часа в кресле, чем меня побеспокоить?

— Я… — он провёл рукой по своему бледному лицу и внезапно сел, грациозно скрестив ноги. — Я начинаю привыкать к ним. Вернитесь в кровать, прошу вас.

— Я собираюсь связаться с доктором Стрендэйлом, — решительно заявил я. Я уже практически начал искать одежду, чтобы отправиться в телеграфный офис, но вовремя напомнил себе, что мы далеко от Лондона, и здесь это займёт очень много времени. — Он сможет помочь. Он знаком с действием лекарственных препаратов лучше, чем кто-либо.

— О, это превосходное решение, — ответил Холмс, с нескрываемым презрением откидывая свою темноволосую голову, и принялся шарить по прикроватному столику в поисках сигарет. — И такое простое. Почему я сам до этого не додумался, если считаюсь таким умным? Просто напишите письмо, Уотсон, адресованное «доктору Леону Стрендэйлу, в самые дебри Африки». Его корабль отплыл много дней назад, но заверьте курьера, что он не должен падать духом из-за того, что человека, которого он разыскивает, никогда не удастся найти, поскольку тот находится в джунглях.

Я сердито смотрел на него, сжав руки в кулаки.

— Потрудитесь объяснить мне, Холмс, почему я заслуживаю осмеяния за попытку облегчить ваши страдания?

— Потому что ваша зацикленность на всём этом просто смешна. Это очевидная трата времени.

— Я вправе тратить своё собственное время, как мне вздумается, не сомневаюсь, вы с этим согласитесь. Разве вы бы не сходили с ума от переживаний, если бы со мной происходило нечто подобное?

— Конечно, сходил бы, — согласился он. — На самом деле, мне кажется, я бы так обезумел, что и сам стал бы невозможным занудой.

— Тогда почему вы думаете, что я буду сидеть, сложа руки, когда дело касается вас?

— Потому, что сами вы не заслуживаете таких страданий, — ответил он. — А что касается меня, потеря разума — это в каком-то смысле справедливое наказание.

— О какой справедливости может быть речь? — закричал я. — Ваш разум — это произведение искусства, один из ярчайших умов из всех, что когда-либо существовали, и вам это известно. Что это за извращённое понятие о справедливости?

— Это та справедливость, что наказывает за ошибки, находящиеся за гранью здравого смысла.

— Но ведь не было от этого никакого вреда! Почему же вы…

Я замолк, поражённый внезапным пониманием, почему он был столь невыносим. Ответ ведь был прямо у меня перед носом. Мастер во всём, он всё ещё был в ужасе, что чуть не погубил меня. Мало того, ещё и я сам вытащил нас из лап опасности. А вот если бы мы всё-таки погибли или сошли с ума, кончина наша была бы просто кошмарной. Почему я не осознал этого раньше, было выше моего понимания; Холмс может вести себя как подонок, но, когда я веду себя как идиот, то подхожу к этому очень ответственно.

Мой компаньон, видя, что сказать мне нечего и полагая, что я опять собираюсь начать свои докучливые расспросы, стукнул ладонью по постели и затушил окурок сигареты о деревянный столик.

— Я не могу обсуждать всё это с вами, — прорычал он; его лицо находилось в дюйме от моего. — И я не буду. В этом вопросе кто угодно был бы предпочтительнее.

— Да, теперь я это понимаю, — ответил я и задохнулся, когда его рот спустился вниз по моей шее, и он поцеловал меня с такой силой, что я оказался прижат к стене. Его губы были прохладными и мягкими, а язык — яростным и обжигающим.

— Посмотрите на меня, — потребовал я, как только снова смог дышать. — Холмс, я должен кое-что предельно прояснить для вас.

— Не сомневаюсь, что это может подождать.

Он разрывал рубашку на моей груди, а его губы в это время покрывали моё тело страстными поцелуями. Я не сомневался, что на следующее утро на лопатке у меня останется яркая красная метка. Он целовал мою грудь, шею и плечи, словно желая поглотить меня. Уже несколько меток, отметил я, пока мои руки слепо шарили по его телу, а колени подгибались так, что я радовался тому, что мне было на что опереться. Я заставил себя открыть глаза.

— Что я сказал вам сразу после того, как это случилось?

Он ничего не ответил, прижимаясь ко мне в районе поясницы. А затем его рука скользнула ниже.

Задыхаясь, я повторил вопрос:

— Что я сказал?

— Вы проблеяли какую-то несусветную чепуху о том, что помогать мне — это истинное удовольствие для вас. Это меня очень напугало. Я подозревал, что вы просто не в себе, — в конце концов выдохнул он.

— Ну, по крайней мере, вы меня слушали, — я издал приглушённый стон, когда его губы оказались на мочке моего уха. — Клянусь вам, я ни в чём вас не виню.

— Каждый раз, когда это происходит со мной, каждый раз, когда я вновь вижу тот тошнотворный мир в своих кошмарах — это служит мне напоминанием о том, чем я рисковал ради расследования, — произнес он в ярости. — И это очень мучительно. Ради всего святого, оставьте эти разговоры и возвращайтесь в постель.

— Холмс, я виноват не меньше вашего, — настаивал я. — Если бы у меня было больше здравого смысла, чем у вас, я бы не дал нам обоим совершить столь безумный шаг.

Упершись руками в стену, он прижал меня к ней, словно бабочку, приколотую к картонке, его глаза стальными булавками впивались в меня. Бывало, что, оставаясь очень нежным, он предельно ясно давал мне понять, насколько он сильнее меня, и какая-то животная часть моего либидо в этот момент преклонялась перед ним. Я оставался спокоен. И, когда он заговорил, его голос прозвучал яростным шипением.

— Случись с вами нечто подобное… Если бы кто-то с вами такое сотворил, если бы кто-то отнял вас у меня, и вам бы пришлось пройти через пытки, которые пережила мисс Бренда Трегеннис, если бы кто-то погубил вас, буквально доведя до безумия — ни секунды не сомневаюсь, я бы действовал точно также, как и наш Охотник на Тигров. Вот о чём я размышлял, Уотсон. Вот к каким выводам я пришёл. А теперь задайтесь вопросом, что бы случилось, если бы ваша ужасная смерть была моей…

— Прекратите! — воскликнул я.

— Это бы убило меня! — выкрикнул он. — Буквально – убило! Чтоб вас, сколько ещё мы должны обсуждать это?

— Я люблю вас, — прошептал я. — Я люблю вас. И мы остались живы. Живы, Холмс. Вы должны забыть обо всём остальном. Мы остались живы. Вам действительно так неприятно то, что на этот раз уже у меня появилась возможность спасти вас? — спросил я, пытаясь успокоить его. — Пообещайте мне, что забудете об этом. Это всё больше не будет иметь значения, — я поцеловал его в темноволосую макушку, с моих губ сорвался вздох удовольствия, когда он наклонил мою голову и впился в меня ртом.

И вдруг он остановился, легко схватив меня за горло своими изящными и сильными пальцами. Его большой палец оказался на выемке моей шеи, где он мог почувствовать каждый удар моего пульса. Он мог раздавить мою гортань лёгким движением запястья, но он слишком хорошо знал границы своей собственной силы, и его движения сказали мне лишь о том, что я должен следовать за ним.

— Пойдёмте в постель.

— Я ещё не закончил разговор с вами.

— Я прошу вас — прекратите.

— Вы не можете использовать постель, как средство заставить меня замолчать, — отчаянно запротестовал я.

— Нет, нет, нет, — он покачал головой. Я чувствовал, как бьется пульс на запястье его руки, всё ещё сжимавшей моё горло. — Ничего такого я не делал.

— Да вы только это и делаете!

— Я ещё раз повторяю, что это не так.

— Я не дурак, хоть вы так и думаете, — огрызнулся я с обидой, задетый тем, что он пытался отрицать очевидное.

Его рука с яростью ударила стену за моей спиной, но я и не пошевелился; его голос звучал очень спокойно.

— Вы, может, и не дурак, но вы всё равно не правы.

— Но я и не ваш подхалим, которого вы можете заставить замолчать, когда только пожелаете, — прошептал я.

— Джон Уотсон, пожалуйста, — пробормотал он, закрывая свои серые глаза. — Позвольте мне просто любить вас. Позвольте мне почувствовать, что вы все ещё со мной.

У меня больше не было сил возражать. У меня просто не хватило бы дыхания, чтобы что-то сказать. В тот момент я был даже не в силах сообщить ему, что знаю, как он любит меня или что мне известно, как важно для него уберечь меня от беды. Я не мог произнести этого, потому что просто не было таких слов, которые могли бы это передать. Дрожа, я поцеловал его и затем поступил так, как всегда поступаю.

Я сделал именно то, о чём он просил меня.

Той ночью, когда я открывал глаза, думая, что погибаю, когда он стонал, прижимаясь к моей покрытой потом груди, когда я вонзал ногти в его худую спину, словно мы вместе с ним падали в бесконечность… Я всё-таки понял его.

— Пожалуйста, — задыхался он. — Я больше никогда. Никогда…

А позже он молился неизвестным мне богам. Часто произносил моё имя и был не в силах сделать вдох. Молил об освобождении, и, мне кажется, я бы спустился в преисподнюю, лишь бы добыть ему то, чего он так страстно желал. Но я не мог этого сделать и долго в ночи шептал ему клятвы любви.

А он говорил не со мной.


Последующие утра превратились в какой-то похожий на танец ритуал: когда один из нас отступал, другой перехватывал инициативу, словно мы были партнёрами в вальсе. Я спрашивал у Холмса, как ему спалось, и получал язвительный или уклончивый ответ. А когда мне, наконец, удавалось удержать язык за зубами, и его голова покоилась на моём плече, я и без расспросов знал, что он видел сон более яркий, чем реальность.

Круги под его прекрасными глазами стали ещё темнее, и мне было больно от осознания, что единственное, чем я мог ему помочь — это уехать и попытаться понять, не будет ли ему лучше в моё отсутствие. Но он бы воспринял это как бегство.

Однажды утром меня разбудило странное чувство — раскрыв глаза, я обнаружил, что он смотрит в пространство перед собой, словно мира вокруг него не существовало. Я до ужаса боялся вырывать его из этого состояния и ничего не мог поделать, лишь наблюдал за ним, пока его красивые черты не исказил лёгкий спазм, означающий конец его ночной пытки. Он содрогнулся в изнеможении и взял меня за руку.

— Вы уже здесь, со мной, — прошептал я ему. — Вы принадлежите мне. Со мной и оставайтесь.

— Я очень стараюсь, — произнёс он прежде, чем провалился в полу-сон.


Прошла неделя или чуть больше, и расследование было завершено.

За это время был арестован не тот человек, и мы нашли гувернантку, которую держали в заключении; интригующие разоблачения, касающиеся Тигра из Сан-Педро, и наши собственные личные переживания абсолютно вымотали меня к тому времени, когда наше пребывание в Эшере подошло к концу. Все действия Бейнса казались мне очень загадочными, но он проделал не меньшую работу, чем Холмс, к моменту, когда мисс Вернет, гувернантка, сбежала от своих тюремщиков.

— Вы владеете всеми сведениями, которые мне нужны, — объявил Бейнс, встретившись с нами. Его маленькие глазки сияли. Когда мы изложили ему все известные нам факты, он пожал руку Холмса, повернулся и пожал мою не менее любезно, отдал распоряжения касательно мисс Вернет и покинул нашу гостиничную комнату.

— Есть в инспекторе Бейнсе что-то, чего я не могу до конца понять, — сказал мой друг на следующий день, кидая мне через всю комнату расческу, когда мы упаковывали вещи.

— Меня он не особо заботит, но, по крайней мере, он уважает вас, — заметил я, стараясь быть предельно честным.

— Вам больше не нужно думать о нём, — ответил мой друг. — Мы отправляемся домой.

Он курил трубку, стоя в рубашке и домашнем халате, и лицо его выражало не больше эмоций, чем каменное изваяние, черты которого не пощадили время и ветер.

Здесь окончание:
morsten.diary.ru/p214658329.htm

@темы: фанфик, слэш, перевод, Шерлок Холмс, Кэти Форсайт

21:50 

И еще раз с Днем рожденья!

Скажу честно мучилась сомнениями, но села переводить этот фанфик и пошло такое вдохновение, что поняла, что не смогу оторваться. Считаю, что вполне уместно поделиться им именно в день рождения Шерлока Холмса, будем считать это подарком.

Автор фанфика behindtintedglass



Маэстро


Мой друг Шерлок Холмс – не человек.
Такое замечание может показаться шокирующе жестоким. Но это, напротив, самый лучший комплимент, который я могу сказать самому великому из всех известных мне людей. Само собой разумеется, что это не просто какое-то обособленное научное наблюдение, а оживленное оттенком чувства. Но сделано оно не в шутку, я совершенно серьезен. Ну и какой же может быть вывод при отсутствии соответствующего доказательства? Я побывал на трех континентах и в силу особенностей мой профессии , будучи военным и медиком , имел дело с людьми различных культур в самых лучших и худших их проявлениях. Я был связан с людьми различными видами отношений: приятельскими отношениями, страстными романтическими чувствами, страстным соперничеством. И, однако, даже теперь, когда в круг известных мне людей входят члены преступных организаций и работники полицейского ведомства, и мне случается вступать в контакт с самыми экстраординарными личностями – от членов королевской семьи до бездомных, от простофиль до садистов – никого из них нельзя даже пытаться сравнивать с необыкновенной личностью первого в мире детектива-консультанта.
Меня бы совсем не удивило, если бы даже на продолжении столетий, он так бы и остался единственным представителем этой придуманной им самим профессии. Возможно, он единственный в мире человек, счастливо повенчанный с наукой и искусством. Многие великие мужчины и женщины могут сказать, что являются экспертами в той или другой из этих сфер, но едва ли в обеих, ибо требования, предъявляемые логикой науки прямо противоположны артистическим причудам творчества.
Это касается других, но не Холмса. Он кажется исключением из общего правила, без усилий демонстрируя гармоничную связь интеллекта и артистизма. Он с одинаковым мастерством играет на скрипке и делает логические выводы, одинаково сосредоточенный как на своих музыкальных композициях , так и на химических экспериментах, в равной мере с головой погружаясь в свои скрипичные концерты и в свои криминальные расследования.
Хитросплетения его ума все так же бесконечно очаровывают меня. Я и не надеюсь когда-нибудь постичь его сложное многообразие, но я вижу его отблеск во взгляде Холмса, ибо его глаза, как стекло – холодные, ясные , и пронизывающие. Метафора о глазах, как зеркале души, никогда бы не была столь уместной, как в отношении моего друга, ибо они демонстрируют мельчайший отблеск гениальной умственной работы. Никогда я не наблюдал в его глазах такой живости, как в те минуты , когда он распутывает какую-нибудь тайну; и когда он каким-то чутьем предугадывает ответы на вопросы, на которые казалось бы совершенно невозможно ответить, глаза его поистине сияют.
И, однако, в виду того, что я могу видеть это маленькое окошко в его ум , внутренняя полупрозрачность его глаз изнутри с трудом компенсируется их внешней просвечивающей насквозь силой, столь поразительной, что ею решительно не может обладать человек. Одним взглядом он узнает о вас столько, словно из долгого разговора с вами, и потом фактически знакомит вас с самими собой.
Это не всегда вызывает благосклонность окружающих, ибо, таким образом, он невольно вытаскивает на свет самые тщательно хранимые тайны. Он не просто видит вас, он видит сквозь вас, и у него не возникает сомнений в том, что он должен объявить это вслух.
Однако, я верю, что его откровенная и безжалостная честность не бестактна и не имеет своей целью манипулировать людьми, и правда, которую он открывает не является предметом шантажа или намерением обидеть. Я думаю, что он просто не в силах удержать это в себе. Когда в его глазах загорается этот знакомый мне маниакальный свет, то это явный знак, что его мозг работает со скоростью, в сотни раз превышающей его собственную и он не может его удержать . Зачастую, он лишь начинает понимать смысл своих выводов, когда слова уже сорвались с его губ, и они говорят о скрываемой до сих пор слабости того, кто перед ним.
И не то, что бы он был совершенно безразличен и равнодушен по отношению к людям. И публику, знающую, что в своих манускриптах я описываю его, как бесчувственную машину, удивит, что таково наше соглашение . Он просил меня об этом. И со И я готов подчинить его скромной просьбе все скудные возможности своего пера .
И как могу я поступить иначе, когда вижу, как печален он каждый раз, когда я с грустью (и часто украдкой) являюсь единственной аудиторией на его скрипичных концертах? Как могу я выставить на обозрение публики эту уязвимость? Если его глаза – маленькое окно в его исключительный ум, то его руки – отражение глубины его души. Ибо он не играет на скрипке – он становится с ней одним целым.
Музыка, что плывет из его искусных, легких пальцев, всего лишь намек на тот водоворот эмоций, что он сдерживает, не давая им прорваться наружу, однако, даже тогда я ошеломлен их силой. Мои конечности дрожат в такт его вибрирующим нотам, его смычок затрагивает струны моего сердца, мое тело начинает качаться в одном ритме с ним в тактах крещендо и аллегро, и вся моя душа тянется к нему, когда он затихает в тональности анданте.
Потеряв способность дышать, когда он играет глиссандо, словно это какая-то рана в его груди, и он прилагает все силы души, чтобы сдержать рыдания, пока , наконец, не издает последнюю ноту, как прерванный стон отчаяния, я могу лишь беспомощно смотреть, как рассыпаясь на части , он разбивается вдребезги.
Я завидую этой скрипке.
Не по самой очевидной из причин – в том, как чувственно скользит по ее струнам смычок, как его щека ласкает ее полированную поверхность, как его искусные пальцы нажимают, тянут и скользят – хотя я солгал бы, если бы сказал, что это не производит на меня никакого эффекта. Производит и очень сильный. Настолько сильный, что, когда Холмс исполняет свои не предназначенные для широкой публики концерты, я благодарен за уединение нашей квартиры на Бейкер-стрит. Если бы Холмс играл так прилюдно, я не сомневаюсь, что какой-нибудь полицейский, взглянув на меня, немедленно угадал бы соответствующие намерения за моим горящим взглядом и тут же застегнул на моих запястьях наручники за несомненную любовь и нежность, которые читались на моем лице столь же ясно, как и в моих рассказах. И все эти чувства, конечно, к нему; из-за него. И зная его острую наблюдательность, я иногда поражаюсь, как он не видит, что я почти боготворю его.
Однако, у меня нет желания оказаться разлученным со своим дорогим другом. Я не могу допустить, чтобы кто-то оторвал меня от него, даже если это будет кто-то вроде Лестрейда. Особенно , в этом случае. Не думаю, что смогу вынести предательский и обвиняющий взгляд на лице инспектора, если самый мудрый из всех известных мне людей, будет погублен лишь из-за того, что я не смог совладать со своим проклятым сердцем.
Особенно теперь… теперь, когда он снова погружен в свою музыку.
Вот… вот почему я завидую этой скрипке.
Мой друг гордо и величаво предстает перед лицом публики. Он вызывает восхищение, но он недоступен – божество, на которое можно взирать и призывать. И если он сочтет вас стоящим его внимания, то на вас, видимо, снизошло благословение небес. Его ум не от мира сего, и я считаю , что мне не вероятно повезло, что я удостоился чести ежедневно находиться в его обществе, не говоря уже о его дружбе.
Но здесь… Когда он играет на своей любимой скрипке с обожанием любовника, он полностью обнажен.
Исчезло божество холодной логики. Сошел внешний лоск, чтобы открыть нечто гораздо более прекрасное. Гораздо более божественное.
Здесь, в стенах нашего общего дома… Шерлок Холмс позволяет себе быть человеком.
Я не верю, что мой друг настолько лишен эмоций, насколько он убедил в этом публику и себя. Возможно, наука – это его страсть, но артистичность у него в крови. Обычный человек не может играть менуэты и сонаты так, чтобы они звучали, словно песни души и частички этой вселенной. Человек, столь поглощенный своей игрой, идущей от самого сердца, не может быть лишен чувств.
Такая сосредоточенная совершенная увлеченность может исходить лишь из поистине великого сердца.
И мне было интересно… Господи, как бы мне хотелось знать, когда он вот так закрывает глаза и слегка раскачивается в такт своей собственной музыки и погружается в крещендо и арпеджио, витающие вокруг него…
Мне интересно, что питает его страсть, его благоговение, на чем он сосредоточен, чем увлечен.
И когда он позволяет скрипке унести его, быть с ним единым целым, взмывать с ним ввысь к недостижимым высотам…
Вот. Вот, почему я завидую этой скрипке.

