Записи с темой: фанфик (список заголовков)
21:56 

Любовь к собакам обязательна - продолжение

19 февраля 1874 года, пятница

- До-оброе утро!
Это было первое, что я услышал. Ну, честное слово, неужели прежде, чем начать донимать меня, этот человек не может подождать, пока я хотя бы открою глаза?
Я нарочито медленно приоткрыл веки и посмотрел на веселое лицо доктора взглядом в упор, способным расплавить железо. Однако, железо было жалкими опилками в сравнении с его аномальной жизнерадостностью.
- Ну, прекратите. Кто перед вами стоит: доктор или чудовище какое?
- Если б у меня был выбор…
Я специально не договорил и Стивенсон рассмеялся.
- Какой вздор. А ведь вы мне сказали, что не были другом Виктора Тревора.
-Я даже не был с ним знаком до этого ужасного происшествия; премного благодарен! – резко отозвался я, когда Стивенсон стал внимательно рассматривать меня, а потом, не успел я возразить, как он внезапно с силой приложил ладонь к моему лбу.
- Почему вы сегодня столь раздражены? Смотрите-ка, жар спал.
- Правда?
- Ну, да. Так что теперь вы можете уже есть нормальную еду.
- О, доктор, откуда такая навязчивая идея меня накормить?
- Я уверен, что в медицинских кругах то, что вы назвали навязчивой идеей, сочли бы совершенно нормальным.
- Как раз после того, как они бы одобрили вашу новаторскую идею чая со льдом?
- Именно, - быстро ответил он, и я даже слегка удивился, но потом понял, что он шутит. Снова.
Раздавшийся звук приближающихся женских шагов привлек мое внимание к двери, и вскоре в комнату вошла медсестра.
- К вам посетитель, сэр, - кратко объявила она, и вышла, даже не взглянув в мою сторону.
- Для Виктора еще очень рано, верно? – спросил озадаченный доктор.
Это совсем вас не касается.
- Да, - согласился я. В конце концов, было всего лишь пол-одиннадцатого.
Однако звук приближающихся шагов поведал совсем другую историю. Они были неторопливыми и довольно звучными, и это совсем не было похоже на быструю, стремительную походку Тревора. Загадка разрешилась, когда раздался стук, и в дверь просунул свою большую голову никто иной, как мой брат Майкрофт.
- Добрый день, сэр, - приветствовал он доктора своим низким, сиплым голосом, но безукоризненно вежливым тоном.
- Добрый день, сэр. Надеюсь, вы простите, но я должен идти.
- Конечно, - ответил Майкрофт, и доктор, отвесив нам поклон, тут же удалился.
- Это был «отличный врач из Америки»? –насмешливо спросил этот сноб.
- Да, но оценить его по справедливости можно, лишь оказавшись в трудном положении, ты согласен?
- Прекрати изрекать свои прописные истины, Шерлок. Ну, и где эта твоя инфекция, о которой ты так много и нудно писал?
- Слава богу, все уже прошло. Доктор Стивенсон сказал, что сегодня утром мой жар уже спал.
-О, и верно, хвала небесам!– насмешливо проговорил он.
-Из-за совершенно убийственного тона посланного тобой письма, ты заставил меня вообразить, что пребываешь у врат смерти. Кстати, я должен поблагодарить тебя за это эпическое послание. Я не смеялся так уже почти восемнадцать месяцев.Определенно, его стоит сохранить.
И подумать только, я сам навлек это на себя.
- Брат, чему я тогда обязан удовольствием видеть тебя?
- Этот Виктор Тревор, о котором ты говорил… он состоятельный человек?
- Да.
- Скромный, сдержанный?
- Думаю, да, - ответил я, не понимая, к чему он ведет.
- Он умен?
- Возможно.К чему все эти неуместные вопросы?
- Шерлок, ну неужели ты думаешь, что я стал бы тебя спрашивать об этом без всякой цели? Так или иначе, я говорил, что у меня есть один малый на Веллс-стрит, который за разумную цену готов заняться этим делом.
Теперь я был совершенно сбит с толку.
- Что? Майкрофт, ты о чем?
- Юрист, Шерлок! Неужели пять дней в больнице сделали тебя таким непроходимым тупицей?
- Мне совершенно не нужен никакой юрист! И даже, если б был нужен, я не настолько «туп», чтобы обращаться за этим к тебе!
-Как в таком случае ты собираешься возбуждать судебный процесс?
- Майкрофт, ты еще не понял? Я не буду подавать в суд.
На минуту его рот приоткрылся.
- Что?
- Ты меня слышал.
- И почему же, нет?–свирепо воскликнул он, его лицо пылало от гнева.Честно говоря, от этого он стал похож на арбуз.
- Ты ведь читал мое письмо? Как я мог выразиться яснее, что это был лишь несчастный случай!
- О, несчастный случай, что эта дворняжка была не на привязи? А то, что она злобно набросилась на тебя, было чистым совпадением?
- Ни один из нас даже не знал, что там есть кто-то еще!
- Какая разница!
- Майкрофт. Я. Не буду. Подавать в суд. Это мое окончательное решение.
- Тогда зачем, черт возьми, ты вообще написал мне?
Я пожал плечами.
- Я похож на человека, у которого здесь масса занятий?
Майкрофт отвернулся, издав дребезжащий гортанный звук, который сильно напомнил мне пса-виновника происшествия.
- Брат мой, - усмехнулся я, - ты, в самом деле, должен научиться сдерживать свой темперамент, если хочешь, чтоб тебя воспринимали на полном серьезе. Ты такой потешный, когда сердишься.
При этих моих словах Майкрофт повернулся ( так же быстро, как это сделал бы гиппопотам), схватился за веревку, привязанную к каркасу, который держал мою ногу в приподнятом положении, и посмотрел на меня с самым угрожающим видом.
- Вымолвишь еще одно слово и не сможешь ходить целый год.
- Великолепно. А до той поры я приберегу адрес юриста. Твой офис в клубе «Диоген» вполне подойдет в качестве моей личной лаборатории.
Тут его свирепый взгляд исчез и, когда он повернулся, чтобы удалиться, на смену ему появилась надменная усмешка .
- Ну, по крайней мере, я снова выше тебя.
- Это пока. И…брат мой! – позвал я, когда он уже почти ушел, заставив его вновь повернуться.
- Я ценю твою заботу.
Издав последнее напыщенное «Мпх!», он повернулся и, наконец, ушел.
---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

C6H5N2 + 3KOH + ___________- C6H5 + 3KCL + 3H2O
Одна часть анилина, смешанная с тремя частями гидроксида калия и одной частью неизвестного вещества позволяет получить одну часть фенилисоцианида , три части хлорида калия и три части воды.
В недостающем реагенте должно быть три единицы хлорина, чтобы был сбалансирован исходный продукт, в котором остается лишь одна часть водорода и одна – карб…