@темы: Шерлок Холм, перевод, фанфик

14:29 

С наступающим Рождеством, мистер Холмс

Наконец, доделала "Гуся". Не думала, что это займет столько времени. Хочу сказать, что этот фанфик был напечатан в рождественском сборнике Маркума, о котором я уже говорила. После фанфика будет ссылка на песню, прозвучавшую о ходу повествования. Пока сама не ознакомилась с ее содержанием, никак не могла понять о чем речь))

P.S. Добавила ссылки на песни с текстом

Итак:



Гусь

В самые ранние годы моей дружбы с мистером Холмсом, когда его гениальные способности еще не были известны широкой публике, а я был целиком зависим от своего пенсиона по ранению, были отнюдь не редкими случаи, когда либо он, либо я оказывались на мели. С Холмсом это случалось, когда не было никаких дел, что естественно сказывалось на его доходе, что же касается меня, то, несмотря на все мои благие намерения, деньги так и норовили проскользнуть у меня сквозь пальцы, причем именно тогда, когда я особенно в них нуждался, ибо положение мое было довольно неустроенным. Однако наши периоды безденежья по счастью не совпадали друг с другом и, между нами говоря, нам удавалось ежемесячно расплачиваться с миссис Хадсон, причем если кто-то не мог выплатить полностью своей доли, то другой возмещал эту разницу, надеясь, что в следующий раз его компаньон ответит ему тем же, если это позволит наличие пенсиона по ранению или же гонорар от очередного клиента.
Поскольку я еще не окончательно поправился, чтобы вернуться к своим прежним обязанностям врача (в мирной жизни или же где-нибудь на полях сражений), то вскоре я стал сопровождать Холмса в его расследованиях, делая по ходу дела необходимые записи и тем самым давая возможность своему компаньону не отвлекаться на такие прозаические вещи. Когда же у него не было никаких дел, мне также нечем было занять себя; и поскольку в это время он либо ставил свои весьма неароматические химические опыты, либо угрюмо молчал, то мне часто приходилось то посещать бар «Критерион», то вновь отдавать должное своим вредным привычкам, которые стоили мне немало денег и которые я не раз зарекался бросить. Поэтому совершенно естественно, что праздность Холмса подразумевала собой то, что я останусь с пустыми карманами, и вот 21 декабря, на второй год нашего проживания на Бейкер-стрит, выстрел, наконец, грянул. У Холмса не было ни одного клиента с ночи Гая Фокса, я же в губительной попытке пополнить свои финансы до наступления праздников позволил случайному знакомому заманить себя в игорный дом, справедливо пользующийся дурной славой. Там я проиграл свои скромные сбережения, часы, запонки, и месячную плату за квартиру. А день расплаты ( в полном смысле этого слова) наступал в день Рождества!
Устало бредя домой под ледяным дождем, я размышлял над сложившейся ситуацией. Я знал, что Холмс сейчас был не при деньгах. Иначе он ни за что бы ни допустил, чтобы его кисет с табаком стал столь бедственно тощим. Я не мог позволить себе взывать к лучшим чувствам миссис Хадсон в связи со счетом за уголь, который надо будет оплатить со дня на день. Я выпил слишком много, и голова моя болела столь же сильно, сколь и уязвленная гордость. У меня мелькнула мимолетная мысль о возможности побега, но я был не настолько низок, да и к тому же, наверняка, Холмс и его нерегулярные части с Бейкер-стрит найдут меня везде, где бы я ни спрятался. В то же время у меня еще были кое-какие вещи, которые я мог бы заложить до Нового года, после которого получу пенсион, и, соблюдая строжайший режим экономии, смогу выкупить их.
Смирившийся с потерей, хотя и временной, моего зимнего пальто и книг, я повернул за угол и оказался на Бейкер-стрит. Возле нашей двери я увидел Холмса, облаченного в халат; он держал в руке большой зонт и усаживал в кэб миссис Хадсон, несмотря на то, что было уже далеко за полночь.
- А вот и Уотсон! – произнес он, когда я подошел. – Видите, миссис Хадсон, вы можете быть совершенно спокойны.
- Доктор! – расстроено воскликнула миссис Хадсон. – Вы же промокли до нитки. И дрожите. Почему вы не взяли кэб?
- Я… мне… хотелось пройтись, - пробормотал я, запинаясь, не зная как оправдать свое состояние. К счастью, наша добрая хозяйка не стала настаивать на более понятном объяснении.
- Мистер Холмс, немедленно отведите его наверх и подбросьте в камин свежих поленьев , - приказала она моему компаньону столь же властным тоном, как какая-нибудь герцогиня. – Вода в чайнике, наверное, еще теплая, пусть Полли… о, боже… Полли же пошла навестить свою мать.
- А вы должны навестить свою племянницу, - прервал ее Холмс, снова слегка подталкивая ее в сторону кэба. Он сделал мне выразительный знак головой, дабы я помог усадить ее внутрь, а сам тем временем заверил миссис Хадсон, что мы оба вполне способны позаботиться о себе до возвращения служанки завтра утром, и напомнил, что если она задержится, то ее первый внучатый племянник появится в Кройдоне еще до ее приезда.
Я уловил, наконец, о чем идет речь и больше этот внезапный ночной отъезд уже не вызывал у меня недоумения. У племянницы миссис Хадсон должен был родиться ребенок, его появления на свет ждали примерно к Двенадцатой ночи, и наша хозяйка собиралась покинуть к этому дню Бейкер-стрит, препоручив нас заботам своей кузины, миссис Тернер. Однако, вскоре стало ясно, что младенец появится на свет чуть раньше, и это полностью нарушило все планы миссис Хадсон. Тем не менее, несмотря на все основания для беспокойства, что должны были внушать преждевременные роды, я не мог не почувствовать облегчения. Оказавшись в Кройдоне, миссис Хадсон, наверняка, останется там на все рождественские праздники, и мне не придется объяснять отсутствие некоторых своих вещей в шкафу и на книжных полках.
- Нет ничего более радостного, чем ребенок, явившийся на свет на Рождество, - сказал я, укутывая пледом колени нашей леди. – Вы и нанесете визит, и даже сможете угостить свою племянницу своей стряпней.
- О, господи, стряпня! – если бы моя рука не лежала сейчас на ее рукаве, миссис Хадсон, наверняка, снова выскочила бы из экипажа.- Я совершенно забыла о еде!
- Эти несколько дней Полли вполне с этим справится, - уверенно сказал Холмс. – Даже если она и не будет подавать нам такие яства, которые готовите вы, поверьте мне, их все равно даже сравнивать нельзя с той бурдой, что мне приходилось отведывать на Монтегю-стрит.
- Последнее время она стала готовить гораздо лучше, - согласилась миссис Хадсон, будто бы невольно заражаясь уверенностью Холмса. – И, кроме того, она всегда может свериться с кулинарной книгой миссис Битон.
- Ну, вот видите? Все пройдет замечательно. А теперь я должен увести в дом доктора Уотсона, а то у него уже зуб на зуб не попадает.- Холмс слегка отступил в сторону двери, увлекая меня за собой. – Передайте наши лучшие пожелания вашей семье! – обратился он к миссис Хадсон и тут же бросил кэбмену:- Поезжайте!
Тот щелкнул кнутом. Лошадь, обрадованная возможности двигаться, а не стоять под порывами непрекращающегося ветра, резко рванула с места. Миссис Хадсон смогла лишь помахать нам на прощание и вскоре исчезла за пеленой ночного дождя.
- Пойдемте внутрь, - сказал Холмс, потащив меня за руку, как будто я собирался сопротивляться. – Я хочу снять, наконец, эти промокшие шлепанцы. Вы поужинали где-нибудь во время своих блужданий?
- Да.
Это был маленький бутерброд с сыром, которым я закусил вино, все еще гудящее у меня в голове, да и было это уже несколько часов назад, но Холмс не стал вдаваться в подробности. Заперев входную дверь, он остановился только, чтобы зажечь свечу от газового рожка, все еще горящего в передней, и затем повел меня в темную кухню. Я ковылял за ним следом, гадая, почему меня трясет все сильней, хотя я уже дома, и изо всех сил сжимал челюсти, чтобы не было слышно, какую дробь выбивают мои зубы.
- Даже сейчас, когда очаг совсем остыл, в кухне теплей, чем в любой другой комнате, - сказал Холмс, зажигая свет. – И поскольку сейчас здесь нет ни одной женщины, вы можете принять ванну прямо здесь возле кухонной плиты. Это намного проще, чем тащить ванну и воду наверх, в нашу гостиную, правда?
Он повернулся ко мне и неожиданно окинул меня своим пристальным взором. Манера его поведения тут же изменилась.
- О, доктор. Вы все проиграли, не так ли? Не осталось даже денег, чтобы взять кэб?
- Я выигрывал, - возразил я, чувствуя, как мои щеки пылают от стыда. Мне следовало бы знать, что скрыть от Шерлока Холмса свое бедственное положение совершенно нереально.
- Да, а затем стали проигрывать, - он сделал недовольную мину. – Надо понимать, что с моей стороны бесполезно будет обращаться к вам за помощью по выплате моей доли за квартиру в этом месяце?
- Я не смогу заплатить даже свою долю, не заложив существенной части своего гардероба, - уныло признался я. – Мне не следовало брать с собой чековую книжку.
Холмс сделал небрежный жест, как бы отмахиваясь от подобного соображения.
- А мне не следовало отказываться от расследования, которое предлагал моему вниманию Грегсон, - откликнулся он. Он сунул руки в карманы и мрачно смотрел себе под ноги. – Миссис Хадсон будет нами не довольна. Впрочем, надо сказать, что звучит это ужасно глупо.
На пару минут мы помрачнели, словно какие-нибудь школьники, ждущие взбучки от своего учителя, но тут у меня мелькнула внезапная мысль, и я не смог удержаться от смеха.
-Что такое, доктор? – спросил Холмс, и ответная улыбка тронула уголки его губ.
- Наше поведение страшно разочарует Санту Клауса.
Холмс рассмеялся следом за мной и указал на свои промокшие ноги.
- Санта Клаус нам не страшен, нужно лишь поворошить кочергой в золе, - сказал он. – Ну-ка, Уотсон, разожгите духовку и снимайте свои мокрые вещи, а я наполню ванну из бойлера и принесу что-нибудь сухое для вас и пару носков для себя.
Утром вместо дождя, барабанившего по стеклу, я услышал, как в окно метель бросает целые охапки снежных хлопьев, а в трубе заунывно завывает ветер. В такой день лучше всего остаться в постели, но, увы! – от непогоды тут же заныли старые раны, а после вчерашнего еще и ужасно болела голова. Вдобавок ко всему этому я услышал резкий звонок в дверь, и это заставило меня встать с постели и лицом к лицу встретиться с мрачным серым светом этого унылого утра.
Я набросил халат и шлепанцы и поковылял вниз, но Холмс тоже уже встал, так что у двери он оказался гораздо раньше меня – я еще не успел дойти до нижней площадки, как услышал, как мой компаньон разговаривает с мальчиком-посыльным. Минуту спустя он уже быстро поднимался по лестнице с телеграммой в руке.
- Весточка от миссис Хадсон?
- Родилась девочка, вполне благополучно, весит шесть фунтов и три унции, - сказал Холмс, - и мы должны напомнить Полли, что если она хочет отдыхать в день Рождества, то заняться стиркой ей надлежит накануне, в воскресенье.
Я зябко потер руки, надеясь хоть как-то согреться от холода, что царил внизу.
- А где Полли? – возник у меня вопрос. – Ведь, пожалуй, это она должна бы открывать двери?
- Вне всякого сомнения, ее задержала эта вьюга, - сказал Холмс. – Она скоро появится. А пока попробуйте разжечь огонь в камине, а я загляну в кладовую.
Долго я возился с остатками угля, что нашел в ведерке, и должен признать, что не мог похвастать большими успехами. Впрочем, и Холмс вряд ли добился большего на кухне! Мы вместе позавтракали, сидя в гостиной около того скудного огня, что я смог развести в камине, мы ели поджаренные ломтики хлеба, черпали ложками сливовый джем прямо из банки и запивали все это очень крепко заваренным чаем. Холмс отпивал его с весьма недвусмысленным выражением, мне же приходилось пить и кое-что похуже во время своей воинской одиссеи, и я был только рад, что есть чем подсластить этот напиток.
- Думаю, я положил туда слишком много чая, - заключил мой друг после очередного глотка.
- Или же мы просто дали ему слишком долго настаиваться, - сказал я. Заваривание чая было несколько сродни приготовлению какого-нибудь настоя, поэтому я, как специалист, счел, что возможно все дело именно в этом. – Разве приготовление чая не относится к тому разряду вещей, что необходимо хранить в вашем «чердаке» - ведь так вы однажды назвали мозг?
- С какой стати? – отозвался Холмс. – Миссис Хадсон – вот кто подлинный эксперт в этом деле. И если окажется, что у Полли нет подобного умения, то мы выясним, где именно живет эта миссис Битон и обратимся к ней за помощью.
Я рассмеялся. Пробелы познаний Холмса в том, что касалось самых обычных вещей, давали мне в этой сфере некоторое преимущество, и я не замедлил им воспользоваться.
- Холмс, миссис Битон – вовсе не наша соседка. Речь идет о книге. Вернее о писательнице, которая написала целый труд о кулинарии и домашнем хозяйстве. – Заметив некоторое недоумение в его взгляде, я добавил – Я часто видел эту книгу в книжных лавках. Этот справочник – последняя апелляционная инстанция в вопросах домашнего хозяйства.
- Наверное, раз даже такой холостяк, как вы, Уотсон, о ней слышали, - сказал Холмс. Он отставил в сторону чашку, так и не допив свой чай, и опершись локтями на стол, задумчиво сложил кончики пальцев вместе, как всегда делал, когда перед ним стояла серьезная задача. – Значит, у миссис Хадсон она тоже должна где-то быть.
- По всей видимости, - согласился я, быстро допив остатки чая. Он придавал бодрости, хотя смаковать его особенно не хотелось.
- Как бы там ни было, думаю, нам очень скоро будет не хватать миссис Хадсон. Впрочем, возможно, нам следует радоваться хотя бы тому, что нам дана некоторая отсрочка. Сомневаюсь, что она проделает весь долгий путь до Бейкер-стрит, только для того, чтобы получить до Нового года плату за квартиру. А значит, ко времени оплаты вы уже получите свой пенсион.
- А вы сможете закончить то расследование для инспектора Грегсона, - сказал я. – Но, Холмс, не кажется ли вам, что, несмотря на это, нам нужно быть готовыми к тому, чтобы расплатиться с ней на Рождество? Даже если она не приедет сама, то может прислать племянника.
Он кивнул в знак согласия.
- Вы правы. К счастью, я хорошо знаком с лондонскими ростовщиками, и думаю, если вы доверитесь мне в этом деле, мне известно, где мы сможем получить самую большую цену за наши с вами вещи.
- Ведь это же только на время, - уныло заметил я. Несмотря на то, что со вчерашнего дня моя головная боль заметно уменьшилась , в голове все еще слегка шумело, и я то и дело прижимал к ней ладонь. – А как, скажите на милость, вы доберетесь до ломбарда? Вы посмотрите, что делается на улице! – Я указал рукой на окно – все карнизы были сплошь укрыты снежным покровом.
- О, поезда лондонского метро все равно должны ходить, - сказал Холмс, - И я найму мальчишек из своих Нерегулярных войск, чтобы помогли нести вещи. Думаю, им больше это понравится, чем сгребать за гроши снег.
- Но что вы сможете предложить им вместо этих грошей? – спросил я.
- Мы поделимся с ними нашим рождественским гусем, - в глазах Холмса заискрился веселый огонек.
Я уставился на него – я, что, что-то пропустил?
- Разве у нас есть гусь?
- Есть, - Холмс вскочил. – Пойдемте, доктор, я вам покажу.
Я последовал за ним в кладовую, где и увидел пресловутую птицу, подвешенную во всем своем великолепии к крюку под самым потолком.
- Боже мой! – воскликнул я, взглянув на это чудо. – Миссис Хадсон, должно быть, планировала устроить настоящий пир. Или вы думаете, она собиралась взять его с собой в Кройдон?
Холмс сделал нетерпеливый жест.
- Вряд ли. Несмотря на холод, вряд ли эта птица сможет сохраниться до Нового года, а уж тем более до Двенадцатой ночи. Нет, Уотсон, сейчас вы видите перед собой наш Рождественский ужин и он достаточно большой, так что его вполне хватит и на мальчишек, которые нам помогут. В конце концов, миссис Хадсон уехала, и шуметь по этому поводу никто не будет. Что же касается Полли, то я сомневаюсь, что она будет сильно возражать против их компании.
- Нет, если среди них будет юный Робинсон, - добавил я.
Полли в то время еще не исполнилось и шестнадцати лет, и хотя она и была очень усердна ,во всем помогая миссис Хадсон, но, конечно же, гораздо комфортнее она чувствовала себя среди равных. Я не раз слышал, как рано поутру она не раз разговаривала с кем-нибудь из мальчишек Холмса, когда выбивала какой-нибудь коврик под платаном, что рос у меня под окном. Я не замечал, чтобы Робинсон пользовался ее особым расположением, он, кстати сказать, не мог похвастаться высоким ростом, который не превысил пока четырех футов. Но он был веселый мальчуган и часто помогал выполнить ей какую-нибудь работу – он знал, что в благодарность наверняка получит немного имбирного печенья, которое всегда оказывалось в кармане передника Полли.
Дабы привести в исполнение свои планы Холмс отправился к себе в комнату, чтобы одеться и собрать вещи, которые он решил заложить. Я последовал его примеру и отправился в свою холодную спальню, но мои сборы были недолгими. Я никогда не украшал свой костюм какими-нибудь ювелирными безделушками, и мои булавки для галстука и запонки были самыми простыми. Искусно инкрустированная шкатулка, в которой я хранил их – одна из немногих моих вещей, что уцелели в Кандагаре – казалась мне гораздо более ценной, чем ее содержимое, даже с моими часами в придачу. Мой выходной костюм и теплое зимнее пальто были все еще влажными после вчерашней эскапады, поэтому я оставил их пока на вешалке и вытащил летний льняной и новый твидовый, который я купил в минувшем сентябре, поддавшись очередному приступу расточительности. Я безнадежно смотрел на книжные полки, гадая, какая из этих книг может заинтересовать кого-нибудь кроме меня. И тут я услышал на лестнице быстрые шаги, и в комнату вошел Холмс, держа в руке наполовину наполненный саквояж.
- Ну, вот, пожалуйста, доктор. Если уж мне придется заложить этот баул, то пусть он, по крайней мере, сначала нам послужит.
Я начал укладывать в саквояж свои вещи и взглянул на то, что уже лежало там.
- Ваш микроскоп, Холмс?
Он сел на кровать и стал складывать льняной костюм.
- Сомневаюсь, что он мне понадобится. Те улики, что укрылись от внимания Грегсона, либо слишком очевидны, либо походя затоптаны болванами-полицейскими.
- А что вы будете делать, если он уже нашел разгадку этой тайны? – спросил я, укладывая несколько своих книг вокруг микроскопа, чтобы создать как бы защитный слой. Подобные научные инструменты, как мне было хорошо известно, были очень чувствительны к любым повреждениям, которые могли бы произойти при подобном перемещении. В Афганистане мой собственный микроскоп погиб во время бури, весьма похожей на ту вьюгу, что бушевала сейчас за окном.
- Вы ничего не получите от Грегсона, если ваша помощь ему уже не понадобится.
- Тогда я найду истинную разгадку дела, - беззаботно ответил Холмс. – И в надежде на скромное вознаграждение спасу невинную душу какого-нибудь бедняги от обвинения в преступлении, которого он не совершал. – Он слегка коснулся моего плеча. – Не волнуйтесь, доктор. Если вдруг мне и не удастся получить свой гонорар от Грегсона до Рождества, то я займу нужную сумму.
Вряд ли это было справедливо.
- И будете платить ужасные проценты? Если уж до этого дойдет, я сам пойду к ростовщику. В конце концов, именно из-за моей глупости мы попали в это затруднительное положение, - я почувствовал, как меня трясет при одной мысли об этом. Именно из-за долгов, которые он не мог вернуть, мой брат пал так низко, и я совсем не хотел, чтобы со мной случилось то же самое.
Холмс нахмурился и дотронулся до моего лба.
- Не думаю, что вам следует выходить в такую погоду, Уотсон, - сказал он. – Хотя у вас и нет жара, думаю, что ваша вчерашняя прогулка под проливным дождем может иметь плохие последствия. И потом, в этой комнате такой холод, что вы бы не почувствовали жар даже если бы у вас была температура.
- Я не болен, - ответил я довольно резко. В конце концов, ведь это я был врачом. – У меня просто болит голова. Посплю несколько часов и стану человеком.
- Ну что ж, если вы так считаете… Только спите в гостиной, у камина, - сказал Холмс и вернулся к упаковке саквояжа. Я, молча, достал свой баул и начал складывать в него то немногое, чем мог пожертвовать. Я пытался побороть свое упрямое желание игнорировать совет Холмса, высказанный самым безапелляционным тоном, и поспать в своей собственной постели, какой бы холодной она ни была.
Спал я в гостиной. Я сказал себе, что моя рана разболится от холода и к тому же мне не хотелось преодолевать еще один лестничный пролет после того, как помог Холмсу снести вниз весь наш будущий заклад. Но, конечно же, он был прав. В гостиной было гораздо теплее. Но оказалось, что и здесь есть свои неудобства – ведь если бы я спал наверху, то не проснулся бы от снежков, брошенных в окно – они попросту бы туда не долетели.
Я доковылял до окна и посмотрел на улицу – Бекер-стрит была пустынна, но под окном стоял мальчишка-посыльный, закутанный в шарф по самые уши и стоящий по колено в снегу. Он замахал рукой, и я открыл окно. Я собрался спросить, что заставило его столь яростно бомбардировать наши окна, но мальчик опередил меня:
- Простите меня за снежки, мистер, но звонок не работает, а я заметил в окнах свет. У меня есть послание для миссис Хадсон, живущей по этому адресу. – Он вытащил из кармана какую-то бумагу. – Не могли бы вы попросить ее выйти ко мне?
- Ее здесь нет, - сказал я. – Она в Кройдоне.
- В Кройдоне? – он расстроено посмотрел на меня. – Мне не заплатили за то, чтобы я съездил в Кройдон.
- Подожди, - сказал я мальчику. – Сейчас я выйду.
Я закрыл окно и подошел к камину. Я почувствовал себя последним подлецом, когда взял вазу, что стояла на каминной полке – туда Холмс иногда высыпал содержимое своих карманов. Я вытряс то, что в ней было – стеклянный глаз, сломанное лезвие от складного ножа, какие-то смятые клочки бумаги, а на самом дне оказалась тусклая монета в шесть пенсов. Это как раз то, что было мне нужно.
Внизу было так холодно, что я видел пар от своего дыхания, а перила лестницы были настолько ледяными, что мне пришлось спуститься, не прибегая к их помощи. Я обернул дверную ручку носовым платком, но открыть ее смог лишь приложив силу. И дверной проем, и проволока от звонка были покрыты льдом.
Мальчик ждал меня на ступеньках, обхватив себя руками и отплясывая что-то типа джиги, чтобы хоть как-то защититься от порывов ледяного ветра.
- Входи, - сказал я, не желая, чтобы на ковре миссис Хадсон появилась лужа от подтаявшего снега.
- Спасибо, мистер, - поблагодарил паренек и зашел в дом. Сначала он слегка расслабился, но вскоре вновь обхватил себя за бока.
- Да здесь почти также холодно, как на улице. Разве до этого снегопада к вам не заходил угольщик?
- Не знаю, - уныло ответил я. Зимой в холле никогда не было особенно тепло, но такого холода еще не было. – Надо будет спросить служанку.
- Ее зовут случайно не Полли Хантер?
Меня вдруг охватило какое-то непонятное чувство, от которого веяло почти таким же холодом, как тот, что царил в нашей передней.
- Да, - ответил я и вскоре убедился, что предчувствие меня не обмануло.
------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Холмс нашел меня угольном подвале, где я наполнял наше ведерко для угля; он был все еще закутан в шарф, а его лицо и губы и без того бледные сейчас были совершенно белые от холода. К тому времени я разворошил угли в кухонном очаге, и он был в более-менее сносном состоянии, но духовка оказалась страшно прожорливым зверем и нуждалась в дополнительном питании. Мой компаньон, не говоря ни слова, взял у меня из рук ведерко для угля. Когда мы оказались на кухне я налил Холмсу бренди, и вскоре он настолько оттаял, что спросил меня, сколько мы будем обходиться без услуг Полли.
- Две недели. – Я слишком устал, чтобы гадать, как факт отсутствия в доме Полли навел его на мысль, что она появится весьма не скоро. – Она в карантине вместе со всей своей семьей. Ее младший брат заболел оспой, в его школе эпидемия, а прошлой ночью у него поднялась температура.
Я запекал в духовке картофель. Этим блюдом наравне с жаренной над огнем форелью и исчерпывались мои кулинарные навыки. Попробовав вилкой их готовность, я передал Холмсу его порцию.
- Следует ли нам послать за миссис Тернер? – спросил я, передавая ему соль.
- Мы могли бы это сделать, - ответил он. – Но это сильно ухудшило бы наше и без того шаткое финансовое положение. Вряд ли у меня найдутся лишние десять шиллингов. А лондонские улицы просто ужасны. Лед только слегка припорошен снегом.
- А раз посылать за миссис Хадсон тоже бы не хотелось, то, что же нам остается? Вряд ли мы можем сейчас позволить себе питаться в ресторане.
Холмс встал, и задумчиво проведя рукой по волосам, стал ходить по кухне.
- Это еще не самое худшее, Уотсон. Мы можем есть хлеб с джемом, как уверен, делает сейчас половина Лондона. Но я обещал мальчишкам рождественского гуся, и мне совсем не хотелось бы нарушать данное им слово.
- Сколько их? – спросил я.
- Четверо. Уиггинс, Робинсон, Кларенс и Браун, - Холмс сделал еще один круг по кухне.
- Это же вы им пообещали, - заметил я. – Придется вам запечь гуся и надеяться на лучшее.
- О, нет! – сказал Холмс. – Ведь вы согласились, что нам следует использовать гуся в виде оплаты.
- Тогда я был уверен, что его приготовит Полли, - возразил я.
Какое-то время мы обсуждали создавшееся положение, так и не придя ни к какому соглашению, кроме того, что миссис Хадсон беспокоить не стоит. Наконец Холмс разразился гневной тирадой:
- Это же просто смешно, Уотсон. Мы двое взрослых мужчин, умных и обладающих некоторым опытом. И один из нас, вероятно, сможет зажарить птицу, не прибегая к женской помощи.
При этих словах у меня в голове мелькнула внезапная мысль.
- Женской помощи! – повторил я и прищелкнул пальцами, и тут мы в один голос воскликнули:
- Миссис Битон!
Сверившись с этой замечательной книгой, которая была найдена в буфетной, мы обнаружили, что весь процесс превращения сырого гуся в наш рождественский ужин уместился на одной странице. Мы расхрабрились и завели дискуссию - каждый приводил множество причин, по которым именно его компаньон должен взять на себя приготовление гуся. Наконец мы решили, что до самого Рождества будем по очереди готовить и мыть посуду, и чья стряпня будет наиболее съедобной, тот и будет готовить рождественский ужин, а другой будет чем-то вроде поваренка.
* * *

Возможно, лучше скрыть от посторонних глаз наши первые шаги на этом поприще. Вскоре я убедился, что не так просто даже разбить сырое яйцо, и как продемонстрировал Холмс, существует точное время, отведенное для варки сухого гороха, которое ни в коем случае нельзя сократить, если вы хотите получить съедобное блюдо. Но голод – довольно мощный стимул и, в конце концов, приготовить нормальный суп не так уж и трудно. К вечеру 23-го декабря я смог приготовить пищу, довольно простую, но вполне съедобную, и еда, приготовленная на следующий день Холмсом, была более, чем адекватна.
Наконец, и в это утро на небе появилось солнце, и мы отметили это тем, что завтракали в гостиной. Окна были разнавешены, дабы явить нашему взору синеву зимнего неба. В этот раз была моя очередь убирать со стола и мыть посуду, но сейчас, когда я заканчивал свой завтрак и Холмс налил мне чашку кофе, я решил посидеть здесь, наслаждаясь солнечным светом как можно дольше. Это утро казалось неистощимым источником оптимизма. Тут я сделал глоток кофе и не мог сдержать гримасы отвращения.
- Простите, Уотсон, - сказал Холмс (это был его первый опыт в приготовлении этого напитка) – Но я не нашел, куда вы дели остатки чая.
- Он в жестяной банке, на которой написано «чай», - сообщил я. – Хотя чая там осталось совсем немного. Нам, вероятно, следует поберечь его до рождественского утра.
Лицо моего компаньона слегка вспыхнуло от смущения.
- Боюсь, я использовал его прошлым вечером.
- Что, весь? – воскликнул я в отчаянии. Я только что научился заваривать чай по всем правилам, и вот в доме не было чая!
- Я работал! Мне нужно было чем-то подкрепиться ночью.
Холмс вскочил из-за стола и шагнул к каминной полке, где у него лежали остатки недокуренного с вечера табака. Он пробормотал что-то о «забивании головы всякой ерундой, вроде рецептов миссис Битон» и стал набивать свою утреннюю трубку этими жалкими остатками, а потом рылся в карманах в поисках кисета с табаком. Кисет нашелся, и даже невооруженным глазом было заметно, каким он был тощим. Холмс помахал им, демонстрируя мне свои скудные запасы.
- Полагаю, что вы не сможете одолжить мне немного табака, Уотсон? – спросил он. – Хотя бы немного?
Теперь настал мой черед выйти из-за стола. И я промокал рот салфеткой до тех пор, пока не почувствовал, что могу сохранять спокойный вид. Благодаря покупке, которую я сделал накануне постигшего меня несчастья, табак у меня был, но пока я отнюдь не собирался сообщать об этом Холмсу.
- Я израсходовал свой корабельный, - сказал я, протянув руку к коробке с сигарами, стоявшей на моем столе. ( Это была правда, и я ничем не рисковал, говоря об этом своему наблюдательному компаньону). Но у меня еще есть две сигары. Вам подойдет сигарный табак?
Холмс с сожалением посмотрел на сигару, которую я ему протягивал.
- Нет, нет, дорогой друг, я и помыслить не могу о том, чтобы оставить вас без сигар.
- Мне в любом случае придется обрезать кончик, - заметил я, вытаскивая карманный нож. Холмс принял щепотку табаку с улыбкой.
- Благодарю вас, доктор.
Некоторое время мы сидели и молча курили, пока любопытство не взяло надо мной верх.
- Над чем же вы всю ночь работали, Холмс? К вам приходил клиент?
- А! Вы об этом? – Трудно было сказать наверняка довольным или смущенным выглядел сейчас Холмс. – Я проводил эксперимент.
- Эксперимент?
Я бросил взгляд на сосновый столик, но химические приборы , стоявшие там выглядели совершенно нетронутыми. Причем, на стеклянных ретортах и пробирках можно было заметить довольно изрядный слой сажи.
- Да, - сказал Холмс. – Я думал, что делать с этим гусем. Конечно, нам придется его приготовить.
- Естественно, - согласился я.
- Как-то раз мы с инспектором Грегсоном гнались за одним убийцей и оказались в гостиничной кухне. Кухарка, довольно сообразительная девушка, вылила чуть ли не под ноги этому типу целый чайник горячей воды с добавленным туда парафином. И я вроде припоминаю, что в тот момент она сидела рядом с целой грудой уток и в руках у нее была уже наполовину ощипанная утка. – Холмс сделал паузу, чтобы сделать затяжку из своей трубки. – И когда я ночью штудировал труд миссис Битон, мне пришло в голову, что парафин нужен был девушке для того, чтобы полностью удалить все перья с этих птиц.
- Мне это представляется довольно расточительным способом, - сказал я. – Наверняка, она хотела бы сохранить перья для дальнейшего использования в хозяйстве.
- Нет, если для кухарки скорость приготовления птицы важнее перьев для набивки подушек, - сказал Холмс. – В любом случае, чтобы проверить эту теорию на практике, мне нужно узнать, есть ли у нас парафин и мне нужна небольшая птица.
Мои брови сами собой поднялись вверх. Накануне Холмс в основном читал и бесцельно листал свои альбомы с вырезками, прикованный к дому, так же, как и я. Ни один из нас не осмелился выйти навстречу вьюге далее, чем это было необходимо, чтобы убрать снежные заносы со ступенек перед входом в дом. К вечеру метель утихла, но , когда несколько часов спустя я отправился в свою спальню ,Холмс все еще был окружен газетами и клеем.
- И где посреди ночи вы собирались найти маленькую птичку?
- Под карнизом есть голубиное гнездо, - сказал он. – Это было первое, что пришло мне в голову. Но выход на крышу слишком обледенел, чтобы предпринимать такую вылазку ночью, да и по гнезду оттуда прицелиться было бы несколько не с руки, поэтому я пошел к станции подземки и…
- Вы собирались стрелять по нашей крыше? – воскликнул я, прерывая Холмса.
Он весело рассмеялся.
- Только не из револьвера, уверяю вас. – Он бросился в свою спальню и появился оттуда с рогаткой. – Я подумал, что при выстреле с нашей крыши может сойти целая лавина и потом до самой весны у меня не будет возможности подстрелить какую-нибудь птицу. Как бы то ни было, я решил, что будет легче заглянуть под железнодорожный мост.
- Поэтому вы пошли к станции подземки… - напомнил я.
- … которая оказалась закрыта, поэтому я взобрался на ворота. – Признаваясь в этом, Холмс был доволен, как мальчишка, которому удалось вполне успешно игнорировать установленные правила. – И я пришел домой не с одной, а с двумя птицами. Они будут у нас на ужин, если вы пожелаете их приготовить.
- Вы их не приготовили?
- Я полночи ловил и ощипывал их, - протестующе заявил Холмс. – Теперь ваша очередь. Кроме того, мне нужно сходить в лавку и купить еще парафина. Считайте, что это практика перед запеканием гуся.
- Значит, вы признаете, что не в силах справиться с ролью кухарки? – напуская на себя притворную суровость, спросил я. – Но знаете, поваренку придется чистить овощи да еще и мыть посуду после еды.
- Я подумал, что нам могут помочь мальчишки, - сказал Холмс. – Здесь им было бы гораздо теплее, чем если бы им пришлось искать укромный уголок возле церкви Святого Киприана. И у нас большие запасы овсянки, так что они будут обеспечены завтраком.
Холмс сел в кресло и откинулся назад , вполне довольный собой.
- А что будете делать вы, пока я с помощью мальчиков буду готовить ужин? – спросил я.
- О, я думаю, что вам все-таки понадобится моя помощь, - сказал Холмс беспечно, и изобразил что-то вроде поклона, после чего потянулся за своим альбомом с вырезками. – Но вы явно лучший повар, чем я, и поэтому я готов выполнять ваши распоряжения.
- И когда же на меня снизойдет такое блаженство? – спросил я, ибо случаи, когда Холмс позволял кому-то распоряжаться, можно было пересчитать по пальцам.
- Как только вам потребуется моя помощь, - сказал он, листая страницы своего альбома.
У меня было искушение прямо сейчас прервать его занятия, но потом я подумал, что лучше освежить в памяти инструкции миссис Битон и содержимое нашей кладовой, а уже потом отправить Холмса в бакалейную лавку и в булочную, дабы потратить последние из оставшихся у нас шиллингов. Поэтому я собрал на поднос посуду, оставшуюся после завтрака, и отнес его в кухню, чтобы разработать план действия, пока я буду мыть посуду.
Когда я вновь поднялся наверх с моим тщательно продуманным списком, то обнаружил Холмса спящим в кресле; голова его была откинута назад, а рот слегка приоткрыт. Надо отдать ему должное, когда я начал четким голосом отдавать команды , подобно сержанту, поучающему новобранцев, он вскочил на ноги, но тут явно сказалось то, что он мало спал минувшей ночью, потому что моему компаньону потребовалось добрых тридцать секунд, чтобы замереть по стойке «смирно» и отдать мне честь.
- Есть, капитан!
Я вручил ему свой список.
- Вот мой приказ, рядовой Холмс! – сказал я, стараясь играть свою роль так хорошо, как только мог, изо всех сил сдерживая улыбку. Холмс был не единственным человеком, кто мог сочетать различные метафоры. – А когда вы вернетесь, будете драить палубу.
Он вновь отдал мне честь, а затем бросил взгляд на мой список и его веселость несколько поубавилась.
- Что, без пудинга?
- Думаю, мы не можем себе это позволить, - ответил я. – Я даже не уверен в том, что вы можете купить все продукты из этого списка. Начинайте с самого начала и идите вниз по списку, а когда у вас закончатся деньги, остановитесь.
- Хлеб, лук, шалфей… вижу, что устриц здесь тоже нет.
- У нас нет ни лимонной цедры, ни щепотки мускатного ореха, чтобы приготовить их по тому рецепту.
Ни один Холмс сожалел о том, что мы не могли опробовать рецепт миссис Битон «пряных фаршированных устриц». Я собирался вскоре обратить внимание миссис Хадсон на страницу с этим рецептом, и на множество других весьма заманчивых рецептов.
- Масло. Только полфунта?
- Этого будет достаточно, если мы будем бережливы.
- Яблоки, картофель. Это будет настоящий пир, доктор, если вы намерены подать на стол гуся с картофельным пюре и яблочным соусом. Четверть фунта коринки и четыре апельсина? - Прочитав последние два пункта моего списка Холмс нахмурил брови. - Апельсины для мальчиков, да. На Рождество дети должны угощаться апельсинами. Но коринка? - он вопросительно посмотрел на меня.
- Чтобы что-то поджечь вместо рождественского пудинга, - сказал я. - У меня еще осталась четверть пинты бренди и мы могли бы сыграть в Львиный зев.
Кивнув мне, Холмс засунул мой список в карман.
- Это было бы интересно, - сказал он. - Я никогда в это не играл и полагаю, что эти мальчики тоже.
Настал мой черед удивляться. В нашей семье во время рождественских праздников мы традиционно играли в Львиный зев, и вкус горячих ягод, обрызганных бренди,, наряду с радостной уверенностью, что кому-то удастся выхватить угощение из огня, не обжигая пальцев, был для меня такой же частью Рождества, как плющ и омела. Но плюща и омелы у нас не было. Наша каминная полка была совсем пустой. Я решил, было, попросить Холмса найти какую-нибудь растительность для украшения нашего жилища, но тут же отказался от этой идеи. Я придумал кое-что получше.
- Возможно, я сделаю небольшой круг по парку, - сказал я Холмсу, когда он потянулся за шляпой, - хочу насладиться солнечными лучами, пока это возможно.
- Только поосторожнее, - бросил Холмс в своей обычной властной манере, а затем остановился на пороге, чтобы откланяться.- В этом случае, сэр, будьте осторожнее, - повторил он. Насмешливо приподнятая бровь сводила на нет всю его почтительность. - И если вы не желаете, чтобы вас застали на месте преступления, то я бы не советовал вам срезать ветки с кедров, что растут на самом виду!