- Здравствуйте, Холмс.
Я вздрогнул.
- О… Здравствуйте, Тревор.
Сколько времени?
Было уже десять минут шестого, но я потерял счет времени. Начинало темнеть, и я с удивлением увидел , что на моем столе стоит ланч, состоящий из тушеного мяса и чая.
Кто поставил его туда и когда?
- Я прервал вас?
- Ну… не важно. Гм… Вы не присядете?
Мне нелегко в этом признаться, но мне нечем было умиротворить его после того, как я полностью игнорировал его присутствие. Вновь полностью поглощенный изучением своих книг по химии, я лихорадочно листал их, разыскивая нужный мне реагент, который мог бы сбалансировать одну химическую формулу. Уже немного узнав Тревора, я понял, что он мог стоять там три-четыре минуты, ожидая, когда я замечу его присутствие.
- Спасибо, - ответил он, пододвигая стул, стоящий в ногах моей кровати, и садясь. Этот старый предмет меблировки нашел на редкость подходящее время, чтобы громко заскрипеть.
- Удобно? – не смог я удержаться от сарказма, когда он бросил обеспокоенный взгляд на эту развалину.
- Он мягче, чем кровати в наших спальнях.
Его слова помогли рассеять неловкость, и мы рассмеялись.
- И как это ни странно, мне приятно сообщить вам, что это, наконец, случилось, - заявил он с довольной улыбкой.
- Что, наконец, случилось?
- Стул профессора Кавендиша. Он сломался прямо во время занятий.
- Нет!
Профессор Кавендиш был одним из преподавателей математики. Этот человек действительно был горемыкой, ибо, если бы он был на четыре или пять дюймов выше, все обошлось бы для него благополучно, если б телосложением он был похож на Майкрофта – громоздкого, но не обрюзгшего. Однако, все было совсем иначе, и он скорее походил на большую чашу для пунша.
Учитывая этот факт, было бы понятно, если бы руководство университета снабдило этого человека более достойным образчиком стула, чем тот на котором сейчас сидел Тревор, но и тут все было совсем иначе. Каждый раз, когда он садился, все мы без исключения сидели, затаив дыхание, когда этот стул качался и скрипел под его тяжестью. Какие-то шутники даже делали ставки на то, когда точно этот стул развалится.
Но я отвлекся. Я был поражен, а Тревор посмеивался над моим удивлением и вскоре я присоединился к нему.
- - Господи, - проговорил я. – Что же случилось?
- Как только он плюхнулся на стул, раздался треск… и спинка полностью отвалилась.
- Так он упал на спину? – поразился я, ясно представляя эту сцену.
- Он покатился !
На этот раз я хохотал так же, как Тревор (если не громче), по крайней мере, пока к нам не заглянул Стивенсон. Он не вошел в комнату, но просто остановился в дверях, и, бросив на меня довольно странный взгляд, неодобрительно покачал головой и пошел дальше. Тревор этого даже не заметил.
- А-ах, - простонал он, когда мы слегка овладели собой после взрыва этого хохота. – Бедный мистер Шестьдесят тр…
- Что вы сказали?
- Видите ли, - начал он уже тише, вспыхнув до корней своих светлых волос и оглянувшись по сторонам, прежде, чем продолжить.
- Ну… понимаете, полагаю, это можно назвать шуткой, понятной только «своим». Понимаете, вскоре после того, как он стал читать нам геометрию Эвклида, я начал называть его… мистер Шестьдесят три.
Если б я не так владел собой, то , наверняка, вновь расхохотался бы, до того, как моя джентльменская сдержанность заговорила бы о себе громким голосом. Тем не менее, мы пару минут хихикали, как девчонки.
- Ребячество, я знаю, - кивнул Тревор.
- Возможно, но аналогия проведена довольно точно.
-Холмс, вы определенно выбрали хорошую неделю, что пропустить занятия, - усмехнулся он.
Однако не прошло и полсекунды, как он умолк на полуслове, вновь вспыхнув на этот раз еще сильнее.
- Я ничего не выбирал, Тревор. Полагаю, это я вас должен благодарить за это.
- Я-я знаю, Холмс, то есть я хотел сказать, и-и-извините. Я понимаю, как это прозвучало, - забормотал он так быстро, что я удивился тому, что вообще его понял.
- Тогда, может быть, будет л-л-лучше, если вы сперва будете думать, а потом уже г-г-говорить,- насмешливо передразнил его я, хотя, клянусь, это было только шуткой. Однако, Тревор , очевидно, расценил мой ледяной взгляд, как знак, что я говорю крайне серьезно, и он слегка приоткрыл рот, пытаясь что-то сказать , но не смог найти подходящие слова и опустил взгляд. Охотно признаюсь, совершенно не стыдясь этого, что мне было очень трудно не рассмеяться уже в тысячный раз за этот вечер, видя, как смущен Тревор, хотя должен признать, что я все же почувствовал легкий укол вины, когда Тревор стал подниматься со стула, чтобы уйти.
- Подождите!
Он, наконец, снова взглянул на меня.
- Тревор, ведь вы же знаете, что я сейчас шутил?
Его губы перестали дрожать, а глаза широко распахнулись.
- …Сейчас?
- О, боже, Тревор, да вы безнадежны. Что бы сказал доктор Стивенсон?
-Вероятно, он бы напомнил мне, что разрешил мне побить вас; а эта книга по химии, которую вы так кстати держите в руках, кажется очень тяжелой. Или вот даже еще лучше – где та миска?
- Вы ударите инвалида? – спросил я полушутя, полусерьезно.
- Поскольку я только что вынудил самого выдающегося боксера нашего клуба добровольно назвать себя калекой, то думаю, в этом нет нужды.
- Я бы просил вас забрать свои слова обратно, но раз уж в ближайшие два месяца я и шагу не сделаю на ринг, то боюсь, это не столь важно.
- Говорят, что перо острее меча.
- Это вряд ли, ведь я также довольно искусный фехтовальщик, если только можно так сказать о себе.
- Вот, что я вам скажу. Через два месяца мы встретимся с вами на площадке, мы двое, и вы принесете свою рапиру, но я напишу всем нашим однокашникам и попрошу их принести с собой их клинки.
- На здоровье, Тревор! Ваш план восхитителен. Но боюсь, что в спортивном зале будет царить сплошной хаос к тому времени, когда я доберусь до вас.
- Не могу поверить, что вы столь самоуверенны, Холмс, - сказал он, посмеиваясь.
- Это вовсе не самонадеянность, Тревор. Я говорю правду, и мое самомнение здесь не при чем. Но ваш довольно образный сценарий был действительно, как глоток свежего воздуха.
- Холмс, какой странный разговор мы ведем. Я серьезно.
- Если б вы ничего такого не сказали, то мы продолжали бы в том же духе, словно это в порядке вещей.
- Но один из нас достаточно нормален, чтобы осознать это, - тихо проговорил он, и это столь сильно отличалось от его грубоватого сумасбродного дурачества, что я быстро стал думать о том, что из сказанного мной так обидело его.
- Что вы имеете в виду?
- А? О, ничего…ничего, Холмс, - ответил он, вновь повернув свой блуждающий взгляд в мою сторону. И только тут я понял, что когда он сказал «один из нас достаточно нормален», он исключал из этой категории себя, а не меня. И по правде говоря, это порядком напугало меня.
- Тревор, с вами все в порядке?
- Да, конечно. Почему вы спрашиваете?
- Да нет, просто так, - заверил я, удивляясь, как быстро на его лицо вернулось нормальное и довольное выражение.
- Кстати, я отправил то письмо вашему брату.
- А, да, я знаю. Спасибо, Трев… Тревор, как, черт возьми, вы узнали, что Майкрофт мой брат?
- Вы сами сказали мне, Холмс.
- Что?
- Вы сказали мне , что письмо адресовано мистеру Майкрофту Холмсу. Я, - он покраснел, - я… полюбопытствовал, не ваш ли это отец. Вы сказали, что он ваш брат.
Что? Он знал о Майкрофте? Я рассказал ему о Майкрофте?
Не то чтобы я был совершенно против того, что он поинтересовался, кем является получатель письма. Если б это был кто другой, то конечно, но Тревор не вызывал у меня раздражения. Но если б я был в здравом уме, то я бы просто вежливо проигнорировал все вопросы и ничего бы не сказал.
Так нет же, я сказал ему, что у меня есть брат.
- Тревор, я должно быть теряю рассудок. Я совершенно не помню, как…
- Холмс, не стоит так смущаться. Вы помните, что были практически в бессознательном состоянии к тому моменту, когда я вас оставил?
- Я был утомлен, это я помню. От жара и действия того лекарства, что тут мне дали…да, теперь я помню. Я провалился в сон еще до того, как вы вышли из комнаты. Я за всю жизнь не спал так много, - добавил я с отвращением.
- Вероятно, это пойдет вам на пользу.
- Почему все считают, что я специально лишаю себя всего, чего только могу, чтоб просто позабавиться? Если я нуждаюсь в сне , то буду спать! Неужели это так трудно понять?
- Н-нет, Холмс, конечно, нет.
Он вновь стал запинаться, это был верный знак того, что я заставил его нервничать. Снова.
Говоря совершенно серьезно, я не мог не ругать себя. Ну, один раз, это вполне допустимо. Два – досадная неудача, но три раза это уже никуда не годится. Я не потерплю, чтобы этот человек посчитал нужным уйти.. из-за моего поведения.
- Тревор, я был резок с вами? Прошу прощения. Просто вы, кажется того же мнения о моих привычках, что и доктор Стивенсон.
- Я бы ничего не стал говорить по этому поводу, если бы за последние два дня в вашей внешности не произошли кардинальные перемены в лучшую сторону.
Простите? Вот, честное слово, возможно, я выгляжу не лучше всех в Лондоне, но и уж явно не хуже! И сомневаюсь, что именно несколько часов сна могут как-то улучшить мой внешний вид
- Хотел бы я сказать то же самое о своей ноге.
- Вы ею двигали?
- Только один раз, еле-еле. Доктор Стивенсон был недоволен.
- Чем он грозил вам в этот раз?
- В том не было нужды. Того факта, что я мог обречь себя на пребывание здесь на день или два больше, было достаточно, чтобы я прекратил.
- Хотите сказать, что не придете в восторг от еще одного дополнительного дня в обществе доктора? – усмехнулся он.
- Тревор, я согласен, что он добрый малый, особенно для человека его профессии, которая вынуждает его видеть много ранений и прочих ужасов, но он неизменно пребывает в радужном настроении. Я просто не понимаю этого… Что?
Этот вопрос вырвался меня, когда я понял, что моя оценка доктора заставляла Тревора все сильнее и сильнее смеяться по мере того, как я продолжал.
- Вам и не нужно это понимать, Холмс. Он по своей натуре очень жизнерадостный малый, вот и все. Что тут не понятного?
- Люди не могу быть счастливы просто так. Не буду говорить вам, как отчетливо я вижу этого человека, насвистывающим что-то веселое, в то время как он ампутирует больному руку.
Тревор выпрямился на стуле и вдруг стал производить рукой движения, будто он что-то пилит.
- Теперь вы будете официально признаны левшой, - весело сказал он с прекрасно скопированным американским акцентом, - но, по крайней мере, можете говорить окружающим, что лишились ее, вытаскивая двух детей из горящего дома.
Взрыв последовавшего за этим смеха привлек внимание проходящей мимо медсестры, которая на минуту заглянула в комнату и приложила палец к губам, а потом столь же быстро удалилась.
- Нет, вы только посмотрите на эту несчастную, - проговорил Тревор.
- Перестаньте же! – воскликнул я, отчаянно пытаясь подавить новую волну веселья, охватившего меня после последней его фразы.
- Скажите честно, Тревор, вы явились сюда сегодня с единственной целью развлекать меня?
- В любом случае, Холмс, похоже, что вам это не помешает.
-Так, теперь я уже мрачный мизантроп, который мало спит.
-Мизантроп, страдающий анорексией, который мало спит! – прозвучало вдруг из коридора, по которому снова проходил доктор Стивенсон и очевидно мог прекрасно слышать наш разговор.
- Идиот, - прошипел я, удостоверившись, что он ушел.
- Вы читали книгу Шарля Ласега?
- Да, «Истеричная анорексия». Хотя если вы спросите меня, это «состояние» всего лишь еще одно из многих беспричинных и иррациональных образчиков женской чувствительности.
- Ваше сострадание очень трогательно.
- Ну, это правда.
- Простите меня, сэр.
Мы с Тревором в унисон подняли головы и увидели, что в дверях стоит медсестра.
- Да? – ответил Тревор, ибо было очевидно, что она обращалась к нему.
- Половина седьмого, сэр. Приемные часы окончены.
Словно сговорившись, мы с Тревором, ошеломленные, вновь посмотрели друг на друга, а потом перевели взгляд на часы. Вне всяких сомнений они показывали половину седьмого.
Невозможно!
- Да… действительно, - пробормотал Тревор, вставая. – Холмс, я и в самом деле не заметил, что отвлек вас на целый час и даже больше.
- Отвлекли меня от чего?
- Ах да… верно подмечено. Но , в самом деле, Холмс, если я…
- О, господи, Тревор, да с чего вы взяли, что вы здесь нежеланный гость?
За все время нашего общения еще ни одна моя фраза не была настолько близка к словам благодарности.
- Что ж, Холмс, я… - нервно замялся он на минуту, но мои последние слова по какой-то неясной причине возымели на него благотворное влияние, да и я сам чувствовал себя уже не так неловко.
- Надеюсь, что не очень действовал вам на нервы.
- Вовсе нет, Тревор, честное слово, - я махнул рукой с самым равнодушным видом, какой только мог на себя напустить.
- Ну, в таком случае , до завтра.
- Доброй ночи, Тревор.
- Доброй ночи, Холмс и… хорошего вам вечера, мадам.
Последние слова, конечно, относились к медсестре, и Тревор сопроводил их улыбкой и даже в знак приветствия обнажил голову, взмахнув снятым цилиндром. Увидев эту сцену, я насмешливо закатил глаза, а смущенная медсестра сделала Тревору знак выйти из комнаты; он еще раз с лукавой усмешкой оглянулся на меня и вызывающе приподнял бровь.
- Повеса, - пробормотал я, когда он исчез за дверью, но убежденный в том, что он меня слышал. Настоятельная потребность преследовать своим вниманием каждую встречную особу женского пола, несомненно, одна из самых прискорбных мужских слабостей.
Виктор Тревор. Может быть , средств у него и было больше, чем достаточно, но он не был джентльменом!

______________________________________________________________________________________________

Если честно, на мой взгляд тут несколько наивный юмор, который я даже не всегда понимаю. И далеко не все в этом больничном фанфике мне нравится, но очень хотелось, чтоб как-то прозвучала тема Виктора Тревора. Почему-то почти не осталось фиков о нем вот этого университетского периода. Есть фики с его участием времен хиатуса, а вот этих юношеских почти нет. Я имею в виду более-менее каноничные, без слэша

@темы: фанфик, университет, перевод, Шерлок Холмс, Виктор Тревор

16:16 

Любовь к собакам обязательна - продолжение

18 февраля 1874 года, четверг

Когда я проснулся, мне в лицо ярко светило солнце. И я оказался в буквальном смысле меж двух огней: между лихорадочным жаром моей болезни и лучезарным теплом, которое излучала эта огромная звезда. (То, что это звезда, мне было известно по одной единственной причине. Несколько недель назад у меня состоялся короткий разговор с одним моим однокашником, во время которого я назвал Солнце планетой. Он посмотрел на меня с таким видом, словно у меня было две головы, а потом долго доказывал мою неправоту. Больше мы никогда с ним не разговаривали.) Как бы там ни было, было слишком жарко, чтоб и дальше оставаться в лежачем положении, поэтому я сел и с наслаждением потянулся, впервые за эти четыре дня.
После этого я впервые, с тех пор, как меня доставили сюда, обратил внимание на свою ногу. Осторожно я попробовал медленно согнуть пальцы и к своему огромному облегчению совсем не почувствовал боли. Я знал, что для того, чтобы оценить вред, нанесенный моей ноге, мне придется хотя бы попытаться пошевелить лодыжкой, но я очень опасался нанести еще больший вред больному месту. Поэтому, затаив дыхание, я двигал лодыжкой так медленно, что мне понадобилось две минуты, чтобы сдвинуть ее на полдюйма. Однако еще через минуту резкая боль стала мешать совершать любые движения, и я тут же перестал напрягать больную лодыжку.
- Надеюсь, вы не пытаетесь ее двигать, - раздался вдруг голос доктора Стивенсона, заставив меня вздрогнуть.
- Там все не настолько страшно, как кажется, - с надеждой заметил я.
- Если вы хотите, чтобы все, как следует, срослось, вы должны дать покой хрящевой ткани и не тревожить ее, поэтому не двигайте ногой. И вас все еще лихорадит, да? Откройте, - сказал он, снова махая термометром. Когда он засунул его мне под язык, вошла маленькая медсестра с миской воды и полотенцем, которые она поставила на стол, и ушла, не взглянув на меня. Как, собственно, и должно бы быть.
- Чуть не дотянуло до ста градусов. Гм, - кивнул он. – Ну, теперь можете немного расслабиться, потому что с такой высокой температурой, я и не помыслю снимать ваши швы, пока к вам не вернется здоровье, конечно, если оно вообще у вас было. Ладно, выкиньте из головы. Вы собираетесь что-нибудь поесть после того, как я промою эту…
- А вы не можете просто оставить ее в покое? – тихо взмолился я.
- Нет. Вы уже и так достаточно рискуете получить инфекцию с этой вашей лихорадкой. А теперь не мешайте мне. Лягте и расслабьтесь. Это займет всего несколько минут.
Он взял низкий деревянный стул, стоящий в углу комнаты, и, поставив его в ногах кровати, сел. С грызущим меня беспокойством, не зная чего ожидать, я наблюдал, как он осторожно разматывает длинный бинт на моей лодыжке. Когда он снял последний слой с пятнами крови, я, наконец, смог в первый раз взглянуть на рану. Кожа вокруг глубоких отметин зубов приобрела ужасный пурпурно-синий оттенок, и я увидел семь швов, покрытых запекшейся кровью.
- Доктор, вы думаете, что, увидев это, я буду есть?
- Вы будете в полном порядке, как только я очищу рану и наложу на нее свежую повязку.
- Сейчас, - начал он, вытаскивая из своего медицинского чемоданчика коричневую бутылку с перекисью водорода и пачку ваты, - это покажется очень холодным, но жечь не будет.
Смочив вату жидкостью, он осторожно приложил ее к моей коже, от чего по мне пробежала весьма неприятная дрожь. Она была холодной, как жидкий азот, и меня несколько обеспокоило, что Стивенсон прилагал все усилия, чтобы этот процесс продолжался как можно дольше. И во время этой довольно мучительной операции мои руки то сжимались в кулаки, то невольно дергались.
Тем не менее, даже когда он проделывал все это, я вдруг обратил внимание на нечто странное. Как ни светло бывало в моей комнате по утрам, сейчас солнце стояло слишком высоко…
- Доктор, который сейчас час?
- Уже почти пятнадцать минут третьего.
- Боже милостивый! Доктор, почему я спал так долго?
- Просто ваше здоровье подорвано лихорадкой. Чем больше вы будете отдыхать, тем быстрее это пройдет.
Я хотел ему ответить, но тут он приложил тампон к довольно чувствительной ссадине, и вместо этого я поморщился.
- Уже почти все, - сказал он, туго бинтуя ногу чистым белым бинтом.
- Ваши страдания почти окончены, но боюсь, я должен еще некоторое время испытывать ваше терпение, - сказал он, вставая и подходя к столу, где стояла миска с водой. Он смочил полотенце, отжал его и аккуратно сложил
- Наверное, вы возненавидите меня за это, но…
- О!
Я вскрикнул, когда доктор неожиданно приложил холодной полотенце к моему лбу. Я не отреагировал бы таким образом, если бы не перестал обращать внимание на его болтовню, но когда я чисто машинально стал подниматься после такого шока, он принудил меня снова лечь.
- Все, все, все, все в порядке.
- Доктор, от нее же кровь застывает в жилах! Да зачем эта маленькая…
Я остановился как раз во время, чтобы не проговорить грубость, пришедшую мне в голову. Очевидно эта маленькая …дрянь сделала это нарочно.
- Вы хотели что-то сказать о моей племяннице, мистер Холмс?
Я застыл (простите за невольный каламбур).
- О медсестре…? Конечно же, нет! С какой стати я должен дурно говорить о ней? – быстро проговорил я, благодаря Бога за то, что к моему лбу была приложена эта ледяная штуковина, и он мог подумать, что я дрожу от холода. В душе я не сомневался, что этот человек ударил бы меня, если бы я не закрыл рот за сотую долю секунды до того, как стало бы уже слишком поздно…
- И в самом деле, незачем. Бедняжка Лиз не виновата в вашем состоянии. Я специально проинструктировал ее, чтобы вода была совершенно ледяной. Теперь вы можете возненавидеть меня за это, но в ближайшие несколько часов от этого спадет ваша температура и жар уже не будет так вас мучить.
- Конечно. А теперь, пожалуйста, не могли бы вы убрать это полотенце?
- Помолчите. Пятилетние мальчишки переносят это легче, чем вы.
- Держу пари, что вы им говорите, что они сморщатся, как чернослив, и умрут, если не дадут вам охладить их, я прав?
- Еще одно слово, и я вылью на вас всю миску.
У меня не было причин не верить ему, поэтому я лег и замолчал, и жилка на моей голове отчаянно пульсировала под этим ледяным полотенцем.
- …Но вообще-то да, - сказал Стивенсон после минуты молчания.
Не знаю, почему это признание показалось мне таким забавным; либо из-за образа доктора Стивенсона, до смерти пугающего какого-нибудь малыша, либо из-за самой идеи, что кто-то мог бы угрожать своему пациенту, но, несмотря на все мои усилия и желание не доставить ему такого удовольствия, я никак не мог сдержать улыбку.
- Такое лечение никуда не годится, Стивенсон. И на вашем месте я бы не говорил людям подобных вещей…
- Хорошо, на этом все, - сказал он, убирая полотенце и взяв в руки миску с водой.
-Доктор, не смейте!- почти закричал я, увидев, как он держит над моей головой эту посудину.
- Что здесь происходит?
И в комнату вошел обладатель этого голоса. Повернув головы, мы с доктором увидели Виктора Тревора, стоявшего в ногах постели.
-О, да это же Виктор Тревор! - радушно сказал Стивенсон, поставив миску на стол и подходя к Тревору.
- Как дела, мой мальчик? Давненько мы не виделись, а?
- Да, действительно, кажется, почти три года, - ответил Тревор, пожимая протянутую руку доктора.
- Пришел навестить этого вертопраха? – усмехнулся тот, указывая на меня.
- Да, действительно, хотя я и не могу понять, что он сделал, чтобы навлечь на себя гнев доктора Стивенсона, - шутливо отозвался Тревор.
- Нет, мальчик, на этот раз никакого гнева, все это просто шутки. Что ж, полагаю, мне следует вас оставить, но я был рад вновь повидать тебя, Виктор. Разрешаю тебе шлепнуть его, если он будет скверно себя вести.
- Хорошо, - ответил Тревор, ради меня пытаясь прекратить его насмешки. – Я тоже рад был повидаться с вами, сэр. Хорошего вам дня.
Стивенсон ушел, и Тревор перестал смеяться, но все еще весело улыбался.
- Что здесь произошло, Холмс?
- Думаю, вы уже знаете, - угрюмо ответил я, так как мое хорошее настроение, длившееся всего три секунды, было совершенно испорчено.
- Ну да, Но… скажу вам сразу, он бы не сделал этого.
- О, я склонен думать совсем иначе, Тревор.
- Нет, право же, я слишком хорошо его знаю. Он наклонил миску лишь, чтобы убедить вас, что обольет вас, а потом бы убрал ее и посмеялся над вами за то, что вы… такой доверчивый….
- На самом деле, я совсем не нахожу это смешным, Тревор!
Легко было понять, что он считал иначе, хотя вновь попытался сдержать свой смех.
- Ну, все, - сказал он, наконец, покончив со своей смешливостью. – Простите. Вам немного лучше?
-Да, самую малость. Хотя меня все еще немного беспокоит температура, так же, как и шутки нашего доктора.
- О, не обращайте на него внимание. Он лишь пытается немного отвлечь вас.
- Тревор, мне же не семь лет.
- Холмс, простите, что я это говорю, но не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы заметить, что вас одолевает смертельная скука.
- Как это вы догадались? – усмехнулся я, и вдруг понял, что мне представилась прекрасная возможность хоть ненадолго от нее избавиться.
- Ну, раз уж вы заговорили об этом, давайте посмотрим, что я смогу сказать о вас. Для начала, совсем недавно вы находились в обществе очень сильно надушенной женщины.
- Это правда, - ответил Тревор, весело усмехнувшись и приподняв бровь, что привело меня к следующему выводу.
- И эта женщина – вам не родственница.
- Да, в самом деле, - улыбнулся он. Излишне говорить о том, что тут я решил больше не говорить на эту несколько неловкую тему…
- А-а, я понял. Сегодня день практических занятий; лекций нет. Поэтому вы завтракали с этой леди в кафе «Дом Красных листьев. Вижу, что его, наконец, починили.
На какую-то минуту Тревор вытаращил на меня глаза, но потом, прищурившись и сложив руки на груди, спросил:
- Хорошо, а теперь скажите, как вы об этом узнали.
- Вы ели яйцо-пашот. Возможно, вы не заметили, но вы испачкали желтком свой рукав, когда положили правую руку на стол.
Тревор быстро взглянул на руку.
- О! Похоже на то. А как вы узнали, что кафе отремонтировали?
- Точнее говоря, ремонт делали неопытные и весьма небрежные маляры.
- Да… кафе было покрашено…Минуточку, Холмс! А если бы я не подтвердил вашу гипотезу, откуда вы вообще узнали, что мы завтракали в «Доме Красных листьев»? А ни в каком-либо другом лондонском ресторане?
- Помимо того факта, что это единственное место в радиусе ближайших восьми кварталов, где поддают достойную еду, тут еще и краска. Тревор, снимите ваш головной убор.
Он бросил на меня вопросительный взгляд, после чего поднес руку к цилиндру.
- Переверните его.
Он подчинился. С двух сторон полей его цилиндра виднелись две размазанных полосы бледно- желтого цвета.
- Мой цилиндр! Но как вы… И я в таком виде целый день разгуливал!?
-Теперь понимаете? Маляры не потрудились предостеречь владельцев этого заведения, что краска еще не просохла. Поэтому, когда вы повесили свой цилиндр на крючок, то он испачкался об стену. Ну и надо начать с того, что, как вам известно, стены там окрашены именно в этот цвет.
Наступила короткая пауза, во время которой Тревор смотрел на меня с таким видом, словно у меня выросла вторая голова, и наконец, от души рассмеялся.
- Боже милостивый, Холмс, вы, что, прячете под кроватью хрустальный шар?
- Право же, Тревор, вы говорите об этом так, словно я двигаю предметы на расстоянии. Все дело в простой наблюдательности и построении выводов.
- Кто научил вас такой силе мысли?
- Краснею, Тревор, я – самоучка. Это просто хобби, ничего больше.
- Послушайте, Холмс. Охота, рисование, рыбалка. Это хобби.
- И почему же к ним нельзя отнести и мое? Потому что вы никогда не слышали ни о чем подобном?
- Я и все остальные жители Земли.
- Глупости. За эти дни произошло что-нибудь интересное, что я пропустил?
Тревор задумался, слегка застигнутый врасплох моей внезапной сменой темы разговора.
- По психологии не было ничего примечательного. Э… Вы ведь были на лекции по анатомии? В таком случае, ничего, если только вас не интересует структура лимфоузлов. Химия… С сожалением должен сказать, что профессор Эддингтон прочитал весьма увлекательную лекцию о свойствах этого нового элемента, галлия…
- И я это пропустил! - горестно воскликнул я.
- Вы бы как обычно сидели впереди , отвечая на каждый вопрос профессора, - пробормотал он.
- Было еще что-нибудь важное?
- Мне ничего такого не приходит на ум, нет.
- Не удивительно.
- Вы выглядите усталым, Холмс.
- Уж не знаю, с чего бы. Последние четыре дня я лишь болтаю да сплю.
- И надеюсь, едите.
- Гм…
- Буду расценивать это, как «да».
- Вам легко улыбаться, Тревор. Вам не приходится есть больничную еду.
- Холмс, я заглажу свою вину. После того, как вы выйдете отсюда, мы пойдем с вами на ланч в «Дом красных листьев». Надеюсь, к тому времени краска уже высохнет.
- Договорились, - неуверенно ответил я, вдруг почувствовав, что , как бы мне не хотелось это признавать, я и в самом деле устал.
- Хотите, я отправлю его?
Открыв глаза, я увидел, что Тревор указывает на письмо, которое лежало на учебнике по химии.
- Да, пожалуйста. Письмо адресовано мистеру Майкрофту Холмсу , клуб «Диоген» на Пэлл Мэлл.
- Конечно. Э… Простите мое любопытство, это ваш отец?
- Что? О, нет. Брат.
- А. Ну, думаю, мне пора.
- С вашей стороны, Тревор, было очень любезно зайти ко мне. Спасибо. И хорошего вам дня.
Тревор направился, было, к двери, но затем повернулся и с довольно легкомысленным видом добавил:
- Хорошего дня, Вертопрах.
И с этими словами он выбежал за дверь и побежал по коридору. Я слышал, как, убегая, он смеялся, и к своему удивлению, я последовал его примеру, заразившись его легкомыслием.
Так я веселился, пока вдруг меня не осенила внезапная мысль, от которой моя улыбка тут же погасла.
Я только что согласился пойти на ланч с Виктором Тревором?