В день Рождества я поднялся весьма неохотно, ибо из-за неуверенности и сомнений заснул лишь, когда уже было далеко за полночь. Холмс накануне вернулся домой гораздо позже, чем я того ожидал, и в результате моих неоднократных попыток подогреть его ужин, его голубь стал совсем несъедобным. Моя птица была несъедобной из-за того, что я не смог распознать и выбросить желчный пузырь этой несчастной птицы перед тем, как делать подливку из ее потрошков. В этом «миссис Битон» меня подвела, так как в ее рецепте было сказало просто «выпотрошить» птиц, а я не придал должного внимания тому, какие органы птиц могли бы подойти для этой подливы, а какие – нет. Когда я буду иметь дело с гусем, придется уделить этому большее внимание или отказаться от подливы.
Спустившись в гостиную, я увидел, что Холмс стоит на коленях перед камином, пытаясь раздуть угли. Накануне он согласился подать наш рождественский завтрак, ибо при нынешних обстоятельствах мы собирались есть только хлеб с джемом, и я видел, что завтрак уже ждал нас на столе.
Я быстро вытащил из кармана халата рождественский подарок для Холмса, и пока он еще был занят, поставил его возле его тарелки.
- Доброе утро, Холмс, - сказал я. – Счастливого вам Рождества.
- И вам счастливого Рождества, Уотсон, - сказал Холмс , поднимаясь и отряхивая руки об свои брюки. Он был далек от того, чтобы надеть «блестящий камзол», как поется в старинных песнях; Холмс надел костюм, который использовал для маскировки, когда желал походить на человека с дурной репутацией.
- Вы рано сегодня поднялись, - и он указал на окно, за которым еще только забрезжил сероватый рассвет.
- А вы еще раньше, - заметил я, выдвигая из-за стола свой стул. Я тут же увидел на нем сверток в коричневой бумаге, перевязанный синей лентой. – Что это?
- Плоды моих вчерашних трудов, - сказал Холмс. – И мальчиков. Вам нужно будет поблагодарить их. Они поют лучше меня.
Он подошел к столу и взял в руки мой подарок.
Трудно сказать, кто из нас развернул свой подарок первым, ибо мой крик «Чай!» прозвучал одновременно с возгласом Холмса «Табак!». Мы совершенно забыли поблагодарить друг друга, но чуть позже поделились друг с другом своими подарками.


К девяти часам мы были на кухне. Холмс занимался своими приготовлениями к ощипыванию гуся, а я украшал комнату похищенными мной зелеными хвойными ветками, когда в дверь позвонили. Я пошел открыть и обнаружил на пороге шестерых мальчишек из «Нерегулярного отряда с Бейкер-стирт», которые хором грянули «Слушайте, ангелы-вестники поют»* как раз в ту минуту, когда я открыл дверь. Холмс тоже подошел и слушал, стоя у меня за спиной. Когда мальчики закончили эту песню, они затянули «Остролист и плющ»**, а Уиггинс вытащил из-за спины ветку остролиста без ягод, и когда они допели, вручил ее мне.
- Вот, доктор. Мистер Холмс сказал, что в этом году у вас нет остролиста, вот мы вам ее и принесли. А еще нас интересует, могли бы мы позделиться обедом с Джимми и Билли, хоть они и не помогали нам, потому что разметали снег, а мы бы были не против поделиться с ними, если вы позволите.
Я посмотрел на Холмса, но он лишь слегка покачал головой, в знак того, что не несет никакой ответственности за ту просьбу мальчиков.
- Вы тут главный, дорогой друг, - проговорил он. – Вам и решать.
Я посмотрел на юного Смита и на Джонса, который был еще младше, и знал, что не смогу быть настолько жестокосердным, чтобы отказать им.
- Очень хорошо, мальчики, - сказал я, но затем, прежде чем начнется общее ликование, строго поднял палец и сказал. – Но только с одним условием. Все вы, абсолютно все, должны вымыться.
То, что мальчуганы стали совещаться прежде, чем согласились смыть свою грязь, которую считали чем-то вроде защиты, говорит о тех условиях, в которых живут бедняки. И процесс приготовления рождественского обеда, несомненно, несколько осложнился из-за этих шести мальчуганов, носящихся по кухне в рубашках Холмса, в то время как их собственная одежда висела на веревках, которые мы тут же натянули здесь для просушки. (Чего бы стоило мытье этих мальчиков, если бы мы не выстирали их одежду). Но когда столько помощников, то работа кажется легкой, и все они внесли свой вклад, как только мы покончили со стиркой. А работы было много, начиная с того, что надо было не только ощипать гуся, но и убрать потом все перья, или , к примеру, убрать куда-нибудь подальше все принадлежности для умывания перед тем, как начинать мыть и чистить овощи.
Холмс, верный нашему уговору, в основном выполнял мои указания, но ему легче было бы взлететь к потолку, чем удержаться от того, чтобы оказаться в центре внимания, демонстрируя свой метод удаления перьев при помощи парафина. Я был заинтересован так же, как и мальчики, и все мы зааплодировали, когда весь парафин треснул ,охлажденный погружением в таз с холодной водой , и перед нами предстал гусь, начисто лишенный перьев.
Затем я начал разделывать и потрошить гуся и настал мой черед быть центром общего внимания. Кое-кто из мальчиков , к моему удивлению, прекрасно разбирался в этих потрохах, выполняя такую работу в каких-нибудь благотворительных мероприятиях или в работных домах, и я велел им вычистить тушку, а сам называл для всех остальных ,как называются какие органы. На этот раз я удостоверился в том, что извлек желчный пузырь, но мне пришлось дать попробовать его кусочек юному Робинсону, который был сперва против такой расточительности.
Холмс тем временем, сверяясь с рецептурой миссис Битон, приготовил фарш. Он вслух читал указания о том, как рассечь грудную клетку птицы и набивать ее фаршем, а я действовал под его диктовку и вскоре наш гусь был уже готов к запеканию. Когда я поставил его в духовку, мальчики повеселели, да я и сам слегка приободрился.
Конечно, это был еще не конец моей работы, так как мне надо было приготовить еще подливку, яблочный соус и картофель, но сейчас к моим услугам были наши мальчуганы. Я дал им небольшие поручения – чистить и резать овощи, и попросил Холмса придумать , как можно занять их руки и умы, когда эта работа будет выполнена. Он принес нитки с иголками, чтобы зашить самые большие прорехи в одежде мальчишек. И к тому времени, когда я поставил на плиту последнюю кастрюлю, они были вполне заняты для того, чтобы галдеть. Юный Кларенс, обычно самый тихий из всех , оказался половчее других в качестве швеи, и когда я сел, чтобы выпить честно заработанную чашку чая, он запел «Я видел, как три корабля»***, и все мы подхватили и подпевали ему.
Как бы там ни прибеднялся Холмс, у него был прекрасный тенор, который прекрасно сочетался с высокими мальчишескими голосами. Мой собственный баритон был довольно хриплым. Я не пел рождественских песен с тех пор, как вернулся из Афганистана, я вообще не пел после битвы при Майванде и сейчас, когда мы пели одну песню за другой, старался, чтобы мой голос звучал не слишком громко. И так продолжалось пока мы не дошли до песни «Мы, три короля» , когда я пел один ****. Уиггинс спел о золотой короне, а Холмс о ладане, и мне осталось спеть о мирте, и хотя я без ошибки пропел все слова, мной овладели воспоминания, которые, мне кажется, были совсем не к месту на праздновании Рождества. И как только песня закончилась, я извинился и пошел помешать подливу и перевернуть гуся.
В подливу потребовалось еще долить воды, так же, как и в яблочный соус, а картофель был уже достаточно мягкий для того, чтобы сделать из него пюре. Но, когда я открыл духовку, то понял, что сковорода, которую я выбрал, оказалась слишком маленькой для того количества жира, который вытек из гуся. Я обернул руки полотенцем и стал вытаскивать ее, крикнув Холмсу, чтобы он достал другую сковороду.
Я недооценил неугомонность наших мальчишек, ибо трое из них вскочили со своих мест, вызвавшись вместо Холмса принести мне сковороду. Робинсон, оставшийся сидеть один на краю скамейки, каким-то образом перевесил и скамейка опрокинулась. Вскрикнув, он упал, покатившись мне под ноги. Я пытался не пролить на него горячий жир, но он перелился через мою руку на Робинсона и на самую середину пола. Другие мальчики, которые все еще были босиком, вскочили на стол, чтоб не обжечься, и перевернули бы и его, если бы с противоположной стороны Холмс не навалился на стол, чтобы уравновесить его. Его отброшенный в сторону стул упал, задев ведро, стоявшее поблизости, из которого высыпалась большая часть гусиных перьев, усеяв покрытый жиром пол.
Наверное, четверть жира все еще осталась в сковороде, и я поспешно поставил ее на плиту, чтобы снять с руки полотенце , пропитанное горячим жиром. Робинсон визжал, словно заколотый поросенок, поэтому я схватил его и потащил к раковине, где мы с ним опустили руки в холодную воду. Одновременно я крикнул всем остальным, чтобы они перестали шуметь и сели, и сделал это в таких выражениях, что до сих пор краснею, вспоминая об этом. Прямо в середине моей обличительной речи дверь открылась и на пороге появилась миссис Хадсон в пальто и шляпе, держа в руках упакованный рождественский пудинг.
Думаю, если бы мальчишки были одеты, они бы убежали. Я убежал бы и сам, если бы не был таким мокрым. Робинсон, корчившийся от боли в обожженном плече, все еще постанывал, но все остальные умолкли и застыли на месте, когда миссис Хадсон прошла вперед.
- Доктор, - сказала она, остановившись возле лужи жира. – Этот мальчик сильно пострадал?
- Нет, - сказал я, ибо не видел на его плече никаких вздувшихся волдырей. – С ним все будет в порядке.
- Хорошо. – Она обратила свой царственный взгляд к Холмсу. – А где Полли? – Если бы она кричала, то произвела бы не столь пугающее впечатление.
Холмс уже овладел собой и отвечал с такой самоуверенностью, словно не загораживал сейчас собой двоих мальчишек.
- В карантине. У ее брата оспа.
- Понятно. И давно?
Этот вопрос был обращен уже ко мне, а у меня не хватило силы духа ответить на него столь же безразлично.
- С того вечера, когда вы уехали, - сказал я. И зная, что если развивать эту мысль дальше, то последствия могут быть весьма гибельны, продолжал. – Мы думали, что лучше не беспокоить вас такими известиями.
- В конце концов, - бросился тут в бой Холмс, - мы два взрослых человека, вполне дееспособных.
Миссис Хадсон медленно перевела взгляд на висящую выстиранную одежду, а потом опустила его на жир с перьями на полу.
- И у нас была «Миссис Битон», - сказал я, указывая на книгу, и только тогда понял, что когда Холмс старался занять мальчиков, он был слишком занят, чтобы заглядывать в книгу и вовремя говорить мне, что делать дальше.
- Весьма полезная книга, - осторожно передвигаясь по кухне, Холмс подошел к духовке, и, открыв дверцу, продемонстрировал находившуюся внутри птицу. – И, как видите, наш гусь почти пропекся.
- Нет, мистер Холмс, - сказала миссис Хадсон, делая Брауну знак принести ей стул. Она села и начала вытаскивать булавки из своей шляпы. – Уж поверьте мне, ваш гусь пропекся полностью. Но так как я приехала, чтобы угостить вас пудингом, я позабочусь о том, чтобы вы все-таки смогли отведать и гуся.

*Слушайте, ангелы-вестники поют текст и перевод
www.amalgama-lab.com/songs/f/frank_sinatra/hark...
послушать песню здесь
music.yandex.ru/album/4145637/track/5594857

** Остролист и плющ текст песни здесь, перевод везде совершенно неадекватный
albumizer.ru/lyrics-baz-luhrman-the-holly-and-t...
Послушать здесь patefon.net/ivy-and-the-holly?nr=1

*** "Я видел, как три корабля" текст и перевод здесь
teksty-pesenok.ru/sting/tekst-pesni-i-saw-three...
Слушать здесь
zvooq.online/tracks/i-saw-three-ships?nr=1

****www.amalgama-lab.com/songs/7/78violet/we_three_... Песня "Мы,три короля" с переводом
слушать здесь
music.yandex.ru/album/4730543/track/37359431?fr...

@темы: Шерлок Холмс, перевод, фанфик

16:50 

У KCS есть большой фик под названием Missing. В нем куча маленьких глав, а повествование идет от лица Лестрейда. И хочу привести тут в полу-переводе, полу-перессказе где-то полторы главы как раз относительно того, как Холмс беспокоился об Уотсоне

"Было уже за полночь, когда убедив, наконец, мистера Холмса, что мы ничего уже больше не узнаем ни от привратника, ни от еще кого-то из числа тех, что видели в тот вечер доктора, мы вернулись в Скотланд Ярд. Мне удалось заставить этого человека выпить две чашки чая, хотя я сомневаюсь, что он помнит , что что-то пил.
Я многое повидал за свою карьеру, либо ты выбираешь подобный образ жизни, либо отказываешься от него. Но никогда бы я не хотел еще раз увидеть мистера Холмса в таком состоянии.
У нас были одни подозрения, и их было недостаточно чтобы что-то предпринять; хотя я подозревал, что этот сыщик-любитель мог бы камня на камне не оставить от домов этих подозреваемых, и я не стал бы ему мешать, если бы это помогло нам найти доктора прежде, чем окажется, что уже слишком поздно.
Но нам не за что было зацепиться. Уже целую неделю не было никаких вестей. Любой опытный полицейский скажет вам, что дело дрянь.
И когда этот идиот констебль ворвался в мой кабинет с криком, что они, наконец-то, нашли тело, я едва не лишился чувств, а мистер Холмс рухнул, как подкошенный.

Мистер Холмс , возможно, и худой, как крикетные воротца, но весит он значительно больше, чем я мог предположить. Я едва успел подхватить его, его лицо было белым , как воротничок рубашки, и он едва не разбил себе голову об мой шкаф с документами.
- Каммингс, вы идиот! - заорал я, с трудом опуская безжизненное тело детектива-любителя на мое кресло. Я вытащил из кармана флягу с коньяком и начал откручивать крышку, а этот констебль оторопело таращился на нас.
- Что с ним такое?
- О чем вы только думали, констебль?! - встав на колени я протиснул горлышко фляги между зубами мистера Холмса. - Болван, вы только что ворвались сюда и крикнули, что нашли тело!
- Но...о! Это же был просто один малый, которого мы вытащили из Темзы, у него в кармане был бумажник доктора! Я думал...
Он думал, надо же. Этому парню очень повезет, если он когда-нибудь получит сержантские нашивки.
- Мистер Холмс, вы меня слышите? - неуверенно спросил я, ибо хоть его глаза и открылись на звук моего голоса, я не мог сказать, что затуманивало их - полубессознательное состояние или потрясение от горя.
- Лестрейд? - произнес он слабым голосом, но довольно четко. - Что...
- Это не доктор, мистер Холмс, - быстро сказал я и увидел, как его бледное лицо слегка окрасилось румянцем"

@темы: фанфик, перевод, Шерлок Холмс, KCS

14:08 


Решила коварно привести цитату из большого фика, который даже не знаю, когда буду переводить. Наткнулась на нее случайно (это я, типа, перевожу свою книжку) и не смогла удержаться.

"- Как вы можете быть в этом уверены? - спросил я, хотя знание его методов позволило мне почти точно угадать его ответ.
И я с радостью бы выслушал все, что он скажет, даже если бы мне заранее было известно каждое слово. Меня очаровывали его логические выводы, и когда я считал его мертвым, то описывал их по памяти;и находил горькое утешение, вспоминая его голос и изумление, которое я испытывал, наблюдая за стремительным полетом его мысли.
И сейчас, всякий раз, когда он раскладывал перед моим взором новую цепочку своих наблюдений, то казалось, что я только теперь до конца понял, как сильно тосковал по нему."


Автор Waid Бал-маскарад

@темы: фанфик, Шерлок Холмс, Джереми Бретт

06:13 



Сегодня день памяти Джереми. Я хотела выложить какую-нибудь не очень веселую зарисовку, что-нибудь о Рейхенбахе и Хиатусе. Но так случилось, что мне чего-то сильно поплохело. То ли давление какое, то ли эти выбросы на солнце, не знаю. И подумала, что просто повешу фотку и все, не судьба, значит. Но потом, еще в связи с некоторыми нашими разговорами пришел в голову один фанфик. Наверное, можно назвать его зарисовкой.
Возможно, он не очень подходит к этому дню. Да и вообще это слэш)) И с Джереми он связан лишь словами его Холмса, о том "что пока есть цветы, человек может надеяться". Но захотелось сегодня поделиться именно этим фиком, главный герой, которого даже не Холмс, а Уотсон

Надеяться

Ах, весна. Время года, когда расцветает любовь, и вместе с тем растут и мои доходы. Сегодня я открыл свой небольшой цветочный магазин на несколько минут раньше обычного; небольшая группа жаждущих молодых джентльменов уже собралась у дверей, и я точно также жажду получить их деньги.
Большинство мужчин немного знают о цветах. Но даже самому тупому известно, что розы говорят о романтических чувствах, так что эта группа устремляется прямиком к дорогим красавицам алого цвета.
Все, кроме одного. Он с некоторым нажимом опирается на свою трость и выглядит чуть старше, чем остальные влюбленные молокососы. И вместо того, чтобы следовать за толпой, он медленно оглядывает магазин, в то же время изучая мой маленький памфлет об основах языка цветов.
Я приветствую моего бедного смущенного покупателя и пытаюсь направить его к розам, но он указывает на пурпурные цветы позади и спрашивает об их значении.
- Ирисы, сэр? Всего несколько значений: вера, мудрость, отвага, надежда…
«Надежда», видимо, оказалась волшебным словом, потому что он немедленно просит ирис – только один! И памфлет, добавляет он после минутного раздумья.
Бедняжка, видимо, испытывает большую скудность и в деньгах, и в мыслях. Предмет его страсти бросит лишь взгляд на такое жалкое доказательство его чувств, и бедняге очень повезет, если он получит хотя бы вежливый отказ. Однако, покупатель всегда прав (даже , если поступает неверно), и я неохотно выписываю ему чек.
- Это все, сэр? Прошу прощения и все такое, но если вы подарите дорогому вам человеку всего один цветок, то вряд ли вам стоит надеяться, - сказал я, бросив выразительный взгляд на букеты роз.
Но этот глупец оставил без внимания мой великодушный намек, он был далеко в своем собственном мирке и, глядя на свое единственное приобретение, бормотал себе под нос:
-Да, мы, и правда, можем надеяться.

@темы: Джереми Бретт, перевод, фанфик

02:57 

"Артистичность в крови" и Орас Верне

В принципе это был довольно обычный фанфик, но он вызвал довольно сильные впечатления именно какой-то своей подлинностью. В принципе эта тема уже поднималась и раньше и похожий фанфик я уже как-то здесь выкладывала, так что тема, в общем не нова.
Сначала я представлю сам фанфик и то, что к нему прилагается)), а потом скажу еще кое-что от себя.