@темы: Виктор Тревор, Шерлок Холмс, перевод, университет, фанфик

22:32 

Любовь к собакам обязательна - продолжение

17 февраля 1874 года, среда

Проснувшись на следующее утро, я чувствовал себя еще более обессиленным, чем после принятия снотворного. В ту ночь мне больше не снилось, что я тону, но мне с лихвой хватило и одного такого сна, чтобы мой мозг не в силах был предаться отдыху. Поэтому, когда я, наконец, проснулся, глаза мои все равно оставались плотно закрытыми.
В таком состоянии я пребывал около часа, после чего какое-то видение желтого цвета заставило меня открыть глаза. Я сел и, взглянув на окно, увидел за ним розово-желтое небо, окрашенное в эти краски рассветом. Было шесть часов. Однако, увидев эту картину, я начал кашлять. Сначала всего один раз и мне удалось на минуту сдержать кашель, но потом у меня начался настоящий приступ. Меня выгнуло с потрясающей силой чуть ли не вдвое, грудь тяжело вздымалась и горло так и горело. Я едва мог сделать вдох, и от этого стало только хуже.
Через пять-шесть минут таких мучений, я осознал, что кто-то появился в поле моего зрения. Медсестра стояла у двери, наблюдая, как доктор Стивенсон начал простукивать мне спину, пытаясь совладать с этим спазмом, пока я не задохнулся. Через пару минут ему это , в конце концов, удалось, и я сидел, сгорбившись и совершенно обессилив, судорожно вдыхая воздух и пытаясь перевести дыхание, в то время как доктор продолжал крепко нажимать мне на спину.
А другую руку оно приложил к моему лбу и нажав на него, отклонил назад мою голову, чтобы лучше видеть мое лицо, и пока я не почувствовал, как его рука скользит по моему лбу, я не осознавал, что весь покрыт испариной. Я был слишком слаб, чтобы сопротивляться. Но когда он рассматривал меня, я заметил, что его лицо стало очень серьезным и в то же время решительным.
- Он весь горит. Дайте мне жаропонижающее средство и стакан воды, - спокойно приказал он медсестре, которая тут же исчезла.
- И как только вы смогли за одну ночь так заболеть? – спросил он довольно сочувственным и заботливым тоном, берясь за свой стетоскоп, висевший у него на шее. Я был слишком изнеможден, и слишком нуждался в его помощи, чтобы возмущаться подобной постановкой вопроса.
- Теперь сделайте глубокий вдох, - приказал он. Я подчинился, а он прижал к моей груди холодный инструмент, заставив меня вздрогнуть, а потом приложил его несколько раз к каким-то точкам у меня на спине. Несколько раз я не смог сдержать кашель, который никак не стихал, и мне было от этого чрезвычайно неловко. Я терпеть не могу, когда ко мне прикасаются, даже если это должно принести пользу моему здоровью.
Затем доктор поправил подушки у меня за спиной так, чтобы я мог сидеть , прислонившись к ним, и только потом отпустил меня, и несмотря на все мои усилия, глаза мои тут же закрылись.
- Откройте, - услышал я. Я открыл глаза и увидел, что доктор держит в руках термометр, и я с трудом приоткрыл губы. Доктор сунул эту стеклянную трубку мне в рот под язык, отчего я снова закашлялся, но он крепко держал термометр. Через пару минут он его вытащил.
- Сто два. Это не пневмония, но ваша трахея в жутком состоянии. Если только вы уже не заболели, прежде, чем сюда попасть, я не представляю, как вы могли дойти тут до такого состояния.
Не знаю, ждал ли он, что я ему отвечу, и меня это, на самом деле, совершенно не заботило.
- Как бы то ни было, вы выбрали отличное место, где заболеть.
Вот как.
- А, ну вот, - сказал доктор, когда вошла медсестра и вручила ему стакан с какой-то мутной жидкостью. Он дал его мне, и я с опаской поглядел на него прежде, чем выпить эту микстуру. Она была холодной, и обладала отвратительным вкусом, который напомнил мне смесь уксуса со смолой.
- Вам сейчас жарко или чувствуете озноб? – спросил врач, забирая у меня стакан.
- Я уже дошел до точки кипения, - ответил я, только что осознав это.
- Хорошо. Принесите ему горячего чая, - приказал доктор медсестре, которая тут снова ушла.
- Немного позже мы позаботимся о том, чтобы вы почувствовали себя более комфортно, но пока мне хотелось бы, чтобы вы пропотели. Гм… Я вот думаю, не следует ли дать вам еще и снотворное?
- Нет,- я попытался, как мог, повысить голос, чтобы он прозвучал решительно и твердо, но звук, вырвавшийся из моего припухшего больного горла, был больше похож на какой-то хриплый, протяжный шепот. Я почувствовал, что вот-вот чихну, и зажал нос в надежде, что это будет не так громко.
- Больше так не делайте, - строго сказал доктор, погрозив мне пальцем. – Так у вас может порваться артерия или лопнуть барабанная перепонка.
- Это еще одна из ваших шуточек, Стивенсон? – рассеянно пробормотал я себе под нос.
- Нет, - многозначительно заявил он, слегка усмехнувшись. Поняв, что он услышал мои слова, я стушевался.
Доктор еще некоторое время похлопотал вокруг меня, и, выпив успокаивающий чай, я заснул крепким, расслабляющим сном.
---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
До половины десятого я не пошевелился. Некоторое время спустя доктор зашел посмотреть, в каком я состоянии.
- Как вы себя чувствуете нынче утром, мистер Холмс?
- Так же, - ответил я, чуть более энергичным тоном, нежели это было три часа назад. Тем не менее, из-за моего больного горла звучал он все-таки довольно странно.
- Так я и думал. Сейчас при дневном свете я хочу, чтоб вы откинули голову назад, чтоб я смог , как следует, осмотреть ваш рот.
Я подчинился и немного приподнял подбородок. Доктор стоял рядом, нависнув надо мной и его лицо было сейчас в нескольких дюймах от моего. У него был такой взгляд, словно он тщательно обследовал каждый зуб у меня во рту и я чувствовал себя при этом весьма некомфортно.
- Как я и подозревал, это инфекция, - констатировал он, закончив свой осмотр и отходя от меня.
- Несомненно, это болезненно. У вас пощипывает горло?
- Да.
- В таком случае, чай со льдом.
Услышав «настоящее» название этого питья, я почти (почти) усмехнулся от того, насколько противоречиво это прозвучало. (Фактически эти два слова вообще никак не могут сочетаться и тем более быть связанными в одно предложение.)
- Ах, вот как вы это называете?
- Да и он очень вам будет полезен. Без сахара и молока, просто чай с лимоном. Знаете, я провел несколько исследований и выяснил, что вся польза, которую человек получает от чая, нисходит на нет , если туда добавить молоко. К тому же, что касается вас, то холодный чай еще и приуменьшит боль у вас в гортани.
Даже с этой «болью в гортани» я готов был спорить с этим человеком до второго пришествия относительно того, каким смехотворным было то, что он сказал. Даже если это было правдой, попробуйте убедить в этом факте любого мужчину, женщину или ребенка в Лондоне. И даже если вам это удастся, то посмотрите, кто из них по доброй воле будет пить чай без молока.
Болван.
Однако, что проку от спора с кирпичной стеной? Никакого. Поэтому я сдержался и не проронил ни слова.
- Этого не может быть.
- Мои коллеги тоже не верят. Однако, подумайте о такой возможности. Особенно, если собираетесь стать химиком.
Только тогда я задумался, в результате какой химической реакции молоко, это натуральное вещество, может понизить целебные свойства смешанного с ним чая…
Галиматья.
- Очень хорошо.
- И еще кое-что – откройте, - продолжал он, протягивая мне термометр. Я, как ребенок, машинально подчинился и ждал, когда он продолжит.
- Пока никаких посетителей.
- Чт..? Мн… - это заявление так возмутило меня, что я попытался выразить свои протесты вслух даже с градусником во рту и потерпел полную неудачу. Я и сам не мог разобрать произнесенных мною слов.
- Что-то между сто и сто одним градусом. Тем не менее, это явное улучшение. Ну, так что вы пытались сказать мне?
- Нет, я категорически против. Я жду всего лишь одного посетителя, того, что был здесь вчера и позавчера, и мне необходимо его увидеть, - заявил я требовательным тоном.
- И вы собираетесь заразить своей болезнью и его?
- Доктор, я уверен, что он будет держаться на расстоянии, и кроме того, я не собираюсь стать источником новой лондонской эпидемии.
- Хорошо. Если вы настаиваете, то значит, дело решенное, - усмехнулся он, принимая мою последнюю фразу за шутку.
- Но если я увижу, что вам сегодня стало хуже, то боюсь, что мне придется выставить вашего друга за дверь.
- Он мне не друг, - машинально ответил я. Однако, тут же обругал себя за дурацкую привычку думать вслух ( вдвойне дурацкую для человека с таким непостижимым умом, как мой.).
- Да что вы? И при этом вы так сильно желаете с ним увидеться?
- Ну, он… у него мои книги по химии, доктор, - ответил я, чувствуя себя полным ничтожеством.
- А! – улыбнулся он. – Тогда понятно. Ну, если вы не хотите говорить с ним, моя медсестра , Лиз, всегда может их вам принести.
- Спасибо, но я действительно должен с ним увидеться.
- Как скажете. О, и вот еще что. Лиз говорит, что вы ничего не ели с тех пор, как вас принесли сюда в понедельник.
- Нет, не ел.
- Вас тошнит?
- Нет.
- Так значит, вы голодны? – спросил он, глядя на меня с явным недоумением.
- Сейчас нет. Может быть, завтра, - ответил я спокойно и честно.
- Послушайте, если вы хотите побороть эту болезнь, я уже не говорю о том, что чтобы срослась сломанная кость у вас на ноге, вашему организму нужно хорошее питание. И что еще более важно – у вас, что, вошло в постоянную привычку не есть по три-четыре дня? Я припоминаю, что когда вы здесь впервые появились , у вас был крайне изможденный вид.
Ну, начинается. Я, что, настолько здоров или вообще горю желанием подробно рассказать вам о всех своих привычках (которые, хотя и кажутся странными по общепринятым нормам, но, тем не менее, не раз сослужили мне хорошую службу)? Думаю, что нет.
- Нет, это не постоянная привычка.
- Неужели? – воскликнул доктор довольно сердито. Неужели он, вправду считает, что он раздражен более меня?
- Ради бога, доктор! Я только что сказал вам!
- В таком случае у нас с вами явно не совпадают взгляды на такое понятие как «постоянная». Всему тому, что вы с собой творите, будет положен конец, по крайней мере, пока вы находитесь здесь. Совершенно очевидно, что до положенного веса вам не хватает фунтов семь или восемь, и это еще не прибегая к помощи весов!
- Очень хорошо, доктор, вы высказали свою точку зрения! – воскликнул я, чувствуя, как вспыхнуло мое лицо и совсем не от жара. Я почувствовал, как от негодования кровь прилила к моей шее, а потом поднялась к голове, еще более распаляя мое и без того разгоряченное тело, с которым я уже не в силах был совладать. Я почувствовал, как капельки пота потекли по моей голове и шее и без сил откинулся на подушки.
- Ну, не принимайте это так близко к сердцу, не нужно так волноваться, - сказал он, в одну минуту смягчившись.
Честное слово, этому человеку нужна жена, ребенок и какая-нибудь аквариумная рыбка, чтобы он мог хлопотать вокруг них; я не в силах их заменить.
- Не стоит поднимать вашу температуру выше, чем она уже есть. Я немедленно распоряжусь, чтобы вам принесли тарелку супа, и лучше бы вам его съесть к тому времени , когда я зайду к вам в следующий раз.
Или что? Вы уморите меня голодом? Выкрутите мне лодыжку? Откроете все окна?
- Итак, мы угрожаем пациентам?
- Тщательный уход. Суровый, но эффективный.
- Не сомневаюсь.
- Очень хорошо. Увидимся позже.
- Прекрасно. Хорошего дня, доктор.
Через полчаса медсестра принесла мне что-то вроде супа, и я с удивлением заметил, что она перестала мне улыбаться. Ну, конечно, я не поблагодарил ее, и она попросила доктора Стивенсона сообщить мне ее имя. Просто отвратительно.
Чувствуя себя, как ребенок, которого отругали и велели доесть овощи, я с неохотой взял ложку и с трудом съел большую часть супа. Что я хотел сейчас меньше всего, так это есть. Я отставил тарелку и стакан с чаем на столик рядом с кроватью, и, откинувшись назад, стал в ожидании изучать потолок. Было только одиннадцать – видимо, пройдет еще не меньше пяти часов, прежде, чем здесь окажутся мои книги по химии и эти мучения хоть в какой-то мере закончатся.
Держу пари, если я достаточно долго буду тереть этой ложкой по железной спинке больничной кровати, то смогу наточить ее так остро, что ей запросто можно будет вскрыть вены на запястье…
----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