Артистичность в крови

За все годы моей дружбы с Шерлоком Холмсом я почти ничего не узнал о его семье и практически ничего о его детских и отроческих годах, если не считать рассказов о странном братском соперничестве, о котором заходила речь почти всегда, когда Холмс упоминал своего брата. Я убежден, что если бы Майкрофт не обратился за помощью к своему брату в связи с «Делом греческого переводчика», я остался бы в полном неведении о его существовании. Холмс был (и есть) патологически скрытен, и настолько, что это граничит с умышленным умалчиванием, которое способно скорее разжечь любопытство у окружающих его людей, нежели подавить его. После стольких лет нашей дружбы мне так и не было известно графство, в котором он вырос или даже имя его отца. Прилагая усилия к тому, чтобы выглядеть уникальным в глазах всего мира, Холмс, словно специально скрыл все, что могло бы рассказать о том, какая среда смогла породить такое поразительное существо. Однако, порой какая-то случайная информация все же пробивалась на свет, несмотря на все его усилия.
Признаюсь, что я был далек от таких мыслей в то утро в конце 1897 года, когда во время завтрака нам принесли телеграмму. Холмс вскрыл ее ножом для масла, не отводя глаз от передовицы «Таймс», и едва взглянул на ее содержание.
- От брата Майкрофта, - сказал он в ответ на мой молчаливый вопрос.
- Что-то важное? – поинтересовался я. Старший Холмс редко писал, не имея на то веских оснований, и никогда не заходил к брату, если только речь не шла о безопасности государства.
- Навряд ли. Он предлагает мне взглянуть на новую выставку французских художников в Мэйфере.
Холмс бросил телеграмму на середину стола, где она едва не попала на тарелку с недоеденной яичницей с ветчиной, и вернулся к своей газете, не проявив явного интереса к посланию старшего брата.
Я взял желтый бланк. Сообщение было коротким и строго по существу, что было типично для человека, который предпочитал не тратить энергию там, где можно было этого избежать:
КОЛЛЕКЦИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ ЖИВОПИСИ, В ТОМ ЧИСЛЕ БАТАЛЬНЫЕ ПОЛОТНА, ВЫСТАВЛЕНА В ГАЛЛЕРЕЕ КРУКШЕНКА. РЕКОМЕНДУЮ ПОСЕТИТЬ. М.
- Звучит интересно, - заметил я, потянувшись за кофейником. – Возможно, в особенности стоит взглянуть на батальные картины.
Холмс бросил на меня поверх газеты удивленный взгляд.
- Вы хотите пойти?
Я пожал плечами.
- Сегодня у меня нет особых дел. А вы заняты?
Он взял у меня телеграмму своими длинными пальцами и прочитал ее еще раз.
- Что, черт возьми, хочет этим сказать мой брат ? – произнес он. – Уверен, что сам он не доковылял туда, чтобы увидеть эти картины самому.
Некоторое время он смотрел на телеграмму, постукивая по столу пальцами и нахмурив брови. Наконец, видимо, что-то пришло ему в голову и он, отбросив телеграмму в сторону, снова вернулся к «Таймс» и стал листать газету, пока не наткнулся на какую-то статью, и на его лице появилась улыбка. Зашелестев страницами , Холмс сложил газету, бросил ее на диван и резко встал со стула.
- Ну, что, доктор, пойдем? Я вижу, вы закончили свой завтрак?
- Конечно, но, Холмс, что все это значит? – спросил я, стараясь не обжечься, поспешно допивая остатки своего кофе. Холмс скрылся в своей спальне, чтобы одеться, и я услышал, как он выдвигает там ящики и хлопает дверями своего гардероба. Через несколько минут он появился в пальто и шляпе, держа в руках перчатки и трость.
- Немного озорства со стороны моего выдающегося брата, - ответил мой друг, увлекая меня к выходу.
***
За время нашего недолгого пути к галерее Холмс не сказал ни слова, несмотря на все мои попытки его расспросить.
Было все еще довольно рано, и всего несколько посетителей почтили своим визитом эти элегантные залы, давая нам возможность свободно изучать выставленную коллекцию. Как я и ожидал, картины, изображающие поля сражений, в особенности победные битвы Наполеона, были довольно впечатляющи, так же, как и морские пейзажи более раннего периода, полные волнения и драматической игры света. Однако, Холмса, кажется, больше заинтересовали несколько портретов, висевших немного в стороне от больших батальных полотен. Я понятия не имел о том, кто там был изображен, ибо Холмс не дал мне возможности пробрести на входе каталог выставки, но они были прекрасны. Постепенно я уловил между ними определенное фамильное сходство и что-то еще, чего я не мог пока полностью понять. В этих лицах было что-то знакомое, что было довольно странно, так как я знал, что никогда прежде не видел ни одного из этих портретов.
- Холмс, что происходит? – спросил я, наконец, последовав за ним в последний зал выставки. – Видимо, есть причина, по которой Майкрофт предложил вам сюда прийти, но я никак не могу себе представить, в чем она может состоять. Вы знаете этого художника?
- Точнее, это три художника, из одной семьи, - и нет, лично я их не знал. Они умерли довольно давно.
- Тогда почему мы здесь? Ваш брат специально спровоцировал это?
- Как всегда. Ему это свойственно. Но взгляните вон туда, мой дорогой друг, а потом скажите мне, что вы все еще не понимаете, почему мы здесь.
Он указал тростью на полотно, находящееся в центре противоположной стены и жестом показал мне, чтобы я подошел поближе.
Так я и сделал, хотя мой друг остался на месте, наблюдая за мной с улыбкой сфинкса. Я повернулся к картине, на которую он указал, и когда взглянул на нее, то не смог сдержать невольного восклицания – в ту же секунду я немедленно понял, почему Майкрофт послал нас сюда.
Человек в центре этой картины смотрел назад, на публику, практически через плечо, очевидно потревоженный в тот момент, когда просто курил сигарету. Налево от него стояла стремянка, лежали кисти и палитра художника, направо был вид, судя по всему , итальянский. Он носил синий халат и щегольские бакенбарды того же каштанового оттенка, что и его волосы, но это лицо… это лицо я знал очень хорошо. Эти черты с орлиным носом и пронзительным взглядом я узнал бы где угодно, и я оглянулся на Холмса, чтобы убедиться, что он,и в самом деле, все еще стоит у меня за спиной.
Он подошел ко мне и тоже посмотрел на портрет.
- Орас Верне, мой двоюродный дед, - пояснил Холмс. – Полагаю, он написал этот портрет где-то в тридцатых годах, когда был директором Французской Академии в Риме.
Я изумленно уставился на него.
- Это брат вашей бабушки?
- Он самый. На самом деле, Уотсон, в вашем художественном образовании ощущаются заметные пробелы, - сказал мой друг, смеясь.- Вся эта выставка состоит из работ моих предков – Наполеоновское сражение – работа моего прадеда, а морские пейзажи принадлежат кисти его отца. Майкрофт, изолированный от мира в своей башне из слоновой кости, то бишь в Уайт-холле, подумал, что я не узнаю о том, что картины привезены в Лондон.
- Боже милостивый… Но какое сходство, Холмс – вы так похожи на него!
- Уверяю вас, это замечали и прежде. Мою мать все боле и более раздражало, когда говорили, что во мне нет ничего от ее родни.
Я покачал головой.
- Я и понятия не имел.
- Конечно, старина, потому что я не говорил вам об этом. Однако, когда мои предки выставлены на обозрение перед широкой публикой , наверное, с моей стороны было бы довольно неучтиво самому не показать их вам. - Он взмахнул рукой, описывая незримый круг по выставочному залу.- И вот теперь вы их увидели.
- Я вам благодарен, - сказал я, и это было искренне. Судя по тому, как скрытен был Холмс во всем, что касалось его семьи, это дорогого стоило.
- Но у меня есть одно условие, - продолжил он.- Чтобы вы ни разу не упоминали об этом ни в одном из ваших романтических повествований о моей деятельности. Конечно, временами известность может быть и полезна , но у меня нет никакого желания лицезреть, как огромные толпы лондонского населения выстраиваются в очередь, дабы полюбоваться на моих предков.
- Ваша тайна останется между нами, - заверил я его, надеясь, что Холмс забыл, что я ранее упоминал о его бабушке в рассказе о деле мистера Меласа.
Мой друг улыбнулся.
- Отлично, Уотсон! Теперь, когда мы выполнили желание брата Майкрофта, мы можем немного развлечься. Чашка кофе и на концерт в Сент-Джеймс-холл?
- Отличная идея, Холмс, - согласился я, и мы покинули галерею.
Проходя мимо портрета Ораса Верне, я, молча, поблагодарил его и его семью за то, что они позволили мне еще немного приблизиться к моему другу. Взгляд на Холмса в контексте с его предками ничуть не преуменьшил его уникальность, ибо в целом мире не было другого такого человека. Напротив, это делало его более человечным, и всего на мгновение, более похожим на любого из нас. Мне стало вдруг интересно, что бы они подумали о нем. Не сомневаюсь, что они бы им гордились, также как и я.
Артистичность, когда она в крови, закономерно принимает самые удивительные формы…

Вот он этот портрет.



Возможно, я очень впечатлительна, но он почему-то произвел очень сильное впечатление. И впечатление у меня было такое же, как у Уотсона, как это ни странно. Что-то знакомое... И не то, чтобы он был похож на кого-то из актеров, игравших Холмса, но вот что-то именно неуловимое. Может быть, этот образ как-то напомнил тот образ, что сложился еще в детстве, еще до всех фильмов. В общем, словами я свое впечатление описать не могу. Фанфик прочла впервые на работе пару недель назад и сразу полезла искать портрет. Раньше видела только тот, что с длинной трубкой. И очень быстро нашла вот этот. Очень долго сидела и просто смотрела на него. Что-то в нем такое было...
И после этого я полезла искать другие портреты этого Ораса Верне. Нашла вот еще несколько, где почему-то он мне скорее напомнил Ливанова.







Потом я уже заинтересовалась этим человеком и почитала о нем то, что смогла найти.
Орас Верне (1789-1863) - французский художник и дипломат. Сделал блестящую карьеру художника и дипломата, входя в политическую элиту страны как при Бонапарте, так и во время Реставрации. Был директором Французской академии в Риме (1829—1835). Побывал вместе с французской армией в Алжире (1833), в 1836 и 1842—1843 приезжал с дипломатическими поручениями в Россию, где написал несколько картин по заказам двора. Любил писать яростные схватки и бурные пейзажи, нередко сочетая их в едином образе (Битва на море, 1825, Эрмитаж, Санкт-Петербург). Испытывал влечение к остродраматической экзотике (Мазепа, преследуемый волками, 1826—1827, Музей Кальве, Авиньон). Его североафриканские мотивы оказали большое влияние на развитие ориентализма.
Орас Верне умер 3 декабря 1863 года в родном городе. Умирая он сожалел: «Стоило ли так любить армию и флот, чтобы умереть в кровати, как какой-нибудь лавочник». Сильный этой любовью, он необычайно популяризировал батальную живопись. Он нравился публике, в изображении близких патриотическим сердцам событий он просто, понятно, без придворных или классических условностей, но корректно, с чисто французским шармом, рисовал войну. Историческая заслуга Верне в том, что он окончательно порвал с классицизмом и утвердил в батальной живописи, если не вполне еще реальный, то всё же простой, свободный стиль, ставший основой дальнейшего прогресса этого направления в искусстве.
Это описание также произвело на меня впечатление. Есть в нем некоторые особенности, которые напоминают о другом человеке. И эти биографические данные вызывали в памяти "артистичность в крови", которая может принимать разные формы.
И еще я в который раз подумала о Дойле. Что же он все-таки такое написал? И вот эта семья художников... Похоже, что она выбрана не наобум. И ладно бы , если упоминание о Верне было бы в самом начале, в "Этюде"... Я даже не могу точно описать всех мыслей, которые у меня промелькнули при сопоставлении этих портретов, жизнеописания и того, что Дойль указал вот этих реально существующих художников. Короче, информация к размышлению...

@темы: фанфик, перевод, Шерлок Холмс, Холмсомания

11:05 

Палки и камни

Зарисовка silverfoxstole из ее сборника "Jottings from a Doctor's Journal


Палки и камни


- Странный. Он так выразился?
Холмс кивнул, и, подняв колени к груди, съежился в своем кресле.
- Именно так.
Внезапно он поднял на меня взгляд, и в его глазах я увидел то, что никак не ожидал – ранимость. К своему удивлению, я понял, что его задел этот обидный выпад.
- Уотсон, вы считаете, что я … странный? Скажите мне честно, пожалуйста, я должен знать.
К своему стыду я заколебался, так как, по правде говоря, его поведение и некоторые привычки вполне подходили к этому определению. Хотя я никогда бы не сказал этого Холмсу, я в какой-то степени мог понять, что посторонний человек мог находить странным патриотический вензель из пулевых отверстий, до сих пор украшавший нашу стену, несмотря на попытки миссис Хадсон заклеить его обоями, или письма, ожидающие ответа, пришпиленные перочинным ножом к каминной доске. И, возможно то, что теперь казалось мне совершенно обычным, для человека, незнакомого с нюансами жизни с единственным в мире частным детективом-консультантом, было шокирующим и даже безумным.
Тем временем, то, что я медлил с ответом, произвело потрясающее воздействие на моего друга – он схватил меня за руку.
- Вы тоже так считаете! – воскликнул он, вскочив с широко распахнутыми глазами. Видимо он счел мои раздумья явным свидетельством того, что я полностью разделяю мнение этого его клиента. – Вы думаете также как он!
- Нет-нет! – вскричал я, опустив руку на плечо Холмса и мягко принуждая его сесть. Никогда прежде я не видел, чтобы его могло так взволновать то, что он всегда называл «пустяками». – Нет, я так вовсе не считаю. Как вы могли только предположить что-то подобное?
- Это правда? Вы говорите так не потому, что просто мне потакаете?
Холмс так отчаянно жаждал увериться в том, что я говорю правду, что у меня сжалось сердце. Мой друг всегда утверждал, что он – мозг без сердца, но по правде говоря, я никогда не мог до конца поверить в это. Ингода я видел эмоции, которые он так хорошо скрывал под маской безразличия, и знал, что это только маска. Ему тоже можно причинить боль, как любому человеку. Всего одно грубое слово, произнесенное в запальчивости, могло задеть его за живое.
- Конечно, нет, дорогой друг, - заверил я его. – Вы, конечно, эксцентричны, и порой бываете невыносимы, но я никогда не назвал бы вас странным…
Холмс, казалось, слегка расслабился, и через пару минут на его губах мелькнула тень улыбки.
- Спасибо, Уотсон.
- Надменный, порой вызывающий возмущение, порой крайне беззаботный, - продолжал я, улыбнувшись в ответ, и похлопав Холмса по плечу, сел в свое кресло напротив него, - но признаюсь, я бы сказал… уникальный.

@темы: фанфик, перевод, Шерлок Холмс, Зарисовки с Бейкер-стрит

16:51 

Блестящий

- Так… как вы считаете?
- Я…Это…
-Да?
- Право же, Уотсон! Это нельзя назвать верным изображением!
Уотсон вздохнул.
- Как так? Я очень скрупулезно описывал все процессы ваших логических умозаключений!
- Я знаю, но…
Уотсон увидел редкую картину: Холмс с трудом подбирал слова. Когда он заговорил, голос звучал как-то странно.
- Я говорил не о том, как вы изображаете меня.
- О – Уотсон озадаченно сморщил лоб. – Но что тогда..?
- Вы! – наконец выпалил Холмс. Он схватил рукопись и яростно ткнул в нее пальцем. – В каждой вашей истории вы получаетесь каким-то… шутом! Нет, еще хуже – полицейским!
- Я не понимаю, почему это вас так беспокоит, - с улыбкой ответил Уотсон.
- Потому что вы не шут! Вы – Доктор, вы сражались в Майванде. Я не понимаю, почему вы опустили себя до уровня… этих бесцветных… - он бросил рукопись на стол доктора и, негодуя, сел.
Уотсон аккуратно сложил листы своей рукописи, так, чтобы они смогли войти в конверт для его издателя, и сказал, улыбаясь:
- Полагаю, что трудно изобразить блестящим того, кто стоит рядом с Шерлоком Холмсом.

@темы: фанфик, перевод, Шерлок Холмс, Зарисовки с Бейкер-стрит

20:20 

Установление личности: забыл

- Я совсем забыл, что мы с вами уже несколько недель не виделись, - скромно сказал Холмс. Я подавил смешок.
Это просто совпадение, что как раз в тот день он надел на палец кольцо с бриллиантом и вместо обычной трубки воспользовался табакеркой, инкрустированной аметистом.
Он забыл, что безделушки не производят на меня впечатления. Чтобы достичь этого, ему надо просто быть самим собой.

@темы: Зарисовки с Бейкер-стрит, Шерлок Холмс, перевод, фанфик

11:27 

И снова об Ирэн Адлер

Однажды Холмс был в одном из своих странных настроений и на этот раз наводил свой револьвер на деревянную обшивку нашей гостиной. Чтобы хоть как-то отвлечь его от порчи имущества, я начал:
- Холмс, ходят слухи…
- Поразительное наблюдение, Уотсон, - протянул он, прицеливаясь в темное пятнышко на древесине.
Я не стал отвечать на его колкость.
- Я имею в виду, с тех пор, как я опубликовал этот рассказ в Стрэнд.
- Я-то всегда придерживался мнения, что ваши сочинения в основном предназначены для женщин, преклоняющихся перед героями, и детей.
Я бросил на него сердитый взгляд.
- Слухи о вас и Ирэн Адлер, Холмс.
Он тут же опустил револьвер, пристально глядя на меня.
- Ее имя Нортон, доктор, и не забывайте, что до самого конца она была счастлива в браке.
- Люди спрашивают, что в действительности произошло между вами.
- Да? – Выстрел. – Она одержала надо мной верх, но это лучше, чем проиграть в единоборстве с менее благородным противником. Что еще?
- Почему тогда, раз у вас нет к ней никаких чувств, вы продолжаете держать ее фотографию на каминной полке? – довольно логично спросил я.
Холмс бросил изумленный взгляд на пресловутый портрет, а затем сова посмотрел на меня.
- Почему вы держите на своем столе портрет генерала Гордона? Вы влюблены в него, доктор? – усмехнулся он.
- Конечно, нет!
- Что ж, прекрасно. – Удовлетворенный, он вернулся к своему занятию. – Неужели это так предосудительно для британского джентльмена хранить у себя портрет героини, а не героя? Будьте добры, доктор, передайте мне новую коробку с патронами.

@темы: Зарисовки с Бейкер-стрит, Шерлок Холмс, перевод, фанфик

01:07 

Дело об ошибке с часами

Помните удивительные выводы Холмса о часах покойного брата Уотсона? Возможно, что сами они были и не столь удивительны – но скорее оказались прелюдией к новому удивительному видению мира.

Я задал вопрос своему другу Холмсу о происхождении своих часов, и он произнес целый монолог о своих выводах, подтверждая их доказательствами. Я сердечно поздравил его после небольшой импровизации (изобразив свое удивление, как он догадался о том, что у меня есть брат, и печаль по поводу безвременной утраты вышеупомянутого брата). Затем изо всех сил стараясь не рассмеяться при виде его самодовольной улыбки, я, тем не менее, расхохотался.
- Холмс, - проговорил я сквозь смех, - вы и вправду совершенно невыносимы, когда уверены в том, что правы. Вы самодовольны, как павлин, гордящийся своим опереньем, которое, кстати, не всегда соответствует сезону. И совсем смешно, когда кому-то известна правда, стоящая за теми ошибочными выводами, к которым вы пришли, - усмехнувшись, я покачал головой.
Его самодовольная улыбка потухла, и он спросил меня обвинительным тоном:
- О чем вы говорите, Уотсон? Вы же только что сказали…
- Да, дорогой друг, я сделал это, чтобы увидеть ваше лицо, когда я скажу вам о том, что вы ошиблись. Хотите попробовать еще раз? – с улыбкой сказал я, в то время как Холмс нахмурился.
- Конечно же, нет, я определенно не хочу делать это снова, - буркнул он, угрюмо глядя на меня. Он был похож на ребенка, у которого отняли любимую игрушку. Через несколько секунд он тихо покашлял и снова потянулся за часами. Я усмехнулся.
- Чем выше взлетел, тем больнее падать, - процитировал я и получил в ответ еще один гневный взгляд.
- По крайней мере, Уотсон, позвольте мне закончить прерванные вами заключения –
- Ну, конечно.
- Выгравированная на крышке надпись… при вторичном осмотре – Х.У. – кажется, была сделана в более позднее время, чем все эти отметины лондонских ломбардов. Должен признать, что это проделано восхитительно – потребовалась большое искусство, чтобы создать иллюзию, что эти инициалы выглядели гораздо старее, чем это есть на самом деле. Поэтому до этого я и предположил, что они примерно ровесники часам.
- Никогда нельзя ничего предполагать, Холмс, - сказал я тем самодовольным тоном, которым он часто говорил с инспектором Лестрейдом.
Холмс игнорировал мои слова, только нервно дернул подбородком и продолжал дальше.
- Так вот, если часы не принадлежат вашему покойному брату, который, возможно, лишь предмет нашего воображения. – Он бросил на меня еще один взгляд, и глаза его сверкнули – Должно быть, это ваши собственные часы, хотя обычно, вы используете другие, попроще, я прав?
- Да, в самом деле. Это мои собственные. Я очень ими дорожу.
- Гм – а эти вмятины на крышке могут быть сделаны чем-то ,что лежало в кармане, но так как вы не отличаетесь небрежностью – это, должно быть, последствия войны. Видимо, эти часы спасли вас от еще одной раны, а их и без того было достаточно. Кроме того, причиной этих множественных царапин было то, что вы заводили их в полной темноте. Они также говорят о том, что они были с вами со времен афганской компании. Вернувшись в Лондон, вы быстро истратили большую часть ваших средств на игру или другие пороки – и это заставляло вас закладывать часы в надежде на то, что в следующий раз вы окажетесь в выигрыше, и каким-то образом вы всегда выигрывали достаточно для того, выкупить их. Я прав? Только , пожалуйста, на этот раз скажите правду.
- Правы во всех отношениях, Холмс – видите, весьма полезно сделать различные заключения – какими бы нелепыми не казались некоторые из них. Теперь ваши первые выводы кажутся совершенно странными, не правда ли? Вы сами создали некоего человека из вашего анализа этих часов , а ведь сами презираете воображение.
Он открыл рот, чтобы возразить мне, на его лице было написано негодование, но несмотря ни на что, я продолжал.
- Однако, вы не сказали мне, что значат инициалы, выгравированные на крышке.
- Здесь, Уотсон, я признаю свое поражение. Просветите меня?
- О, нет, никакого поражения, старина – вам поможет, если я скажу, что «У», в самом деле, обозначает мое имя?
Холмс пристально смотрел на часы, будто бы всей силой своего мощного интеллекта желая, чтобы они сами открыли свои тайны.
- Нет, - наконец, сдался он.
- И, что «Х» - это не имя, как вы предположили вначале?
Он еще несколько секунд сидел в задумчивости, а потом хлопнул в ладоши и, выпрямившись, улыбнулся.
- Мой дорогой Уотсон, это имя вашей любви, выгравированное на ваших часах, чтобы она всегда была рядом с вами?
И тут меня охватило смущение.
- Полагаю… вы можете назвать это и так, Холмс.
Я прилагал все усилия, чтобы сдержать участившееся дыхание. Зачем, ну, зачем я подталкивал его к этому? Теперь я окажусь в совсем затруднительном положении, и он будет настаивать, чтобы я выехал из квартиры. Зачем, ну зачем…
- Уотсон.
Мои панические мысли прервал голос Холмса. Он звучал гораздо мягче, чем обычно, и в нем чувствовалась некоторая … неуверенность? Застенчивость?
- Уотсон, - снова сказал он, пристально изучая свои ногти и проглотив комок в горле. – Это я?

@темы: фанфик, слэш, перевод, Шерлок Холмс

10:07 

Зарисовка без названия

- Холмс, сегодня в больнице умер человек, - неловко начал я.
- И какое, черт возьми, это имеет ко мне отношение?
Он знает к чему идет дело.
- Он умер из-за передозировки кокаина.
Как я и ожидал, Холмс пожимает плечами и отводит взгляд.
-Как я и предполагал. Это не имеет ко мне никакого отношения, мой дорогой Уотсон.
Он не думает, что я знаю. не думает, что я могу определить, что дозы становятся больше. Или же, не приведи, Господь, он уже понимает, что я знаю, и ничего не делает, чтобы это остановить, потому что он уже не в силах остановиться.

@темы: фанфик, перевод, Шерлок Холмс4 Зарисовки с Бейкер-стрит

11:28 

Сомнения

Маленькая зарисовка из сборника "100 слов о Бейкер-стрит" Автор rabidsamfan


Сомнения

Сначала пришла телеграмма Уотсона, и я уже садился в кэб, чтобы успеть на поезд, согласованный с пароходным расписанием, когда мальчишка принес твою телеграмму. Она практически прожгла дыру в моем кармане, пока я стоял рядом с Уотсоном, в то время как внизу, у водопада пытались найти твое тело. И в эту минуту я знал, что телеграмма отправлена за десять миль отсюда и много часов спустя после твоей предполагаемой гибели, и все же не был уверен, что ее отправил ты сам, а не какой-нибудь неизвестный посыльный. Я все еще храню ее.

Энгельберг Швейцария

Майкрофту Холмсу: Клуб Диоген : Лондон

Ради Бога, защити У.

Ш.

@темы: Шерлок Холмс, Зарисовки с Бейкер-стрит, фанфик, перевод

20:43 

Я, Моран...

Сегодня у меня тут аттракцион неслыханной щедрости)) Давно обещала поделиться небольшим набором, что у меня имеется относительно полковника Морана - это перевод 2-х глав незаконченного фика Aleine Skyfire и клипа, на который в какой-то степени меня вдохновил этот фик. Автор на мой взгляд очень хороший и я уже неоднократно еездесь нахваливала. К сожалению, многое у нее осталось незаконченным, хотя порой она пишет кое-какие мелочи по Холмсу. В частности, к Рождеству, но к старым вещам увы, пока не возвращается.
Что же касается клипа, то решила, что все-таки поделюсь им, но прошу учесть, что он был сделан исключительно для домашнего использования, я не особо пыталась следовать единообразию в изображении Морана - это довольно трудно, хотя сейчас у меня есть один кандидат на эту роль. Здесь же роль Морана исполняют кроме гранадовского Патрика Аллена еще несколько актеров, в том числе.. Трелони Хоуп)) И сразу скажу, что в клипе отражен диалог, вычитанный мной в дневнике Sherlock, о чем заранее прошу прощения. И ешще раз говорю, что клип очень любительский

Итак,

Я, Моран : Нерассказанные истории с Кондуит-стрит

Глава 1,
в которой мы знакомимся с главными героями.



Давайте не будем тратить попусту время. Приведу лишь основные факты из моего прошлого, а затем уже мы будем разбираться, почему вы это читаете. Доктор Уотсон пока еще не соизволил упомянуть в своих историях ни обо мне, ни о моем патроне; в опубликованном им отчете он очень тщательно удалил любое упоминание о нас из дела с Ирен Адлер и так называемом «Королем Богемии». «Скандал в Богемии» - это увлекательное чтение для досуга, но в нем нет и слова правды. У доктор, безусловно, писательский дар.
Но я не всегда буду столь снисходителен, и когда он начнет описывать то, что случилось весной 1891 года, то в очередном его опусе придется поставить все точки над i. Уж можете быть уверены, он не станет изображать ни профессора, ни меня в выгодном свете.
Меня зовут Себастьян Моран, полковник в отставке Индийской армии Ее Величества, а точнее, 1-го Бенгалорского саперного полка. Родился в старом добром Лондоне, воспитывался в Индии, так как мой отец был британским посланником. Возможно, это было прекрасное место для становления характера, но совершенно не подходило для воспитания богобоязненного британского джентльмена. Поэтому, сначала я был отправлен в Итон, а потом в Оксфорд.
Это общеизвестные факты, а вы, мои дорогие читатели, собрались здесь для того, чтоб узнать ужасные вещи о тех противозаконных деяниях, что я совершил вместе с моим преступным другом и патроном, профессором Джеймсом Мориарти.
Так случилось, что наша первая встреча была не совсем такой, как вы возможно представляете. Видите ли, между мной и старым добрым сэром Огастесом была большая неприязнь. Сэр Огастес – образец соблюдения приличий и британской благопристойности, пример для своих соотечественников в Индии. В душе же я считал его самым отвратительным типом из всех, кого я имел несчастье знать, - и это включая воров самого разного толка, убийц и различных негодяев – из числа тех, кого я знал на службе королеве и на службе моему старому учителю. Старик хотел, чтобы я пошел по его стопам, но я уклонился от такой чести. Забросив учебу в Оксфорде, хотя , к вашему сведению, я обладал неплохим интеллектом, я поступил на военную службу. К счастью, у меня было несколько влиятельных друзей, и они проявили сочувствие к моему положению. Мне оставалось лишь пройти комиссию. Но армии Ее Величества нужны умные и образованные офицеры, а то образование, которое я успел получить в Оксфорде, было не на должном уровне.
Мориарти был моим репетитором по математике. Он был классическим учителем-наставником:
умел слушать, учил мудрости и обладал неиссякаемым запасом терпения. Для полного совершенства ему не хватало лишь более почтенного возраста – в то время ему было лишь тридцать с небольшим. Но о таком друге, я мог только мечтать, и у меня никогда не было лучшего друга, чем он. Профессор учил меня математике, а я, смею сказать, научил его некоторым карточным трюкам, которых он не знал.
Мы переписывались с ним около десяти лет, когда я был в Индии и Афганистане, сражаясь за королеву и Британию. Как это патриотично с моей стороны, не правда ли? Да, конечно, я предан своей стране и никогда бы не предал своих, но дело не в этом. Оказалось, что я прирожденный стрелок, - собственно говоря, лучший стрелок в Индии – и сражения всегда обладали для меня необыкновенной притягательной силой. Некоторые называли меня героем, и думаю, что я им и был с чисто британской точки зрения. Я спас больше жизней наших солдат, чем все остальные офицеры вместе взятые, но, несмотря на все это я так и не стал генералом. Возможно, я бы достиг этого чина, если б не был таким… беспутным.
Почти у всех офицеров были мелкие грешки, о которых они предпочитали не распространяться. Мне просто не повезло, что я пару раз попался. Шулерство, похищенные индийские идолы, дочь старшего офицера, уличенная в тайном романе с неотразимым удальцом, полковником Мораном. Может, еще слишком много связей с местными уроженками? Как-то я натолкнулся на смуглого индийского мальчишку, с его худого лица на меня смотрели голубые глаза Морана. Ничто так, как встреча с вашим неизвестным отпрыском, не заставляет задуматься о том, куда катится ваша жизнь, даже если это жизнь неотесанного тупого мерзавца, Себастьяна Морана.
Но я отвлекся. Я вышел в отставку, когда мне стукнуло сорок, пока меня не уволили под каким-нибудь позорным предлогом, и вернулся в Лондон.
Джеймс Мориарти встретил меня с распростертыми объятиями. Не думаю, что он имеет какое-то отношение к моей вынужденной отставке, хотя был свидетелем, как он устраивал подобные фокусы с теми, кто был ему нужен. Но нет, мое злосчастье было совершенно непреднамеренным, и здесь совершенно не замешан тот, кого я имею привилегию называть другом.
Профессор рассказал, чем он зарабатывает на жизнь и каковы его моральные принципы, а затем предложил мне должность своего помощника. Я буду хорошо обеспечен и весьма респектабелен, взамен от меня требуется безукоризненное выполнение заданий криминального характера. Разве я мог отказаться от столь щедрого предложения? К тому же, по правде говоря, мне открыли так много, что вряд ли бы я ушел из кабинета профессора живым, если б только не стал его союзником. Но я хотел этого.
Любой, кто встречался с Джеймсом Мориарти , поймет меня. Обладающий невероятной силой убеждения и мощной харизмой, властный и опасный, живое воплощение лидера, ради которого люди рискнули бы всем и здоровьем, и жизнью. Даже этот проклятый великий сыщик не мог не восхищаться им – по его же собственным словам, я слышал это своими собственными ушами.
- Итак, вы будете работать со мной, старина?
- Почту за честь, сэр.
Дело сделано, контракт подписан, и моя судьба окончательно и бесповоротно была связана с судьбой профессора. Доктор Джон Уотсон будет известен потомкам благодаря тому, чьим другом он был. Также, как и я.