- К вам посетитель, сэр, - прощебетала, проскользнув в комнату, маленькая рыжеволосая медсестра, а за ней с несколько застенчивым видом вошел Виктор Тревор. Она забрала у меня тарелку и ложку, но нахмурилась, когда увидела, что я не притронулся к чаю.
- Что ж чай я вам пока оставлю, - и она весело мне улыбнулась.
- Отлично, - проговорил я и тут же чихнул.
- Будьте здоровы, - вставил Тревор довольно веселым тоном, и медсестра бросила на него взгляд прежде, чем уйти.
- Сэр, выпейте все до дна, - шутливо сказала она мне, уже стоя в дверях.
- Вы же так больны. Вам нужно пить больше жидкости.
- Э… конечно, - наконец, пролепетал я, от смущения не зная, что сказать. Она еще раз шаловливо улыбнулась мне и ушла. О, женщины…
- Кажется, она к вам неравнодушна, а? – усмехнулся Тревор, подняв бровь.
- Видимо, да. Хотя даже вообразить не могу, что я сделал, чтоб заслужить ее привязанность.
- А имя у нее есть?
- Несомненно.
Мой гость от души рассмеялся над моей остротой.
- Хотя, честно говоря, меня гораздо больше интересуют те книги, что вы принесли, чем наша рыжеволосая медсестра. Вы можете положить их вот сюда, на стол. От всего сердца благодарю вас, Тревор. Право же не знаю, что бы я в конечном итоге стал делать, если бы у меня не оказалось книг, чтобы более приятно провести время.
Оглядываясь назад, могу сказать, что я нес сущий вздор от радости, что теперь у меня есть нечто, что позволит сохранить мне в этих стенах ясность рассудка. Все же я должен признать, что помимо этого мной овладела огромная радость видеть перед собой еще одно человеческое лицо кроме раздражающего меня врача и его высокомерной помощницы.
- Вы ужасно выглядите, Холмс!
- Спасибо.
- Нет, я имею в виду… Еще вчера, когда я приходил, у вас был совсем другой вид!
- Доктор говорит, что это какая-то инфекция. И невзирая ни на что, я ухитрился ее подхватить.
- О, господи, - он опустил взгляд и покачал головой.
Если б я не знал, что это Тревор, то мог бы подумать, что он испытывает чувство вины.
- Тревор, мне сказали, что я, так или иначе, заболел бы. Вы не должны чувствовать себя виновным в этом.
Я изрек совершенно очевидный факт, смущенный тем, что он чувствовал вину из-за события, в котором совершенно не виноват.
- Я знаю, что вы правы, Холмс, но вы должно быть довольно скверно себя чувствуете.
- Да, это неприятно, но теперь имея книги, моя жизнь здесь пойдет гораздо лучше, независимо от того, болит у меня горло или нет.
- А… ну, раз вы так говорите… А как ваш доктор?
- Он… замечательный.
- В самом деле?
- О, не поймите меня неправильно, Тревор, за мной тут отличный уход. Просто… он довольно разговорчив. Да, нет , мне не на что жаловаться.
- Поверьте, я сочувствую. Он знаком с моим отцом, поэтому я встречаюсь с ним не в первый раз. Славный малый, но, и, правда, слишком общительный. Я представляю, как те, кто не настолько разговорчив, могут устать от него.
А сам он совсем не показался мне необщительным. А совсем наоборот.
- Он прекрасный врач, - сказал я, чтобы поддержать разговор.
- Да. Полагаю, он закончил Бостонский университет.
- Вот как? – машинально отозвался я, не в силах удержаться от легкой улыбки, полной удовлетворения. Тревор кивнул и разговор на минуту прервался, прежде, чем…
- Что это? – спросил озадаченный Тревор, указывая на стакан на столе.
- Чай со льдом, - ответил я, усмехнувшись так же, как и он.
-Чай со льдом? – недоверчиво повторил он.
- Очевидно, это фаворит доктора Стивенсона.
- Он, может, решил, что может специально подавать такой чай, чтобы люди не жаловались, что чай остыл, пока им его принесли?
По какой-то причине этот вопрос, который был вполне законным, до слез рассмешил меня. И вскоре к моему веселью присоединился Тревор. Это предположение казалось очень логичным, но тем не менее, ситуация казалась такой смехотворной, что я никак не мог удержаться от смеха.
- Приняв во внимание, личность нашего доктора, в этом нет ничего не вероятного,- заметил я, все еще посмеиваясь. Тревор несколько раз покачал головой, и наконец, по мере того, как утихало наше веселье, разговор также сошел на нет.
- Ну, что ж… думаю, теперь я пойду, - тихо проговорил он.
-Тревор, если б я мог еще обратиться к вам с просьбой, то я попросил бы вас, когда вы зайдете в следующий раз, принести мне лист бумаги, ручку и флакон чернил.
- Вы меня нисколько этим не затрудните, Холмс. Я могу принести все это вам и сегодня.
- Прошу вас, не меняйте из-за меня свои планы…
- Холмс, мне совсем не трудно, - заверил он меня с улыбкой.
- До конца дня я пришлю их вам, - продолжил он, направляясь к двери.
- Огромное вам спасибо, Тревор, - сказал я, немало обескураженный тем, что он решил выполнить мою маленькую прихоть как можно скорее.
- Не за что, Холмс. Хорошего дня, - и уходя, он кивнул.
- И вам того же.
О, Господи! Неужели уже 4:34!
Я был немало удивлен тем фактом, что наша маленькая беседа продлилась так долго. Я углубился в статьи "Об атомной массе" и "Принцип авогадро", когда услышал легкий стук в дверь. Подняв голову, я с удивлением обнаружил, что в комнате стоит мальчик восьми-девяти лет.
- Да? – спросил я, нахмурившись.
- Мистер Шерлок Холмс?
- Это я.
- Это для вас, сэр, - сказал мальчик, делая шаг вперед. Я увидел, что он держал два скатанных в рулон листа бумаги, закупоренный флакон чернил и ручку. Теперь я узнал в нем посыльного из одного небольшого магазина на Вентворт-стрит.
- О… спасибо. Давай, я возьму это у тебя - И не пытайся так на меня смотреть, я знаю, что ты уже получил и оплату и чаевые. Ну, теперь беги!
Этот плутишка выскочил за дверь, а я задумался о том, почему Тревор вздумал так баловать меня. Не нужно было обладать какой-то особой наблюдательностью, чтобы понять, что Тревор располагал средствами, это как минимум. Его костюм был не броским, но легко можно было сказать, что этот малый одевался в магазинах, где я не помыслил бы купить даже галстук. Несомненно, он привык к посещению Бёрлингтон Аркад и Сент-Джеймс –стрит, а шелковый цилиндр, видимо, заказывал в «Лок и Ко».
Но даже если и так, он не должен настолько потакать мне. Либо он просто хочет пустить пыль в глаза, чтобы я не стал подавать на него в суд, либо он и в самом деле внимательный и щедрый человек. Я сильно сомневался в первом, но был еще не готов поверить и в последнее.
Люди выказывают добро не только потому, что они добры по своей природе. Тут может быть еще одна логичная причина…
С минуту я размышлял над этим, а затем не в силах найти какое-нибудь подходящее объяснение, мысленно хлопнул себя по лбу.
Вот уж, правда, избаловал. Чем я недоволен?
Я довольно охотно выбросил это из головы и, захлопнув свою книгу, положил поверх нее лист бумаги. Я хотел написать Майкрофту, хотя не был уверен, о чем именно. Он не приезжал ко мне и его ответы на мои письма заключали в себе, в лучшем случае, насмешку. Но это все-таки было какое-то занятие, а мое письмо может в какой-то мере прервать монотонное течение рутинного существования, которое, так любил мой брат.


<Майкрофт,

Как идут дела в клубе «Диоген»? Как ты, возможно, уже догадался по этому моему письму, у самого меня дела не настолько хороши. Собственно говоря, я лежу в Черринг-Кросской больнице с переломанной лодыжкой и больным горлом. Как все это произошло, я расскажу подробно, но позволь мне сперва заверить тебя, что все мои расхода оплачиваются и…Вот еще кое-что. О, боже, что же я хотел сказать…? Ах, да. Жить буду.
Не буду излагать здесь мой подробный отчет обо всем, уверен, что Майкрофт этого не оценил.
Итак, теперь я оказался в своей маленькой комнате, где пробуду еще шесть дней, если не больше. Обо мне заботится отличный врач из Америки, поэтому, пожалуйста, не беспокойся о моем состоянии. Этот доктор говорит, что я еще две недели буду ходить на костылях, но я уверен, что со всем справлюсь . Возможно, я увижу тебя к концу семестра или чуть раньше. А пока, дорогой брат, остаюсь, твой брат

Шерлок/i>



На самом деле в мои планы не входило, чтобы это послание оказалось таким саркастическим и длинным, но от сарказма практически невозможно удержаться, когда имеешь дело с Майкрофтом. Я знал, что мое письмо бесконечно его позабавит, независимо от того, будет там едкий сарказм или нет. Я оставил законченное письмо у себя на коленях и переключил свое внимание на книгу, и тут в комнату снова вошла эта маленькая настойчивая медсестра.
- Вы будете обедать через час?
- Нет, я не достаточно хорошо себя для этого чувствую.
- Вы уверены? Я могу принести вам…
- Послушайте, я знаю, что вы хотите сделать, как лучше, но… Не могли бы вы уйти? Пожалуйста?
Она бросила на меня взгляд, исполненный такой тоской, что можно было подумать, что я отказался на ней жениться.
- У меня ужасно болит голова , - быстро добавил я в качестве ложного оправдания. Она кивнула и вышла , к моему облегчению, не сказав больше ни единого слова.
Теперь нужно только отправить это письмо Майкрофту. И так как у меня нет сомнений, что об этом будет кому позаботиться, то остается только поразмышлять над химической задачей .Итак, константа; 6,022 141 29(27)•1023 моль−1, если я не ошибаюсь…

@темы: Виктор Тревор, Университет, Шерлок Холмс, перевод, фанфик

14:10 

Любовь к собакам обязательна - продолжение

16 февраля 1874 года, вторник

Проснувшись, я с удивлением обнаружил, что уже девять часов. Как мне удавалось так много спать тогда, всего лишь шесть лет назад?
Утром ничего существенного не произошло, и так как я больше не ощущал потребность в отдыхе, то стал остро ощущать приближение жуткой скуки. Единственным, что несколько облегчило мои муки, был приход раздражающе оптимистичного доктора Стивенсона, который буквально вплыл в мою комнату около десяти.
- Доброе утро, мистер Холмс. Рад, что у вас такое бодрое настроение, - прочирикал он, постучавшись ко мне; он говорил в некоторой степени настороженно, но все с той же неизменной улыбкой. Должно быть, мой вид соответствовал моему мрачному настрою, раз он вызвал у доктора это саркастическое замечание.
Кажется, что я что-то буркнул в ответ. Я подумал о больницах и обо всех практикующих врачах Лондона. Если бы мне пришлось побывать во всех, то скольким из этих докторов, чье терпение постоянно подвергалось испытанию, кто постоянно видел кровь и грязь, лечил бессчетное количество далеко не самых приятных людей, все же удавалось оставаться столь неестественно жизнерадостным?
Ни одному – ответил я сам себе. Так почему же – ради Бога, почему – я угодил в руки одного единственного, кто был на это способен?
- Ну же, не вешайте нос. Осталось всего шесть дней.
Не думаю, что у меня когда-нибудь были настолько отчетливые мысли об убийстве человека, как в ту минуту, когда я это услышал. Никто не может сказать мне «не вешайте нос», не оказавшись при этом в еще более мрачном расположении духа, чем мое.
- Я умею считать, благодарю вас, - сказал я, потерпев полное фиаско в попытке скрыть за саркастическим замечанием свою горечь .
- О, так вы сможете сосчитать все швы на вашей ноге, когда через несколько недель мы будем снимать их?
Полагаю, мое сердце болталось в груди совершенно свободно, потому что при этих его небрежных словах, оно тут ухнуло куда-то вниз.
- Швы?
- О, да. Ваша лодыжка порядком пострадала от зубов этого пса.
Возможно, этот доктор не настолько добродушен, как мне показалось сначала.
- Но, пожалуйста, не тревожьтесь. Это не так страшно, как могло показаться по моим словам. Уверяю вас, вы ничего не почувствуете, - заявил он, утвердительно кивнув.
- Это…э…гм… прекрасно, доктор, - запинаясь, проговорил я, будучи сейчас не в силах ответить ему какой-нибудь язвительностью.
- В любом случае пока ваше состояние остается стабильным, мы вряд ли пока можем еще что-то сделать для вашей лодыжки. Однако, мне бы очень хотелось, чтобы вы оставались здесь, так как кости сейчас слишком хрупкие, чтоб подвергать их даже минимальному напряжению. К тому же, если вдруг в рану попала инфекция, то ей может потребоваться срочно уделить внимание, и нужно будет регулярно промывать ее. Я продержу вас здесь до…до пятницы, посмотрим, как пойдут дела, а затем мы наложим на нее гипсовую повязку. Недели две вы походите на костылях, и примерно месяц вам нельзя будет сильно напрягать эту ногу.
Костыли? Я буду две недели ковылять по университету на костылях? Об этой истории узнают все, как только увидят, как я тащусь на этих ужасных штуковинах… Виктор Тревор должен мне намного больше счета за больницу, он должен мне за этот урон, нанесенный моему чувству собственного достоинства!
Две недели…Полтора месяца, а то и больше не будет ни бокса, ни фехтования
.
Пытаясь подавить суицидные мысли, проникшие в мой мозг и отгородиться от суровой действительности, я сказал себе, что посвящу эти полтора месяца химии.
- Сколько вам лет, мистер Холмс?
- Двадцать, - машинально ответил я, ибо углубился в другую реальность, которую представляли собой мои мысли. Если бы я принимал в разговоре более активное участие, то возможно сказал бы, что мне пятьдесят три.
- Да, так я и думал, слишком молоды даже для женитьбы.
Ну, хватит.
- Два месяца, мистер Холмс, это всего лишь капля в море, - улыбнулся доктор, но неожиданно его лицо вдруг помрачнело.
- … Конечно, при условии, что у вас нет бешенства.
Оглядываясь назад, я понимаю, что это было довольно глупо, но на минуту мне и на самом деле показалось, что этот человек говорит на полном серьезе. Должно быть, глаза мои расширились от ужаса или приоткрылся рот, так как его серьезная мина тут же исчезла, и он внимательно наблюдал за мной с некоторой долей веселья.
- У вас нет бешенства, - сказал он и засмеялся.
В порыве негодования я так и вспыхнул.
- Это не смешно, доктор! – почти прокричал я ему.
Проходящая по коридору медсестра остановилась и заглянула в дверь, после чего быстро скрылась. И веселье доктора испарилось, не успел я и глазом моргнуть.
- Простите меня, мистер Холмс. Это была крайне глупая шутка. В мои намерения совсем не входило напугать вас до полусмерти.
- Дело даже не в этом, доктор. Да вы просто ужасн…
Я стиснул зубы и каким-то образом ухитрился овладеть собой.
- Прошу прощения, - пробормотал я тихо и довольно неохотно. Я был удивлен, что он вообще услышал меня.
- Не нужно извиняться, - ответил доктор. – Я вижу, что перешел черту. Я не хотел вас обидеть. Могу ли я что-нибудь сделать для вас перед уходом?
- А…нет. Нет…благодарю вас, доктор.
- Что ж, очень хорошо. Хорошего утра, - сказал он, выходя за дверь. К нему вновь вернулось его веселое настроение, словно я и не думал его бранить.
- И вам того же.
------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Пробило десять, потом одиннадцать, наступил полдень. Медсестра принесла мне поднос с ланчем, от которого я отказался. Мне стало плохо от одной мысли о еде. Я был прикован к постели ( скорее даже, приговорен к ней), и не сдвинусь с нее всю следующую неделю, будучи лишен любой возможности расходовать свою энергию. И последнее, в чем я нуждался, так это в дополнительном топливе для того чтобы накапливать ее, не имея возможности для его сгорания. У меня даже не было книги, чтоб как-то провести за ней время и, уж конечно, не было ампулы кокаина. О, чтобы я только не отдал сейчас хоть за капельку этого раствора! ( И интересно, чтобы предпринял доктор, если б это было ему известно.) Ничто в этой жизни не презираю я так сильно как застой, полное бездействие.
В тот день доктор Стивенсон больше не вернулся, и без особой на то причины мои мысли устремились к Майкрофту. Я почти ждал, что получу от него письмо или, по крайней мере, телеграмму, пока не вспомнил, что ни одна живая душа во всем университете, не говоря уже о Треворе, даже не знала о его существовании, поэтому вполне очевидно , что его не проинформировали о том, в каком затруднительном положении находится его брат. А у меня, понятное дело, не было возможности сообщить об этом самому. Но даже, если б я и располагал письменными принадлежностями, вряд ли можно сказать, что его бы это сильно озаботило или заставило приехать ко мне. О, нет. Я представил, как он вскрывает мое письмо и читает его в полном одиночестве, сидя за столом в своем маленьком кабинете в клубе «Диоген» и как он смеется, тряся своей большой головой. И в самом деле, гиблое дело.
К трем часам я уже был в состоянии, весьма близком к депрессии. И в качестве последнего средства занять и чем-то отвлечь свой ум, я стал продумывать различные интересные способы свести счеты с жизнью. Среди прочих других была идея сесть, схватиться за каркас, свисавший с потолка, который поддерживал мою лодыжку в приподнятом положении, и попытаться как-то раскачаться и выброситься из окна. Не то, чтобы я на самом деле намеревался осуществить одну из таких своих идей, но меня это некоторое время хоть как-то забавляло.
И вот пробило четыре, и вместе с этими ударами появился посетитель. В мою комнату вошла медсестра и сообщила мне об этом. И через несколько минут в комнату неуверенно вошел Виктор Тревор. Когда он впервые увидел меня и взглянул мне в лицо, то тут же покраснел и на минуту отвел взгляд.
- Добрый день, - заговорил я доброжелательным тоном, чтобы он и впрямь почувствовал свою вину. Я злорадствовал, видя, что мои усилия не пропали даром; было слишком очевидно, как неловко и смущенно он себя чувствовал.
- Ах, да, конечно, добрый день, - быстро проговорил он, запинаясь, взглянув мне в лицо и быстро отведя взгляд, а потом все-таки снова посмотрел в мою сторону.
О, решайся же.
- Как ваша нога?
Ну, и как она смотрится?
- Ну, конечно, неприятно, но мне не больно.
- О, ну…это… Это хорошо.
- Это точно.
На пару минут воцарилась полная тишина, и все это время я прилагал огромные усилия, чтобы не рассмеяться над тем, каким он выглядел смущенным.
Поверьте, даже если я лучший боксер, какого только может заполучить боксерский клуб, я, как вы видите, совершенно выведен из строя. Вам не нужно бояться, что я поднимусь с этой постели и изобью вас до полусмерти.
- Ну, Холмс, я… я должен принести вам извинения, - тихо сказал он, явно заставляя себя смотреть мне в глаза. Должно быть, он забыл про свой цилиндр, ибо быстро поднял руку, чтобы снять его и некоторое время нервно теребил его в руках.
- Понимаете, я решил, что о существовании этой тропинки известно только мне. Я ходил по ней каждый день с собакой и не встретил там ни одной живой души. И решив, что там никого нет, я подумал, что не будет ничего плохого в том, если я спущу там Перси с поводка. И, когда вчера он убежал вперед, я подумал, что он побежал за белкой или лисицей… Пока не услышал крик. Я был ошеломлен, что он напал на человека, который никак его не провоцировал. Честно говоря, он, вообще-то, очень дружелюбный щенок… Но думаю, что часто бывая в том месте и никогда никого там не встречая, он про себя решил, что эта тропинка - его территория, поэтому он отнеся к вам как к незваному гостю. Я и представить не мог, что там может еще кто-то быть и мне следует держать Перси на поводке.
Правда? Он ходил там каждый день, и я не заметил свежих следов? И, на самом деле, я не такой уж наблюдательный, каким себя считаю?
- И, конечно же, я оплачу все ваши расходы, которые вы можете понести в результате этого происшествия. Мне, правда, очень жаль, Холмс.
А, так он знает мою фамилию.
- Ваши извинения приняты, Тревор. И я в свою очередь не намерен выдвигать обвинения против вас или вашего верного друга, если только впредь вы будете держать его на поводке.
При этих словах я практически воочию увидел, как огромный груз свалился с его плеч. Он смотрел на меня, не отводя глаз, и даже смог улыбнуться.
- Спасибо, Холмс. Хотите, чтоб я принес вам что-нибудь, когда зайду в следующий раз?
- Мои книги по химии были бы сейчас для меня большим утешением. Вы увидите, что у меня их четыре штуки, и если вас не затруднит, мне хотелось бы, чтобы вы принесли их все. Полагаю, вы нашли ключ от моей комнаты? – спросил я, ссылаясь на то, что он должен был найти ключ в кармане моих брюк, если, как сказал доктор,он попросил у него мою одежду, чтобы отнести ее в чистку.
- Да, нашел. Хотите, чтобы он пока остался у меня или вернуть его вам?
- Э… Пусть лучше останется у вас, Тревор. Я не стал бы доверять персоналу больницы вещи, которыми дорожу, - сказал я, понижая голос. В конце концов, из двух зол надо выбирать меньшее.
- Без вопросов, Холмс. Что-нибудь еще?
- Нет, Тревор, пока этого достаточно, благодарю вас.
- Хорошо… Думаю…думаю, что тогда, наверное, пойду. И, - он понизил голос – спасибо вам, Холмс, - он с облегчением улыбнулся. Из вежливости я ответил на это своей быстрой улыбкой.
- Я приду завтра днем. До свидания, Холмс.
- Хорошего дня, Тревор.
Тут он вновь надел свой цилиндр, еще раз улыбнулся напоследок и повернулся, чтобы уйти. Я и представить не мог, когда он вошел, что он был таким энергичным малым с пружинистым шагом. Его визит на некоторое время поднял мне настроение, но крупицы радости, принесенные им, начали мало-помалу таять , когда из коридора раздались его удаляющиеся шаги. Ну, по крайней мере, теперь я знал, что завтра мне будет, чем занять свой ум.
А теперь, как мне пережить эту ночь?
Когда мне принесли ужин, я снова от него отказался, на этот раз вызвав явное неудовольствие медсестры. Однако, я потребовал снотворного, чтобы до утра не возвращаться к печальной реальности. Некоторое время спустя она вернулась со стаканом воды, в котором потом размешала белый порошок. Я залпом выпил его.
Действие снотворного оказалось удивительно быстрым, так как, насколько я понимаю, в течение часа я погрузился в почти парализующий, навеянный лекарством сон, и это было весьма неприятным опытом. Не то чтобы я не привык к длинным ярким снам, которые еще некоторое время спустя оставались у меня в памяти, эти образы из снов отпечатывались там, словно вырезанные рукой искусного мастера. За свою относительно короткую жизнь я видел немало ночных кошмаров, и лишь некоторые из них повторялись впоследствии. И этот был одним из них.
Мне снилось, что я тону. Я оказался на песчаном дне реки, к которому был пригвожден какой-то невидимой силой. Небо над водой было почти черным, за исключением частых вспышек молний, прорезавших эту тьму. Я даже видел пузырьки воздуха, выходящие у меня изо рта и поднимающиеся к поверхности, когда я кричал. Но меня охватил почти панический ужас от понимания того, я на самом деле тонул. Сражаясь с мчавшимся мне навстречу поразительно реальным потоком и молотив руками и ногами в тщетной попытке выбраться на поверхность, я вдруг понял, что не могу сделать вдох.
Я тут же резко проснулся и судорожно вдохнул воздух через рот, было ощущение, что мои легкие очень слабые и почти лишены воздуха. Я в панике оглядел окружавшую меня темную комнату. Рассуждая со свойственной мне почти на уровне инстинкта логикой, я быстро понял, что «снова» оказался на своей больничной кровати и весь этот кошмар оказался ничем иным, как вымыслом моего воображения. Проклиная это чертово снотворное ( и я не прошу прощения за столь грубый язык, ибо это снадобье именно таким и было), я сел и стал глубоко дышать через нос, но вдруг понял, что не в состоянии это сделать. Я глупо попробовал сделать это снова, но ничего этим не добился, почувствовав у себя в горле какой-то мерзкий комок, и тут же чихнул. Чувствуя себя полной развалиной , я пытался проглотить этот комок и почувствовал, что мое горло воспаленное, припухшее и очень болит. Измученный и раздраженный, я вновь рухнул на подушку и сдался, снова провалившись в сон.
Ну, по крайней мере, я могу теперь понять, что послужило причиной моего «утопления».


***
А сейчас поделюсь некоторым мыслями на тему. Поневоле приходит на ум этот общий"шерлокианский гобелен", о котором говорил Маркум. Тема ночных кошмаров, по-моему, почти не звучит в Каноне, слегка затронута в Гранаде, главным образом благодаря "Дьяволовй ноге", но в англоязычных фиках это нечто само собой разумеющееся. Целый ряд фиков посвящен исключительно этой теме. И в одном из них она стоит настолько остро, что Холмс вообще старается не спать. И сами эти сны довольно загадочны, ибо , видимо, Холмс видит там нечто такое, что когда-то происходило в действительности. А дальше уже кому, что подсказывает фантазия. Ну и естественно в первую очередь можно подумать, что это как-то связано с детством и юностью...
И раз уж я здесь заговорила о каких-то внутренних страхах Холмса, нашедших отражение в фиках, то могу еще прибавить к ним болезненное недоверие к больницам. Насколько я помню в Каноне мелькает это лишь однажды, когда во "Влиятельном клиенте" Холмс требует отвезти его домой. Но натыкалась ни на один фик, где это требование не просто каприз или нежелание лежать в больнице, а твердая уверенность в том, что там творятся самые ужасные вещи... И видимо, Холмс хоть однажды, но столкнулся с этим на собственном опыте.
А еще насчет Виктора Тревора. Возможно, в голове у меня уже небольшая каша, потому что за последние годы приходилось читать с его участием несколько фиков и пастишей, в том числе и слэшных, хотя, к сожалению, похоже, что часть их уже недоступна. И у меня в голове сложилась примерно такая картина.
Это был первый друг Холмса, но дружба эта была, скажем так, не очень удачной.И, возможно, со стороны Холмса отношение было более искреннее, чем со стороны Тревора. Может, в конечном итоге на все еще повлияла история с отцом Тревора, но, как бы то ни было, произошел разрыв, видимо, по инициативе Тревора и даже в несколько наивном фике "Лучший друг Холмса, и это не я" Холмс говорит, что все это было очень болезненно для него. Читала еще один слэш, где Тревор выступает настоящим злодеем-шантажистом.
Это я все к тому, что если взять образ Тревора в целом, то он мне представляется довольно сомнительным. И в любом случае, видимо, между друзьями потом пробежала какая-то "черная кошка", но здесь в этом фике, а также в его продолжении лишь самое начало дружбы, и, кажется, все довольно безоблачно.