Глава 2,

в которой излагается история профессора


Думаю, что прежде, чем я пойду дальше, мне стоит обрисовать для вас профессора Мориарти. Как я сказал ранее, доктор Уотсон вряд ли будет приукрашивать его образ, когда станет писать о нас, а ведь всегда лучше иметь две точки зрения, не правда ли? Как бы там ни было, профессор – один из величайших гениев Англии, и это в ту эпоху, когда гениев и так было пруд пруди. И это будет достойным воздаянием, что его история будет известна теперь широкой публике, которая совершенно о нем не знала.
Джеймс Ричард Пол Мориарти родился в Ирландии, в Дублине , в 1829 году, по любопытному совпадению в том же году была учреждена лондонская полиция. Его отец, сэр Джеймс Мориарти третий, был англо-ирландцем, мать, Катриона, чистокровной ирландкой. Я упоминал прежде, что никогда не знал человека хуже, чем мой отец, сэр Огастес; если б я был знаком с сэром Джеймсом, то возможно это было бы не так. Этот негодяй оскорблял и бил жену и своего первенца, он был чрезвычайно жесток с молодым Джеймсом Ричардом. Мальчик рос очень болезненным, еще не достигнув десятилетнего возраста, он несколько раз стоял на пороге смерти. Когда бедная Катриона родила второго сына, более крепкого, чем ее первенец, сэр Джеймс назвал ребенка в свою честь, желая иметь наследником более здорового отпрыска.
Джеймс Роберт, или новый Джеймс Мориарти четвертый , вырос точь в точь таким же пустым и жестоким, как и его отец. Джеймса Ричарда брат и отец называли просто Ричардом, если вообще его как-то называли. Чаще всего они награждали его какими-нибудь оскорбительными прозвищами, на их взгляд он был слишком хилым, худым и даже женоподобным. Но Джеймс Ричард был очень одаренным юношей, и он поехал в Итон. Каким же трагичным должно быть детство, если переезд в Итон кажется переменой к лучшему!
Находясь там, Джеймс смог сменить свой акцент на тот язык, которым говорят лондонцы из высших слоев общества. Он прекрасно учился, превзошел знаниями даже преподавателей и закончил Итон, когда ему еще не исполнилось и тринадцати лет. Продолжил учебу в Оксфорде, куда поступил, несмотря на чрезвычайно юный возраст, удивив профессоров своим умом. В двадцать лет этот юноша стал магистром искусств. Даже старик Диккенс не написал бы более волнующей истории триумфа при подобных обстоятельствах.
Ко всему прочему произошла трагедия, его отец в припадке пьяного безумия до смерти избил свою жену . Джеймс Ричард чуть не убил отца на месте, но овладел собой, хоть и был лишен наследства. Его первым преступлением была организация убийства собственного отца, когда он буквально воплотил в жизнь пословицу о том, что хорошо смеется тот, кто смеется последний.
Вряд ли в течение всех этих лет он видел своего брата, я же видел, в Индии. Джеймс Роберт стал офицером в Индийской армии Ее Величества и одним из самых порочных офицеров, которых я имел несчастье знать. И, поверьте мне, я знаю, что говорю. Последнее, что я слышал о нем это, что он был замешан в какой-то скандальной истории, вышел в отставку и вернулся в Англию; и подумать только, стал начальником станции в Девоншире.
Господь свидетель, я никогда не пойму членов этой семьи.
Но вернемся к Джеймсу Мориарти. Когда ему исполнился 21 год, он опубликовал трактат о биноме Ньютона. Я прочел его. Неплохая работа, но читать это было не просто. Хотя, с другой стороны, профессор то же самое говорил и о моих книгах. Наши умы разделяет сотня миров, и профессору было бы столь же неуютно в индийских джунглях, как и мне в лекционном зале.
Но вернемся к моей истории. После выхода этого памфлета Мориарти предложили место профессора математики в Оксфорде. Он с радостью принял это предложение. Числа – это его страсть, логика – его возлюбленная, и по правде говоря, я никогда не видел человека, в такой мере созданного для преподавания. У него все есть для этого: и способности, и навыки, и к тому же большая любовь к этой профессии. Некоторые , возможно, полагают, что человек, сурово управляющий созданной им криминальной империей и жестоко наказывающий за малейшую неудачу, был бы жесток и в классной комнате, но это не так. Он терпелив и, позволю заметить, даже добр к своим студентам, пожалуй, даже слишком. И невольно задумаешься, что же могло произойти в жизни этого человека, что заставило его так измениться.
Его карьера в криминальной среде началась как интеллектуальное упражнение, которым он занялся от скуки в один из нескончаемых душных летних дней. Кроме того, это было сделано в знак полного презрения к полиции, ничего не смыслящей в своем деле. Он был убежден, что сможет действовать столь ловко, что они ни за что не распутают эту загадку и не найдут нить, которая привела бы их к профессору. И впоследствии оказалось, что это было не просто самомнение молодого гения. Он совершил свое первое преступление, были украдены бриллианты, причем профессор твердо решил вернуть все украденные драгоценности. Что он и сделал, скурпулезно точно, подготовив и выполнив всю операцию через своих агентов.
Профессор начал действовать, проверяя на что он способен, и вскоре понял, что его возможности ограничивает лишь нехватка ресурсов, материальных и человеческих. Но он был молод и наивен, идеалист, которого еще не била жизнь, и его немало встревожило то, с какой легкостью он встал на тропу преступления. Поэтому он остановился и посвятил себя карьере, не идущей наперекор закону.
К сожалению, для законопослушных граждан и к счастью для преступных элементов этот мир сам решил подавить его. Оружием убийства стала профессиональная ревность. В то время Мориарти был одним из самых молодых профессоров, он придерживался передовых новаторских и радикальных идей, а вдобавок ко всему был еще и ирландцем. Многие из коллег стали открыто выражать свое неодобрение, особенно когда он стал высказываться против общепризнанных взглядов, которые он сам считал нерациональными и непрофессиональными.
В жарком споре с подвыпившим старым профессором Мориарти ударили в присутствии свидетелей, и все они засвидетельствовали , что это он поднял руку на человека преклонного возраста, хотя на самом деле он лишь оттолкнул его, дабы избежать второго удара.
Поползли темные слухи, и над профессором нависла угроза скандала. Конечно, у него были товарищи – нет, наверное, человека настолько непопулярного, чтобы совсем не иметь единомышленников – и они пытались защитить молодого профессора, но тщетно. Его ментор, по-отечески относящийся к Мориарти , посоветовал ему смириться и пытаться спасти то, что осталось от его карьеры, ибо у него было слишком много врагов, и они были очень могущественны.
Это было чистым совпадением, что пуля пробила мозг этого человека. Конечно же. Полиция пришла к заключению, что это было самоубийство, потому что убитого нашли с пистолетом в руке. Не важно, что выстрел не могли сделать из этого оружия и пуля, убившая жертву, никак не могла быть из него пущена .
Но я отвлекся. Профессор мало рассказывал мне о том времени, но за него говорили его поступки. Он принял эту игру, никогда в жизни еще он не чувствовал себя настолько преданным и одиноким. Он вернулся в Лондон, измученный и разочаровавшийся в жизни. Идеалист умер, а вместо него появился вдохновитель и организатор преступного мира. Но он пока еще не оставлял своей легальной деятельности, открыл свое дело, став репетитором для молодых офицеров – вот так мы и познакомились.
А между тем за кулисами этой обыденности он стал консультантом для нескольких матерых лондонских преступников. Одного за другим он вытеснял их, поглощая их небольшие группировки, убивал одних, налаживал связи с другими и наконец, объединил под своей властью почти весь лондонский преступный мир. За пять лет профессору удалось создать самую крупную организацию преступности, какую когда либо видел мир.
К тридцати пяти годам Джеймс Мориарти стал одним из самых могущественных людей в Лондоне, он властвовал над половиной лондонских преступников и имел непосредственное влияние на другую половину. Добившись этого, он обратил свое внимание на привилегированные классы, желая контролировать как можно большую часть населения Лондона, великого города, который правил значительной частью этого мира. Мориарти распространил свое влияние на политиков и военных высшего ранга , и даже на саму полицию. Скандальные истории, случившиеся в Скотланд Ярде в 70-е годы были для него тяжелым ударом , а после одного из них его империя никогда полностью не оправилась. Только благодаря этому Великий Проныра и смог в 1891 г. уничтожить всю организацию.
Без сомнения, сейчас вы нарисовали в своем воображении одержимого властью маньяка, вызывающего в памяти образ доброго старого Наполеона и его ненасытную жажду власти над всей Европой. Что ж, я не буду отрицать, что профессор, в самом деле, наслаждался своей властью – в армии я был офицером, и мне знакомы все симптомы этого. Но личность Мориарти этим не исчерпывалась. Он общепризнанный мизантроп, это несомненно, но профессор остается логиком и он не видит смысла в большинстве социальных и политических норм нашего века. «Мир мог бы быть гораздо лучше, а получается, что его едва можно считать хотя бы невыносимым» - ворчливо буркнул он как-то, проглядывая утреннюю газету, полную новостей о бедствиях и волнениях.
Он вновь стал обращать свое особое внимание на реформы в различных областях. Теоретически он бы даже не испытывал отвращения к реформам законодательства и правоохранительных органов, если б только они работали и приносили обществу пользу.
Однако, как я сказал полицейские скандалы нанесли удар организации – нашей организации. Тем не менее, я лично был свидетелем, как Мориарти жертвовал крупные суммы денег в особые благотворительные фонды, которые, как выяснилось, были именно тем, чем и казались ( Я также видел, как он основывал фиктивные благотворительные общества, наподобие Союза рыжих, но об этом позже.)
В 70-х годах, когда ему было уже сорок, и он руководил крупнейшим преступным синдикатом Британской империи, Мориарти снова занялся преподавательской деятельностью, на этот раз в Кембридже. (Он здорово утер этим нос своей «альма матер» ,а Кембридж торжествовал. «Ха! Теперь у нас есть гений-математик, которого вы выставили вон!» )И там он впервые встретил Шерлока Холмса. В общем, Мориарти взял под свое крыло молодого Холмса, а затем дал узнать ему свою подлинную натуру… и сделал это не так мягко, как это было со мной. Это отпугнуло молодого человека, и все попытки профессора восстановить разорванные отношения кончились тем, что вместо укрепления отношений с бывшим подопечным, он лишь получил смертельного врага.
Я встречал этого джентльмена, когда он был еще юношей. Мне бы следовало придушить мальчишку, пока у меня был такой шанс. Но моя собственная сентиментальная жилка не допускала в те времена ничего подобного, тем более, что он очень сильно напоминал мне самого профессора. По своей внешности они почти могли бы сойти за отца и сына: примерно одного сложения, роста, схожие черты лица и серые глаза. И много общего было и в их истории, и в юношеском идеализме.
Шерлок Холмс также пережил некоторое крушение и, также как профессор, начал все сначала – но он обратил свой взор не на преступления. На их раскрытие. На то, чтобы преступления не остались безнаказанными. Вскоре Холмс стал частным сыщиком (довольно позорно для него, между прочим: ведь молодой человек был джентльменом, сыном деревенского сквайра). Мориарти оставил Кембридж, решив просто читать лекции и больше внимания посвятить своей незаконной деятельности. А я примерно в это время вернулся в Англию и таким образом, наши пути вновь пересеклись.
Имея пенсион и аванс полученный от Мориарти, я обосновался в небольшом, но весьма респектабельном доме на Кондуит-стрит. Там было гораздо больше комнат, чем мне могло понадобиться – ведя походный образ жизни в армии почти всю мою взрослую жизнь ,у меня было не так много вещей, в основном оружие и гардероб, вполне достаточный, чтобы я мог свободно себя чувствовать, обращаясь в высшем свете. Убитых мной тигров, в виде шкур или же чучел, мне приходилось приносить в дар клубам, членом которых я был. Никто не потащит за собой бенгальского тигра через дикие леса Афганистана.
Профессор нанес мне визит через несколько часов после того, как я въехал на квартиру, мне хватило два часа, чтобы устроить все по своему вкусу .
- Довольно много свободного места, - сказал он, бросая критический взгляд на пустые полки и стены, на которых не было ничего, кроме обоев, - но это дело наживное. Вам нравится эта квартира?
- Вряд ли бы я здесь находился, если бы это было не так, сэр, - усмехнулся я, выпуская облако сигарного дыма. Я указал ему на одно из кресел у камина, а сам уселся в другое. – Хороший район и соответствующая цена. Как вы и заметили, много места, но у меня есть несколько идей, как его заполнить.
- Хорошо-хорошо.
Он одобрительно кивнул, выглядев при этом как снисходительный отец. Возможно, именно так и было. Вряд ли бы кто-то заподозрил в Мориарти матримониальные склонности, но у него было что-то вроде отцовских чувств к тем, кто, также как и он сам, был лишен этой любви.
- Профессор, могу я задать вам вопрос относительно истории Фирмы?
Мориарти по-разному называл свой бизнес: Клан (это традиция называть преступную организацию кланом); Империей – редко, всегда с гордостью, не оставляющей сомнений в том, чья это была империя, а, в основном, Фирма , так он чаще всего называл ее в разговоре.
Мориарти откинулся назад, положив ногу на ногу и соединив кончики пальцев.
-Конечно.
- Вряд ли меня можно назвать первым помощником у вас на службе; он давно бы уже должен понадобиться вам и я не могу поверить, что вы как-то обходились без него. Что стало с моим предшественником?
Я никак не ожидал увидеть на его лице такую смесь чувств. Думается, тут была и грусть или может, сожаление, и определенно, гнев, и другие чувства, о которых я не мог даже догадаться. Профессор сделал затяжку от сигареты, что держал в руке, и стал смотреть в огонь, пылающий в камине. Он выглядел старше своих пятидесяти лет, как если бы его тяготил груз какой-то тайны, хранимой им. Наконец, он заговорил, не поднимая на меня глаз и очень тихо.
- Ваш предшественник был членом одного из небольших обществ, которые я объединил в Фирме на заре ее существования. Хороший организатор, с острым умом, он был очень мало востребован в качестве младшего клерка, которым он работал и в открытой своей деятельности и в тени. Я увидел его талант, его потенциал, его ум. Я стал продвигать его. И он прекрасно служил мне на протяжении нескольких лет.
Я нахмурился, предчувствуя нехороший оборот, который может принять наш разговор.
- Наша работа всегда подразумевает опасность, Моран, и внутреннюю, и внешнюю. Амбиции могут быть гораздо опаснее полиции. Всегда кто-то хочет занять лучшее место, потеснив тех, кто стоит выше его. Я сам низверг всех своих патронов и поднялся выше их, дабы занять место, которого они никогда не смогли бы достичь, власти над многочисленными кланами, большими и малыми. Император, если хотите. Это путь криминальных классов.
Мой помощник был амбициозен. Мы прекрасно работали вместе, но никогда не были друзьями. Не думаю, что его бы удовлетворило всегда находиться в моей тени, и если б я ничего не имел против него, он бы просто попытался повредить мне в своей игре за власть.
Я нахмурился еще больше.
-Эта его игра нанесла вред другим?
Мориарти на секунду бросил на меня взгляд своих темно-серых глаз и снова стал смотреть в огонь. В их глубине в самом деле таился гнев, но также и печаль.
- Полковник, как в армии наказывают за дезертирство?
- Смертью.
- Почему?
Я вспомнил одного малого из своего полка, который дезертировал и был пойман. Ему не надо было идти в армию, я понял это с того момента, как впервые его увидел. Слишком чувствительная натура для того, чтобы убивать самому и видеть, как вокруг тебя гибнут твои товарищи. Он был похож на испуганного жеребца, помню его широко распахнутые глаза и безумный взгляд. Он умолял о пощаде – он лишь хотел вернуться домой к матери, он был единственным сыном.
Его приговорили к смертной казни через расстрел. И хотя я знал, что так должно быть, я был не в силах смотреть на это. Армия не место для мальчишек.
- Потому что это предательство. Жизнь в армии зиждется на доверии, на морали – никуда не годится, если у солдат упадет боевой дух. Дезертиры своим побегом рушат веру в людей, они предают тех, кто остается верен и сражается дальше.
- Совершенно верно. Ваш предшественник не просто предал меня, он также предал тех, перед кем нес ответственность. Он начал тайно посылать закодированные сообщения полиции, информируя их, где и как схватить наших людей на месте преступления. Среди низших чинов моих людей разразилась паника, почти уже начался хаос. Этот человек стал еще более дерзким; он сосредоточил свое внимание на самой полиции, окольными путями провоцируя скандал, произошедший около десяти лет назад. Все на Фирме были в полном смятении, мой авторитет был дискредитирован, и тогда он сделал последний шаг, используя эти свои послания. Он признался в своих преступлениях и заключил сделку, что суд ему заменят несколькими неделями заключения, если он назовет имя и местопребывание своего патрона. И как только я бы оказался под арестом, не сомневаюсь, что он вернулся бы в Фирму, во всем обвинив меня и может быть, он постарался бы сократить организацию по возможности, чтобы укрепить. Думаю все это весьма вероятно.
Я не мог убить его. Подобное убийство лишь вызвало бы у полиции безумное желание схватить виновных и посадить на скамью подсудимых. Моя организация была ослаблена , я не мог гарантировать, что не буду раскрыт я, а вместе со мной и Фирма.
Я нахмурился еще сильнее.
- Значит, вы не могли уговорить его? Или пообещать денег? Хотите сказать, что он хотел уничтожить вас?
- Хотел. Мне совсем не нравилось подобное разрешение этой дилеммы. Но это надо было сделать. В Фирме служат несколько химиков . Особенно я подумал об одном из них – это женщина, которая предприимчива, как мужчина, когда дело касается ее желаний, и она творит настоящие чудеса с помощью наркотиков и ядов. Его горничная подмешала нужный препарат в то бренди, которое он пил вечером, и когда утром прибыли сыщики, они нашли лишь лопочущего что-то сумасшедшего. Он сошел с ума после ужасов, что видел на протяжении минувшей ночи.
Я вздрогнул при мысли о том, как опасен был человек, сидевший напротив меня. Определенно он был опаснее меня, ничего подобного никогда бы не пришло мне в голову.
- Мне это не нравилось, - тихо повторил профессор. – Но моя судьба стояла на кону и за жизнь тех мужчин и женщин, что он предал, надо было кому-то расплачиваться. Он нарушил данную всем клятву, Моран.
Я понял. Мориарти знает, как сделать так, чтобы человек понял его точку зрения, как говорить на понятном собеседнику языке, чтобы быть понятым. И у меня промелькнула мысль, что я определенно не амбициозен: у меня не было желания править империей, я всего лишь хотел иметь работу и достаточно времени, чтобы потакать своим порокам. Я никогда не претендовал на то, чтобы считаться непростым человеком.
- Может, это прозвучит глупо, профессор, но вам следует знать , что я не собираюсь подводить или же предавать вас.
Некое подобие улыбки скользнуло по его губам.
- Знаю, что не предадите, Моран. Я бы не стал брать вас на службу или доверять важные вещи, если бы не был в этом уверен.
О, доверие. Колеса, которые движут этим миром. Хорошо, когда вам доверяют, пусть даже один единственный человек на свете.
Тогда я понял, что никогда не знал никого лучше профессора, и уже не узнаю. У него нет иллюзий относительно собственной морали или ее отсутствия и, тем не менее, он, вероятно, делает больше добра, чем ваш средний «достойный» гражданин, чему я лично был свидетелем. Может быть, он не ангел, но и не дьявол. Он не добрый человек, он великий человек.
И теперь , я хотел с ним работать более, чем когда либо.

Клип
my.mail.ru/mail/sekacheva.2015/video/_myvideo/1...

@темы: Шерлок Холмс, Полковник Моран, Профессор Мориарти, Aleine Skyfire, перевод, фанфик

16:06 

Никогда

Зарисовка Hades Lord of the Dead. Автор имел намерение превратить все это в большой фик. Посмотрю потом был ли осуществлен этот замысел. А пока вот такой пролог

Никогда – пролог

- Так …что вы думаете? Вы согласны?
- Вы же знаете, как я смотрю на «нежные чувства», Уотсон, - сказал я, презрительно усмехнувшись. – Или , может быть, ваша невеста, - сейчас усмешка стала еще более презрительной – заставила вас это забыть ?
Уотсон тяжело вздохнул.
- Я знаю, Холмс. Я просто подумал, что… хорошо, - он кашлянул и поднялся со своего (нет, больше теперь уже не с его) кресла. – Не важно. Уверен, что смогу найти кого-нибудь другого на роль шафера. Но вы, по крайней мере, придете на свадьбу?
Я сделал глубокую затяжку и выпустил в потолок огромное кольцо дыма.
-Нет.
Он еще раз кивнул и ушел. Я видел, что рассердил его и почувствовал некоторое удовлетворение от этого. Пусть страдает. Не я виноват в том, что он променял жизнь полную приключений на узы брака. Это было его решение.
Все наши совместные приключения, все эти расследования… все впустую. В них нет никакого смысла. Через несколько недель супружеской жизни он забудет все, чему я его научил – забудет меня.
Забуду и я – забуду эти наши дела, забуду его. Все время, что мы провели вместе, не имело никакого смысла… И теперь я в ярости подумал, сколько времени потратил впустую.
- О, лучше бы ничего этого не было! – прошипел я в ярости. Бросив трубку на стол, я отправился в свою спальню.

@темы: фанфик, перевод, Шерлок Холмс, Зарисовки с Бейкер-стрит

11:53 

Крошки комфорта

У Холмса уже несколько месяцев не было ни одного дела, что не могло не привести к печальным последствиям – он был на грани нервного истощения. Я пытался развлечь его беседой, но все мои попытки завязать разговор игнорировались ; Холмс самым тщательным образом штудировал утренние газеты , пока его пальцы не почернели от свеженапечатанных страниц; можно было подумать, что мой друг надеялся, будто внезапно эти четко напечатанные слова в колонке о преступлениях каким-то чудесным образом сами собой превратятся в самые свежие и интригующие новости криминального характера.
И хотя миссис Хадсон подавала нам на стол свои самые вкусные яства, а я все уговаривал и уговаривал Холмса хоть что-нибудь поесть, он даже не прикасался к еде.
Однажды утром, когда Холмс, бросив взгляд на поднос, вновь погрузился в свои мрачные думы, миссис Хадсон, которая уже собиралась выйти из гостиной, внезапно остановилась в дверях.
- Мистер Холмс… ну если хотите, вы можете есть, пока ходите по комнате. Даже если и появятся несколько крошек на полу, я совсем не против, - она попыталась улыбнуться.
Но он, кажется, даже не услышал ее слов; бросив на меня взгляд, полный отчаяния, миссис Хадсон вышла из комнаты.
Холмс стоял у окна, прислонившись лбом к стеклу - казалось, у него даже не было сил просто держать голову.
Я снял с полки Брэдшоу, чтобы взглянуть на расписание пригородных поездов, возможно день, проведенный за городом, хоть как-то поможет моему другу развеяться. Но повернувшись к Холмсу, я обнаружил, что с ним произошла поразительная перемена – вялость сменилась кипучей энергией.
- Он идет сюда, - прошептал он, забарабанив пальцами по оконному стеклу. – Да, определенно. И видимо у него что-то важное. Думаю…
Умолкнув, Холмс опустился в кресло и выжидающе сложил руки. Ждать пришлось не долго, раздался стук в дверь, и в комнату вошел мужчина средних лет. Лицо его было очень серьезно, а в руке он держал серую шляпу.
- У меня к вам дело, мистер Холмс, - произнес он, - надеюсь, вы не очень сейчас заняты.
- Присаживайтесь, пожалуйста, - Холмс указал ему на кресло.
- С удовольствием, как только мы останемся одни.
- Мы и так одни, - сказал Холмс довольно резко. – Или вы думаете, что здесь за каждой дверью таятся шпионы? А теперь скажите: чем я могу быть вам полезен?
- Я пришел к вам от имени моего хозяина, и мне были даны твердые указания : говорить лишь с вами и больше не с кем, - невозмутимо продолжал наш посетитель с самым беззлобным видом. – Я должен требовать, чтобы доктор ушел.
Холмс сделал небрежный жест.
- В каждой профессии есть свои особенности и специфика. И именно поэтому вы пришли со своим делом ко мне, а не к жестянщику из дома напротив.
- Это понятно, сэр, только ведь я могу и не прибегать к вашей помощи. Вы наверное считаете меня старомодным упрямцем, но уверяю вас, я делаю только то, что приказал мне мой хозяин. Это чрезвычайно тонкое и сложное дело, и оно не терпит легкомысленного отношения.
На губах Холмса заиграла самая обаятельная улыбка, на какую он был способен, но мне больно было сознавать, что сейчас она плохо сочеталась с его изможденным лицом. Поняв, что клиент отказывается присесть, Холмс вскочил и сделал шаг в его сторону, протянув руку.
- Сложные дела – это моя специальность, мистер Грин, я редко разочаровываю своих клиентов. Уверяю вас, - тут он замолчал и на секунду за его улыбкой я почувствовал некоторую нервозность. – Вы останетесь довольны нашей помощью. Я знаю некоторым клиентам нужно время, чтобы почувствовать себя … уверенней. И мы готовы пойти вам на встречу, не правда ли, Уотсон? Ваш хозяин, видимо, вполне достойный и разумный джентльмен, вполне понятно, что он не хочет, чтобы какой-то посторонний человек узнал, что-нибудь о столь деликатном деле. Но дело в том, что доктор Уотсон отнюдь не посторонний, совсем наоборот! Он мой близкий друг, и я уверен, что его помощь будет совершенно необходима и в вашем деле. Так что сейчас мы отправим срочную телеграмму вашему хозяину и…
- Прошу прощения, сэр, но мой хозяин предпочел бы вынести свое суждение, увидев доктора воочию, но у него совершенно нет времени, чтобы прийти сюда. Так что мне придется искать помощь в другом месте…
Холмс поднял руку и его указательный палец властно указал в сторону двери, но тут силы оставили его, и рука моего друга безвольно опустилась.
- Послушайте, мистер Грин, - заговорил я самым спокойным тоном, повернувшись к нашему клиенту, - поверьте, вам не найти никого лучше мистера Холмса. И ничто не помешает нам удовлетворить все ваши требования – сейчас я уйду к себе в комнату. Был рад познакомиться с вами, желаю вам хорошего дня.
И я уже собрался было пожать ему руку на прощание, но меня остановил резкий холодный голос, в котором явно слышались металлические нотки.
- Нет, Уотсон, вам не надо никуда уходить – я не возьмусь за это дело. Всего хорошего, мистер Грин. Миссис Хадсон проводит вас.
- Холмс, позвольте мне вернуть его, - сказал я, когда за нашим посетителем закрылась дверь. – Может быть, вы все- таки передумаете? Я сбегаю вниз, верну его – Холмс, вам же нужно это дело! – невольно вырвалось у меня. – Я отнюдь не возражаю против того, что не буду принимать участия в этом расследовании, ничего страшного, но вам оно сейчас необходимо, пожалуйста, возьмитесь за него, Холмс! Вашему уму это пойдет на пользу. Пожалуйста, Холмс…
Невидящим взглядом он смотрел прямо перед собой.
- Скажите, Уотсон, вы когда-нибудь хотели так сильно курить свою любимую трубку, что если бы у вас не было возможности курить табак именно из нее, то вы предпочли бы не курить вовсе?
Я не ответил, ибо был отнюдь не в том настроении, чтобы разгадывать загадки, чувствуя, как мной все больше и больше овладевает раздражение и отчаяние. Я шагнул к окну и, отодвинув портьеру, с тяжелым сердцем наблюдал, как мистер Грин скрылся за углом.
- М-да, досадно! – разочарованно пробормотал я.
- Вы хотели, чтобы я ушел с ним?
- Холмс, ну я же ясно сказал, что я не против. И когда он ушел, я ведь предлагал вам – черт возьми, Холмс! - теперь в нашей квартире снова будет царить дух вашей депрессии, и я не хочу… - Холмс, подождите!
- Нет, я буду в своей комнате. И если я закрою эту дверь, то полагаю, что черный туман депрессии не выйдет за ее пределы.
- Простите меня, Холмс, простите. Я не это имел в виду, - остановил я его на пороге комнаты.
- Нет, именно это, и кроме того, вы совершенно правы. Я вел себя, как идиот. Конечно, мне следовало одному взяться за это дело и конечно все это очень досадно. О чем я думал? – я вообще не думал!
- Вас захлестнули эмоции…
- Именно, и теперь все просто чудесно. Черт! Пустите меня, позвольте сохранить хоть какое-то достоинство! Сходите на прогулку, узнайте, чем дышит общество, напишите великий роман.
- Вообще-то, я предпочел бы остаться здесь.
- Уотсон, сейчас я прилягу, вряд ли мне понадобится помощь для того, чтобы вздремнуть.
- Ну, а что если я сделаю для вас что-то типа гнезда из подушек здесь, на полу? Ведь иногда вам это нравится, правда? И давайте, я принесу чай и тосты, мы можем немного перекусить перед тем, как вы будете отдыхать.
Мы вдвоем усеяли пол целым ковром из крошек, но, унося поднос, миссис Хадсон лишь с улыбкой покачала головой. Я укрыл одеялом задремавшего Холмса и стал размышлять, чем еще мы можем сегодня заняться.
Писаниной, уборкой и мелкими бытовыми проблемами можно заниматься в любое время.
А близкий друг дается человеку лишь однажды и на всю жизнь.