@темы: Виктор Тревор, Университет, Шерлок Холмс, перевод, фанфик, фанфикшн

16:22 

Любовь к собакам обязательна - продолжение

15 февраля

Когда некоторое время спустя я пришел в себя, то обнаружил, что лежу в небольшой, но вполне вместительной постели. Я полусидел, под спину мне было подложено несколько подушек, а одеяло, которым я был накрыт, было заботливо подоткнуто со всех сторон.
К тому же, я с удивлением, смешанным с облегчением ощутил, что был чистым; на мне не осталось ни единого следа грязи, что могло означать, что кто-то снял с меня мою (вероятно, испорченную одежду) и надел на меня свободную белую шерстяную рубашку и свободные пижамные штаны из того же материала.
Какой-то незнакомец (или незнакомцы) раздел меня, смыл с меня грязь и одел в чистую одежду, а я даже не осознавал это…?
Одна эта мысль заставила меня поежиться и покраснеть, что случалось со мной нечасто. Что ж, ладно, возможно, некоторые вопросы лучше оставить без ответа.
Я переключил внимание на свою ногу и понял, что она была туго забинтована и покоилась на подушке. И какое бы обезболивающее средство мне не дали, оно еще действовало. И хотя в правой ноге все еще ощущалась тупая боль, ее нельзя было и сравнивать с той пронзительной сокрушительной болью, что мучила меня до этого.
В дверь постучали, и, подняв голову, я увидел все того же доктора, что «приветствовал» меня у входа в больницу. Он улыбнулся с порога и вошел.
- Добрый день, сынок.
Это он мне?
Я быстро бросил взгляд налево и направо и убедился, что в комнате кроме меня никого нет. Я находился в отдельной комнате, а не в какой-нибудь переполненной больными палате, поэтому было очевидно, что мое пребывание здесь было оплачено. И этот человек определенно не был моим отцом, но, тем не менее…
- Гм… Да, добрый день, докт… Уже день, доктор?
- Да, именно так. Сын мой, вы крепко проспали добрые двадцать четыре часа. Господь свидетель, что вы в этом нуждались. Мало кто смог бы заснуть на ходу, как это произошло с вами, если б только я не дал бы им хорошую дозу морфина, хотя я, кажется, припоминаю, что с вами, мягко говоря, случилась неприятность, когда вчера вас принесли сюда ваши друзья, - сказал он, пройдя по комнате, и опершись о подоконник, на минуту выглянул из окна.
Это был не англичанин. Его несколько грубоватый акцент определенно выдавал американца – а точнее уроженца Новой Англии, его выдала полная неспособность правильно произнести любое слово, оканчивающееся на букву «r» . Очевидно, он также отличался добрым нравом. Этот факт и то, что он продолжал настойчиво называть меня «сынок» были предвестниками того, что этот визит врача может быть каким угодно, но временными рамками он точно ограничен не будет.
- …Да.
- Несмотря ни на что, вы в надежных руках. Я доктор Джек Стивенсон. Всю следующую неделю вы будете на моем попечении.
- Неделю?!
Я пытался говорить так вежливо, как только мог, но боюсь,что ужас все-таки прозвучал в тоне моего голоса.
- О, это определенно. У вас же трещина в хрящевой ткани лодыжки и, кроме того, небольшой перелом, для исцеления которого потребуется время. И к тому же, есть небольшая вероятность, что вы могли подцепить инфекцию, хотя меня это не слишком беспокоит.
- Да, но… целую неделю? Нет. У меня занятия.
- А, да, вы же студент, мистер…
- Холмс. Шерлок Холмс, - резко прервал я его.
- Ну, мистер Холмс, я уверен, что один из ваших друзей будет настолько любезен, что принесет несколько ваших книг, когда забежит сюда, чтобы проведать вас.
У меня вырвался вздох разочарования. Очевидно, эта любовь к болтовне служила оправданием для этого медика, который понятия не имел, о чем говорил.
- Ну же, не будьте таким хмурым, - сочувственно улыбнулся он, пытаясь меня подбодрить. Весьма вероятно, что я представлял собой зрелище, достойное его жалости, но если б не моя нога, удерживающая меня в этом беспомощном состоянии, я метнулся бы через кровать и придушил этого человека.
- Собственно говоря, час назад к вам уже приходил посетитель – пришлось отослать его, потому что вы крепко спали. Однако, он попросил у меня ваш костюм, - добавил он небрежно.
- Но зачем ему мог понадобиться мой костюм?
- Ну, конечно же, для того, чтобы отдать его в чистку. Я же говорил, что вы были…
- С головы до пят в грязи, я знаю, доктор. Вообще-то я был там, когда это произошло, благодарю вас, - язвительно бросил я ему. В ответ доктор рассмеялся с самым довольным видом.
- Конечно, мистер Холмс, конечно.
О, у меня мучительно разболелась голова. Идиотские врачи, злые собаки и Виктор Тревор, не понятно почему, сдающий в чистку мой костюм…
Я откинулся на подушку и на минуту прикрыл глаза. Столько всего, во всем этом надо разобраться и все это совершенно бессмысленно…
- Вы голодны?
Я открыл глаза и вновь взглянул на доктора. В первый раз я окинул взором всю его фигуру, и, когда приготовился провести собственное исследование, по моим губам скользнула насмешливая улыбка.
- Я – нет, а вот вы голодны.
Очевидно, он не ожидал такого ответа и не был к нему готов, и, когда он в замешательстве пристально посмотрел на меня, в его худощавой фигуре, опиравшейся о подоконник, было заметно некоторое напряжение .
- Как вы это узнали?
- Я заметил, что пара довольно странных ваших взглядов, что вы бросили из окна, была направлена в сторону кафе « Дом красных листьев» или, по крайней мере, на доску с меню на его фасаде, в котором сегодня, как и обычно по понедельникам, значится новоанглийский чаудер из моллюсков. По вашему необычному акценту я пришел к выводу, что вы не только американец, но уроженец Массачусетса, весьма вероятно, что вы родились в портовом районе Бостона или в предместьях этого города. На часах, что висят у вас на цепочке, видно время: 12 :34. И я так понимаю, что половина первого – обычное время вашего обеда, судя по тому, что вы уже не один раз бросали на них красноречивые взгляды с тех пор, как вошли в эту комнату. После разговора с довольно раздражительным пациентом… позволю себе заметить, что вон те красные следы у вас на ладонях говорят о том, как сильно вы сжимали в кулаки ваши руки, пытаясь сдержать свое раздражение. И по вашему подбородку видно, как плотно вы сжимали зубы. А после общения с таким человеком вы надеялись перед тем, как идти на обед, быстро познакомиться с вашим новым пациентом.
Я вновь откинулся назад вполне, удовлетворенный тем выражением изумления, что появилось на лице доктора. Я непринужденно закинул руки за голову, а он беззвучно зашевелил губами, вытаращив глаза и молча качая головой.
- Нужно ли что-то прояснить, доктор? – спокойно спросил я, словно это мое маленькое хобби было самым обычным делом.
- Так какой, говорите, предмет вы изучаете, мистер Холмс?
Я попытался изобразить раздражение, которого на самом деле не чувствовал из-за того, что он стал отвечать вопросом на вопрос.
- Я ничего об этом не говорил. Но если вам интересно, то это химия.
- …Химия, - повторил он со скепсисом, вероятно, считая, что я говорил в шутку.
- Все так, как я сказал, доктор Стивенсон, - ответил я. В это время мне стоило уже не малых усилий сохранять серьезное выражение лица.
- Удивительно… у меня нет слов, мистер Холмс. Вы только что в двух словах описали то, как прошла первая половина моего сегодняшнего дня. Вы… вы не могли знать ничего из этого, вы едва открыли глаза, когда я сюда вошел.
- Простое наблюдение и дедукция. Собственно говоря, все довольно тривиально.
- Тривиально! – он усмехнулся, покачивая головой.
- Вам лучше бы съесть ланч, пока не кончилось время вашего перерыва на обед, - заметил я.
- И верно, - согласился он, бросая еще один взгляд на часы. Потом отошел от подоконника и встал перед моей кроватью.
- Могу я что-нибудь сделать для вас перед уходом? Вы уверены, что не голодны?
Как только он произнес слово «голоден», о себе решил громко заявить запоздалый ответ моего желудка. Я ничего не ел со времени субботнего завтрака .
- Собственно говоря, доктор, теперь, когда вы сказали об этом… Немного перекусить, было бы весьма кстати.
Доктор улыбнулся и кивнул.
- Тогда я прямо сейчас пришлю вам сюда что-нибудь из еды.
- Хорошо. Спасибо, доктор. Идите есть ваш чаудер, - добавил я после того, как он вышел из комнаты, и я услышал , как он рассмеялся в ответ, идя по коридору.
Интересно, что убьет меня раньше: рана или лечение?
-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Ну, об этом дне рассказать осталось немного. Через некоторое время после ухода доктора Стивенсона медсестра принесла мне на подносе что-то вроде баранины в собственном соку и большой стакан холодного чая, и я мог бы проглотить этот ланч еще до того, как она вышла за дверь, если бы не побоялся показаться невежливым. Покончив с мясом, я обратил взор на этот чай.
Что ж, я полностью признаю, что я и сам не являюсь идеальным воплощением нормального человека, но каким же странным малым надо быть, чтобы специально просить принести холодный чай! Это было странным и само себе, но, ради бога, неужели он не понимает, что сейчас зима? Этот американский доктор, должно быть, важная птица, иначе его давно бы упекли в Бедлам, не заботясь о том, что заставляет его поить людей чаем со льдом…
Я бросил на этот напиток презрительный взгляд, которым до сей поры удостаивал не так уж многих людей. Думаю, что если бы там внутри было молоко, оно запросто могло бы от этого прокиснуть.
К сожалению, не прошло и нескольких минут, как из-за своего скудного питания и солоноватой подливки мне дважды пришел на ум этот странный напиток. Из-за этой травмы мне и так придется пропустить неделю занятий, и я не хотел пропускать еще одну из-за обезвоживания. И поэтому, чувствуя себя скорее солдатом, нежели пациентом, я взял стакан и сделал большой глоток. Вкус у него был таким же отвратительным, как и его вид – холодный, без сахара и горький, с легким привкусом лимона. Омерзительный, с какой стороны не возьми.
Мне понадобилось менее дух минут, чтобы осушить этот стакан.
Сделав это, я отставил его в сторону и снова откинулся на подушки. Проспав целые сутки , я бодрствовал самое большее, три часа. Какого же черта, я чувствовал такую усталость?
Мои веки стали тяжелыми и начали медленно опускаться, а я тем временем стал размышлять о случившемся со мной инциденте впервые с тех пор, как проснулся. Несколько раз я прокручивал весь ход событий в своей голове и понял, что, слава богу, там не было для меня ничего неясного , включая и те моменты, когда я с трудом балансировал на грани сознания. Напротив, все было очень четко и ясно, и я знал, что все это еще некоторое время будет неотступно преследовать меня.
Так и вышло, что постепенно в мои мысли проник Виктор Тревор.
Хотя и без слов ясно, что в его намерения не входило, что его пес нападет на меня, это не причина не держать эту псину на поводке. Особенно, если он знал, какая она злобная. И как бы то ни было, какого черта он делал на моей дороге? Раньше его никогда там не было…
И так я некоторое время сидел, размышляя и пытаясь найти всему разумное объяснение, и в конечном чете отбрасывая такие нелогичные и непонятные толком мысли, как эти.
Но если он и раньше ходил там, то тогда он, должно быть, так же одинок, как я. К тому же я точно знаю, что он приходил сюда, по крайней мере, один раз. И так как он понял, что не сможет меня увидеть, он подумал, что перед тем, как извиняться, он мог бы найти какой-нибудь способ подольститься ко мне ( отсюда и эта чистка костюма). По крайней мере, я надеюсь, что он собирался извиняться…
Нет, это исключено. Мне, право же, совершенно безразлично, придет ли он сюда завтра и скажет, что я могу гнить тут целую вечность, пока за больничный счет будут платить другие.