@темы: фанфик, перевод, Шерлок Холмс

03:15 

Фик без названия из сборника "Тема с вариациями"

Фик из того же сборника, что и предыдущий, "Разговор об этике". Этот - полная его противоположность.

Он не знал, почему делал это. Это была всего лишь минутная прихоть. Но повинуясь внезапному импульсу, он зажал в ладони лезвие и сжал кулак.
Он даже не искал такого оружия. Не думал, что найдет. Бритва просто лежала на сосновом столике среди его химикалий, он нашел ее, когда наводил там порядок.
Он задумчиво подпер рукой подбородок, лениво наблюдая, как три большие, красные капли просочились сквозь его пальцы и упали на изъеденную кислотой поверхность стола, по очереди издав характерное кап-кап. Три ноты такта, стаккато. Падая на стол, капельки на минуту стали перламутрово-красными, а затем превратились в почти черные, когда растеклись и впитались в дерево, влившись в мозаику других пятен. Потом капли стали падать уже не так быстро, и он сильнее сжал руку, чтобы сохранить темп.
Если он и чувствовал боль, то никак этого не показал.
И доктор, сидящий в кресле у него за спиной, думал, что он сделал паузу только для того, чтобы понаблюдать за чем-то, случившемся на улице, и был разочарован.
В действительности, он был не так уж далек от истины – сыщик и впрямь наблюдал, доктор ошибся лишь в предмете его наблюдения.
Наконец, когда пятно на столе стало уже достаточно большим, и кровь впиталась глубже в дерево, Холмс разжал ладонь, и бритва упала на стол. Упав, она издала легкий металлический звон, а сыщик рассматривал пораненную руку. Он смотрел на кровавые борозды, оставленные бритвой. Кроваво-красные следы ярко выделялись на бледной коже, и этого было достаточно, чтобы на минуту привлечь его внимание.
Его ум клинически оценил нанесенные лезвием раны – тщательно изучил и отбросил в сторону, как не имеющие большого значения. Его это не волновало. Не было ни горечи, ни бравады, ни сожаления. Он смотрел, как истекает кровью и это ничего для него не значило. Нанесение ран самому себе было лишь еще одной границей существования, которую он подверг испытанию и сокрушил, однако, это не нарушило монотонного однообразия его существования. Боль, и кровь, и порезы на ладони не имели никакого смысла, также как и многое другое.
Бессмысленно.
Придя к такому заключению, он поднялся, сжав раненую руку в кулак и держа ее ладонью вверх, чтобы кровь не капала на пол. Чисто по инерции, он удалился в свою комнату, подумав, что находиться там ничуть не хуже, чем где бы то ни было еще.
Некоторое время спустя Уотсон встанет со своего стула и увидит окровавленное лезвие, лежавшее на столе рядом с пятнами крови. Он будет стоять над ним, проведя кончиками пальцев по багровому краю бритвы, и раны, о которых он догадается, причинят ему гораздо больше боли и печали, чем тому, кто нанес их себе сам.

@темы: Шерлок Холмс, перевод, фанфик

10:07 

Разговор об этике

Со своим большим переводом "Детства ШХ" поняла, что почти совсем забросила свой дневник. Хочу исправить такую оплошность

Тема с вариациями

Разговор об этике


Холмс поднял голову от завтрака, который он лишь нехотя ковырял, открыл рот, словно собираясь заговорить, покачал головой и вновь стал лениво гонять по тарелке несчастный омлет.
Мое любопытство относительно того, что ему нелегко облечь в слова какую-то мысль, росло с течением времени, по меньшей мере, в геометрической прогрессии.
Я знал, что мой друг одарен некоторым красноречием, актерской способностью к выразительности, и он высказывал свое мнение, не заботясь о том, как это будет воспринято. Почему же тогда сейчас он не знает, что сказать? Что это за деликатная тема, что мой друг не может решить, каким образом можно ее обсудить? И почему он решил, что должен обсудить ее со мной? У меня в уме пронеслась целая дюжина возможных сценариев, и я искал наиболее подходящий.
Он познакомился с какой-нибудь девушкой?
Ему нужен мой совет?
У него есть какие-то ужасные новости, и он не хочет портить этим утро?
Какими бы невероятными не казались все эти предположения, но я не мог исключить их, основываясь на одной лишь неуверенности Холмса
Когда в четвертый раз он поднял голову, собираясь, казалось бы, что-то сказать, и вновь неловко отступил, потянувшись вместо этого за кофейником, я воскликнул:
- Говорите же, Холмс, или вы сведете нас обоих с ума.
Мне показалось, что на губах Холмса промелькнула легкая смущенная улыбка, в тот момент, когда он налил себе кофе и стал накладывать туда совершенно невозможное количество сахара.
- Простите, старина. У меня был вопрос. Вы застали меня во время внутреннего диалога с самим собой относительно необходимости задавать такой вопрос.
- Думаю, что уже достаточно сахара, - быстро заметил я.
- Думаю, нет, - парировал Холмс, угрожающе нахмурив брови.
Я мог только неодобрительно вздохнуть.
- Какой был у вас вопрос?
- Ну… - задумчиво произнес он, делая глоток кофе, который судя по количеству сахара, что он туда добавил, больше походило на патоку. – Я думал, могу ли узнать ваше мнение по одному вопросу. По вопросу морали, если быть точным.
- Понятно, - ответил я и даже вздрогнул, протестуя, когда он снова протянул руку к сахарнице. – Право же, Холмс!
- Вы можете пить такой кофе, какой вам нравится, - язвительно бросил Холмс, бросая еще несколько кусочков сахара в чашку, стоящую возле его локтя. – Как его пью я , не ваша забота.
- У меня вопрос.
- Вот как.
- Как это вы еще сохранили свои зубы?
Холмс бросил на меня сердитый взгляд и добавил еще сахар, несомненно, лишь затем, чтоб сделать мне назло.
- Ну, и какой у вас был вопрос? - спросил я.
Холмс вздохнул, сделал еще один глоток кофе, потом отставил в сторону чашку, и, поставив локти на стол, сложил вместе кончики пальцев.
- В общем, я размышлял, - сказал он, задумчиво глядя перед собой, - над таким понятием, как извинение.
- Извинение?
- М-м. Как вы думаете, Уотсон, если человек … кое-что сделал… следует ли ему извиняться лишь потому, что этого от него требуют общественные нормы?
- Это действует лишь , если он сделает это от чистого сердца, - начал я, чувствуя некоторую неловкость от того направления, которое принимал наш разговор.
- А! Да, - воскликнул Холмс, возбужденно ткнув пальцем в мою сторону. – Вы зрите в самый корень. Что если он не сожалеет?
- А он должен сожалеть? – спросил я, говоря уже буквально, а не риторически. Я уже начал беспокоиться о том, что он мог сделать.
- Это не важно, - сказал Холмс, небрежно махнув рукой.
- Что же тогда важно?
- Ну, скажите, Уотсон, кто постановил параметры, определяющие, когда я должен сожалеть? Согласитесь, что это совсем другой вопрос. И, в любом случае, раз мы гипотетически допускаем, что я не сожалею, то из этого следует, что я должен оспорить заключение того, кто думает, что я должен сожалеть в любом случае.
- Но мы же решили, что вам следует извиниться.
- Вовсе нет. Мы говорили, что общественные нормы предписывают мне извиниться.
- Разве это не…
- Сказать, что они требуют и что они правы в своем требовании – совсем не одно и то же.
Я снова сел и скрестил на груди руки, будучи слегка раздражен.
- Очень хорошо. Если мы собираемся вести себя совершенно безнравственно, то я скажу, что многое еще зависит от того, кому вы нанесли обиду.
Холмс слегка приподнял брови и с пониманием кивнул.
- Понятно.
- К примеру, если дело касается миссис Хадсон, то вы обязательно должны принести извинения как можно скорее – потому что мы оба знаем, что произойдет, если она обнаружит, что вы что-то совершили, и как она обойдется с вами после этого.
- Совершенно верно, - сказал Холмс.
- Вам также следует извиниться, если речь идет обо мне, потому что я поколочу вас, если вы этого не сделаете.
- Уотсон…
- И я могу это сделать в любом случае, в зависимости от того, что вы натворили.
- Я не сказал…
- Это снова мой зонтик, Холмс?
- Разве я сказал, что мы говорим о чем-то, что я сделал? Уотсон, вам не кажется, что у вас нет фактов, подтверждающих столь блестящие догадки?
- Вы сказали, что мы говорим о вас!
- Ничего подобного!
- Вы сказали «я»! Вы сказали: «общественные нормы предписывают мне извиниться»!
Холмс воздел руки вверх, возмущенно прорычав:
- Я говорил гипотетически, Уотсон! «Я» означало «я» в общем смысле, а не «я, Холмс».
Я почувствовал, как на моем лице сама собой появилась гримаса недоверчивости по отношению к тому, что показалось мне полной чепухой.
- «Я» в общем смысле? – повторил я.
Холмс вздохнул и, скрестив руки на груди, откинулся на стуле.
- Холмс. Как говорить о ком-то, какой-то личности, в общем? Нет общего смысла…
- Хорошо, тогда «он»! Он, неопределенный, неизвестный человек. Просто вернитесь назад и исправьте все, что я сказал, заменив «я» на «он».
- Я все еще думаю, что вы что-то сделали, - проворчал я.
Холмс наклонился вперед и, поставив локти на стол, раздраженно опустил голову в ладони.
- Это смешно. Я пытаюсь вести с вами философскую дискуссию…
- Возможно, только эта дискуссия началась с ложного аргумента.
- О чем вы говорите?
- Возможно, если б вы начали так: - Уотсон, я совершил такую-то и такую-то оплошность и в связи с этим возник вопрос…
- Это было бы ложью, так как я ничего не сделал.
- О, - сказал я с насмешливым облегчением, беспечно махнув рукой, - что ж, это меняет дело. Потому что раньше вы никогда не лгали.
Холмс сложил руки на столе и бросил на меня ледяной взгляд.
- Если я когда-нибудь буду настолько глуп, что снова заговорю с вами на такую тему, - бросил он, - то не будете ли вы столь любезны избавить меня от вашего предвзятого мнения и станете смотреть на вещи беспристрастно?
- Дело в том, что вопрос вашей морали, ( если, конечно, можно сказать, что вы вообще обременены таковой) затмевает у меня в уме все прочие соображения, когда мы начинаем говорить об этике.
- Я заметил, - ледяным тоном сказал Холмс и опустил в свой кофе еще одну ложку сахара. Я нахмурился, вскользь заметив, как иронично это прозвучало при данных обстоятельствах.
Несколько минут мы сидели молча. Я скромно заканчивал свой тост, а Холмс расстроенно звякал ложкой в своей чашке, пытаясь размешать сахар, который он добавил в, и, без того уже насыщенный им напиток. Наконец, он положил ложку на стол и решительно сделал глоток, но поморщившись, уныло отставил несчастную чашку в сторону. Он покорно вздохнул и подпер голову рукой, глядя на свой испорченный кофе с видом горчайшего разочарования.
- Знаете, - решил я, наконец, заметить, - это было бы очень ловким маневром и было бы , к тому же, очень удобно, принести миссис Хадсон извинения, когда она придет сюда забрать посуду…
Холмс оторвал взгляд от чашки кофе и сердито посмотрел на меня.
- Уотсон, - сурово сказал он, – у меня нет причины извиняться перед миссис Хадсон.
- Потому, что вы не сожалеете о содеянном, или потому, что…
- Потому, что я ничего не сделал, последний раз говорю!
После такой его вспышки я с минуту размышлял об этом, глядя в свою тарелку и крутя в пальцах чайную ложку.
- Вы уверены? – настойчиво произнес я, вновь поднимая взгляд на Холмса.
- Да! – вскричал он. – Послушайте, если я действительно что-то натворил, неужели вы думаете, что до сего момента никто бы не заметил, что что-то не так? И все же этим утром не стряслось ничего из ряда вон выходящего, за исключением этого предположения, что я сделал что-то, о чем должен сожалеть!
Я хмуро взглянул на Холмса, понимая его, но еще не уверенный в его искренности.
- Вы обнаружили, что что-то не так? – спросил Холмс, делая энергичный жест в мою сторону.
- Нет, - признался я, - пока ничего…
- Вы встали, прошлись по квартире, вы даже побрились, оделись и еще до завтрака приготовили свой медицинский чемоданчик, так как у вас назначен на утро прием пациента.
- Да, – продолжил признаваться я, пытаясь быстро сообразить, как он все узнал. – Как…
- Пустяки. Право же, Уотсон, неужели вы думаете, что если случилась бы какая-то катастрофа, независимо от того виновен я в ней или нет, вы, при всем при этом, не натолкнулись бы на какой-то знак? Кстати, заметьте, когда пойдете вниз, что ваш зонтик стоит прислоненный к входной двери, там же, где вы его и оставили.
Я обдумывал всю ситуацию дальше, задумчиво теребя усы, и , наконец, выразил свое согласие, осторожно кивнув.
- Полагаю, что все это так – и я считаю, раз все это подтверждается с такой легкостью, я могу вам поверить относительно зонтика…
- Благодарю вас, - проговорил Холмс с явным сарказмом.
Однако, я все еще не был удовлетворен в отношении его невиновности там, где дело касалось миссис Хадсон.
Поэтому, когда она вошла, чтобы убрать со стола после завтрака, я воспользовался случаем и занялся собственным детективным расследованием.
- Это было удивительно, миссис Хадсон, благодарю вас, - я признательно улыбнулся, протягивая ей пустую тарелку. Не склонный к общению Холмс лишь дернул плечами в знак согласия, но наша хозяйка, ставя посуду на поднос, любезно сказала, что рада тому, что мы, так или иначе, получили удовольствие от завтрака.
- Полагаю, ваше утро проходит благополучно? – спросил я, когда она уже собиралась уходить. Я пытался говорить обычным тоном, но она с удивленным видом остановилась на полпути к двери, бросив подозрительный взгляд на Холмса.
- А почему, - медленно произнесла она, - оно должно бы проходить как-то иначе…?
Неверный вывод, к которому она пришла , был тут же замечен моим приятелем и он упал на стул, раздраженно воскликнув:
-Да черт возьми!
- Мистер Холмс! – возмутилась миссис Хадсон. Не дожидаясь, пока она начнет отчитывать его в избранной им самим манере, я вставил самым миролюбивым тоном:
- Нет-нет, ничего такого, миссис Хадсон. Я сказал это просто для поддержания разговора. Но после того, как вы принесли нам завтрак…?
Она вопросительно взглянула на меня.
- Ведь вы же не заметили ничего такого, правда? – пояснил я.
- Нет, доктор, - ответила она, покачав головой. И затем бросила последний осуждающий взгляд на Холмса. – Но я буду начеку, в случае чего!
Холмс, в свою очередь, весело улыбнулся и жизнерадостно сказал ей:
- Хорошего вам утра, миссис Хадсон! – и она, шурша юбками, вышла из комнаты.
- Ну, теперь вы убедились? – буркнул он мне, как только наша хозяйка ушла.
По правде говоря, у меня все еще были сомнения, но понимая, что у меня нет никаких серьезных оснований для этого, я лишь пожал плечами в знак согласия.
- Очень хорошо, Холмс, сожалею, что усомнился в вас. Вы задали исключительно философский вопрос, и эта дилемма не имеет никакого воплощения в реальности.
Холмс облегченно вздохнул и сделал жест рукой, который можно было бы перевести как «наконец-то».
- Благодарю вас, Уотсон. Извинения приняты.
На этом бы дело и закончилось, но минутой позже в комнату вбежала миссис Хадсон.
Я вздрогнул, напуганный ее внезапным появлением, и резко повернулся в ее сторону.
- В чем дело? – спросил я.
Признаюсь, я ожидал, что она будет стоять с оскорбленным видом, держа в руках прожженную и искромсанную диванную подушку, ловко вытащенную из какого-нибудь тайного укрытия, либо еще что-нибудь в этом роде. Вместо этого она быстро шагнула к столу, держа в руке телеграмму. Однако от меня не укрылось, что Холмс наблюдал за всем этим с видом пациента, ожидающего рокового диагноза.
- Это принесли для вас, сэр, - сказала миссис Хадсон, кладя перед ним телеграмму. – Мальчик, который доставил ее, сказал, что она срочная.
- Благодарю вас, миссис Хадсон, - коротко сказал Холмс, когда она повернулась, чтобы уйти. Однако, он не стал тут же открывать телеграмму, а лишь хмуро смотрел на нее, постукивая по конверту длинным тонким пальцем, словно набираясь решимости.
- Почтовый штамп Уайт-холла, - заметил я с некоторой долей удивления и заинтересованности.
- Да, - вздохнул Холмс.
- Что ж, разве вы не собираетесь его открыть? Миссис Хадсон сказала, что телеграмма срочная.
Холмс еще полминуты мрачно разглядывал конверт, а потом, вздохнув, вскрыл его с той решимостью скорее покончить с ним, с которой обычно отрывают от раны пластырь.
Он быстро проглядел содержимое, при этом лицо моего друга помрачнело, будто подтвердились самые худшие его ожидания, и он встал из-за стола, раздраженно закатив глаза, и, не сказав ни слова, отправился в свою комнату.
- Холмс! – протестующе воскликнул я, прежде чем он успел скрыться там.
- Что? – проговорил он, бросая взгляд через плечо.
- Куда вы идете?
- Ну, - сказал он, - если, как вы сказали ранее во время нашей философской беседы, мы собираемся вести себя крайне аморально, вы могли бы сказать, что я бегу из страны.
Я прищурился, пристально глядя на него с удивлением , ибо был совершенно озадачен.
- Почему? Что было в этой телеграмме?
- Она от моего брата. Он пишет, что вскоре заглянет сюда.
Я ошеломленно смотрел на него еще минуту, и тут неожиданно у меня в голове словно щелкнул переключатель, и все идеи, что мы обсуждали сегодня утром, сложились у меня в уме в единую картину. Глаза мои широко распахнулись, когда я пришел к неизбежному заключению, ясному, как мигающая лампочка.
- О, - медленно произнес я. – Так вы решили не извиняться.
Холмс невольно усмехнулся.
- Мой дорогой Уотсон, вы делаете поразительные успехи. Короче, если Майкрофт спросит, вы не видели меня уже несколько дней.
С этими словами он исчез в своей комнате и, несомненно, воспользовался окном и пожарной лестницей, ибо исчез в прямом смысле слова.
Я сидел и курил в глубоком раздумье, размышляя может ли оправдать ложь для прикрытия тот факт, что ему не удалось этим утром привести к благополучному разрешению подобный вопрос.

@темы: Шерлок Холмс, фанфик, перевод

Приют спокойствия, трудов и вдохновенья

главная