И пока я так лежал, думая о следующем визите Тревора, сон опустил на меня свой покров, так же быстро, как и накануне.

@темы: Виктор Тревор, Университет, Шерлок Холмс, перевод, фанфик

03:06 

Любовь к собакам обязательна - Тревор и Холмс

Начну выкладывать новый фик о знакомстве Холмса с Виктором Тревором

Любовь к собакам обязательна

14 февраля 1874 года


Начну с того, что все это произошло шесть лет назад. А если точнее, 14 февраля 1874 года, когда я учился в университете. Всю ночь накануне я не спал, тщательно анализируя все книги, статьи и всю информацию, которую мне удалось собрать относительно нового элемента под названием «галлий», который, как мне помнится, как раз и был открыт в упомянутом мной году. Я вряд ли прошел и половину пути в своих изысканиях, когда поднялось солнце. Даже, если придется признаться в этом на представлении моего научного метода, должен сказать, что с наступлением утра я почувствовал себя крайне уставшим. Пока, шаг за шагом, я одевался, приводил себя в порядок, побрился и самое большее час подремал , видя сны о блестящем серебристо-белом металле, было почти девять часов. Схватив свою шляпу и оставив трость, я покинул эту пещеру, считавшуюся моей спальней, намереваясь пойти в церковь.
Несмотря на то, что мои родители воспитали нас с братом в лоне римско-католической церкви, меня ни в коей мере нельзя назвать набожным или благочестивым. Посещение мессы – для меня скорее сила привычки, нежели акт богослужения. (Хотя, как известно любому проницательному человеку, в ночь перед экзаменом атеистов не бывает). Поэтому, возможно, какое-то высшее существо то здесь, то там тянет за ниточки этот грешный мир, чтобы мы не навлекли на себя гнев божий. Но даже если это правда, то почему, черт возьми, я должен позволять кому-то учить меня, как мне следует ему поклоняться?
Но я отвлекся. Воскресную службу я нахожу довольно успокаивающей. Бывает еще вечерняя служба по субботам, но ее я посещаю крайне редко, так как даже у меня, начисто лишенного друзей, в субботний вечер находятся занятия получше, нежели посещение церковной службы. Воскресные дни были довольно вялыми (некоторые вещи не меняются),и я нахожу, что роспись на стенах, органная музыка и общий дух спокойствия, царящий в этом здании, способны были несколько раз совершить подлинное чудо – простите за невольный каламбур - с той сумятицей, что творилась в моем уме.
Ну и еще сам путь к нашей маленькой церкви и обратно. Чтоб от дверей вестибюля дома, где я жил, добраться до церкви, нужно идти по тротуару приблизительно квартал, но я неизменно выбираю другой маршрут. Я выхожу из парадного и обхожу здание, за которым лежит неприметная, довольно узкая грунтовая дорога, с обеих сторон обрамленная густыми зарослями деревьев, и ведет она в ту же сторону. Идти по ней несколько дольше, чем по тротуару, но я бы покривил душой, если бы сказал, что не люблю ходить … так сказать, «нехожеными тропами».
И там было очень тихо и спокойно. Очевидно, экипажи никогда здесь не ездили. И полагаю, что я никогда не встречал тут ни единой живой души. По крайней мере, до того памятного утра…
Идя по этой узкой тропинке, я был погружен в собственные мысли, но отвлекшись от них, начал думать, что решение пойти здесь в этот день было не лучшей идеей. Минувшей ночью шел дождь, и вследствие этого дорога превратилась в настоящее месиво с глубокими лужами на всем ее протяжении. И я знал, что они были довольно глубокими, потому что пребывая в задумчивости, я наступил прямо в одну из этих луж и моя нога на три-четыре дюйма погрузилась в холодную, грязную воду (а я разразился при этом потоком таких ругательств, что, видимо, до начала мессы мне неплохо было бы посетить исповедальню). Излишне говорить, что теперь я уже не терял связи с реальностью и шел дальше уже не в столь благостном настроении, в каком вышел из дома.
Когда я перепрыгивал через гигантскую лужу, размышляя над тем, где я мог получить образчик этого так называемого «галлия», мое внимание привлек какой-то шлепающий звук у меня за спиной. Я повернулся и сперва ничего не увидел. Однако, услышав громкий хриплый лай, я перевел взгляд на дорогу. И только тогда понял, что крупный пес довольно угрожающей наружности мчится с огромной скоростью прямо на меня.
С вытаращенными глазами и открывшимся от ужаса ртом, я круто повернулся и пустился бежать со всей скоростью, на какую только был способен. Если мне что и было известно о животных, особенно о собаках, то это как раз то, что по какой-то непостижимой причине, известной лишь этим чудовищам, я совсем им не по нраву. Через три – четыре минуты после того, как я бросился бежать, пес все еще горел желанием преследовать меня. Я вновь услышал его жуткий лай и повернул голову, чтоб еще раз взглянуть на него. И я тут же увидел по очертаниям его безобразной чудной яйцеобразной головы, что это, собственно говоря, был бультерьер.
Я начал выдыхаться и на долю секунды обернулся, но и этого было достаточно, чтобы споткнуться. Я упал на одно колено и быстро поднялся, но это дало собаке преимущество. Она прыгнула вперед ,словно кенгуру и сомкнула свою челюсть на моей правой лодыжке. Этой внезапной остановки и силы вцепившегося в меня пса оказалось на этот раз слишком много, чтоб я мог удержаться на ногах и я упал ничком прямо в грязь.
Довольно странно, что в ту минуту, когда я ударился оземь, меня охватила паника, но не из-за животного, чьи зубы плотно прокусили мою ногу, а потому, что я понял, что погружаюсь в это месиво , фактически тону в нем. От удара все мое тело на секунду оказалось под воздействием шока, я почувствовал, что не в силах поднять голову из этой лужи с грязной, ледяной водой, в которую она была погружена чуть ли не до половины.
Когда я оправился настолько, что, по крайней мере, смог контролировать некоторые мускулы, и, дернув шеей и выплюнув набившуюся в рот грязь, вдохнул и набрал в легкие столько воздуха, сколько они только могли вместить. Затем внезапно я ощутил, как мучительная вспышка ранее не прочувствованной мной боли обрушилась и пронеслась по моим нервам, а потом была вторая еще более сильная, когда пес стал вертеть головой вверх и вниз, словно стараясь оторвать от ноги мою ступню в области лодыжки.
Я попробовал перевернуться на спину и стряхнуть с себя это чудовище или откинуть в сторону сильным ударом, но быстро понял, что попытки двигаться в ледяной грязи тщетны. И лишь тогда я в панике закричал (так громко, что думаю, меня могли услышать и в Дартмуре)
- А-А-А-Ах!
Не думаю, что до этого дня, я по своей воле допускал, чтоб в моем голосе прозвучал такой страх, этот крик был наполнен только им, а не огромной болью, которую я испытывал в тот момент.
Пытаясь стряхнуть с себя пса, я продолжал кричать, и вдруг, к своему ужасу осознал, что деревья, небо, дорога, все краски вокруг меня стали тускнеть и блекнуть, как на промокшей картине. Даже в своем полусознательном состоянии я знал, что вероятно не выживу, если лишусь здесь сознания и останусь тут вместе с этим псом на своей лодыжке.
-Ко мне, Перси… Ко мне!
Я едва услышал человеческий голос, отдающий команду. Почти тут же после нее я ощутил, что на ногу мне уже ничто не давит. Конечно, боль оставалась и очень сильная, но что-то в моем подсознании подсказало мне, что собачьи клыки больше не сжимаются на моей ноге, и мои глаза закрылись. Однако, даже при этом я каким-то образом ощутил чью-то руку у себя на плече и почувствовал, что меня переворачивают.
- Шерлок?
Полагаю, что мой рассудок на какую-то минуту не выдержал нагрузки, ибо меня основательно напугала мысль, что человек, стоящий возле меня на коленях, был кем-то кого я знал, судя по беспокойству в его голосе и тому, что он знал мое христианское имя. Однако, в эту самую минуту тайна прояснилась. В колледже у меня не было друзей, и так как большинство людей, ненадолго сталкиваясь со мной, мгновенно забывали мою фамилию, то в университете я, главным образом, был известен, как любопытный феномен под именем Шерлок.
Несмотря на то, что он назвал меня по имени, я смог лишь натужно застонать в ответ.
- Шерлок! – настойчиво повторял он, лихорадочно похлопывая меня по щекам, чтобы привести в чувство. И я снова не смог ему ответить. Затем я почувствовал, как он обхватил меня за плечи и помог сесть. Этого было достаточно, чтобы я пришел в себя, и я открыл глаза, но тут же закрыл их снова, ослепленный белизной покрытого облаками неба. Однако, теперь я был в сознании и постарался помочь человеку, который пытался поставить меня на ноги. Через пару минут я стоял на одной ноге, ухватившись за плечо человека, рука которого обвилась вокруг моей спины, и тяжело опирался на него. Я почувствовал, что вновь готов потерять сознание и на минуту, пока мы так стояли, моя голова безжизненно склонилась вниз.
- Шерлок?
Я поднял голову и в первый раз взглянул на своего спасителя. Это был молодой человек, со светлыми волосами и голубыми глазами, он был гладко выбрит и имел довольно приятную наружность. Я мгновенно узнал его, так как он сидел за мной на лекциях по психологии.
О, Господи, как же его зовут?
- Вик.. Ви – Тревор? – проговорил я
Он кивнул.
- Ну-ка, давайте, нам нужно немедленно доставить вас в больницу.
Когда мы повернули назад, чтобы идти к больнице, которая, слава богу, была совсем близко, я понял, что не могу ступить на раненную ногу иначе, как теряя при этом сознание от боли. И во время нашего пути назад Виктор практически тащил меня, а его верный пес следовал за нами на расстоянии пяти-шести шагов. Ни один из нас не произносил ни слова. Думаю, что про себя мы понимали, что я хотел слушать его извинения не больше, чем он мои гневные угрозы покончить с этой дворнягой.
Через несколько минут после того, как мы двинулись в путь, я почувствовал, что страшно замерз. Не то, что бы до этого я совсем не ощущал холода, но сейчас, похоже, температура моего тела стала стремительно падать и меня охватила дрожь, которую я не в силах был сдержать. Я бросил взгляд на свою безвольно висевшую замерзшую руку и увидел, что кожа на ней синеватая, почти обмороженная. Не сомневаюсь, что мои губы и ноги тоже начали приобретать этот оттенок, так как, когда Тревор взглянул мне в лицо, я заметил, что он встревожился и постарался двигаться быстрее.
Но даже при самой большой скорости, на какую мы были способны, нам понадобилось добрых двадцать минут, чтоб дойти до конца дороги и оказаться на тротуаре. К тому времени от боли вкупе с полным изнеможением и переохлаждением я снова был близок к полубессознательному состоянию и едва удерживался от того, чтобы в ту же минуту не заснуть.
Вновь с трудом открыв глаза и приподняв голову, я увидел приближавшихся к нам нескольких своих однокашников, которые вероятно только что вышли из Дома Красных листьев , чтобы идти на завтрак. Увидев меня, они застыли на месте. Некоторые указывали на меня пальцем и смеялись, ибо, и в самом деле, я представлял собой уморительное зрелище, будучи спереди с головы до ног покрыт грязью , а сзади – мокрый, как мышь. Однако, когда мы приблизились, смех умолк, и они, видимо, поняли, в каком я состоянии. У них уже был серьезный и (что удивительно) обеспокоенный вид, и они даже предложили помочь нести меня и сообщить доктору о том, что случилось. Один юноша даже закинул себе на плечо мою руку и, обхватив меня за талию, стал помогать Тревору тащить меня и сделал так, что моя раненная нога совсем не касалась земли. Однако, до сих пор я так и не знаю, кто, черт возьми, был этот малый…
Подняв голову, я увидел, как четверо или пятеро других студентов, в самом деле, вывели из дверей больницы какого-то врача и указали ему на меня. Это был высокий, бледный человек средних лет с густыми бакенбардами и жесткими вьющимися волосами каштанового оттенка. Его глаза широко распахнулись при первом же взгляде на меня, но вскоре на его лице появилось выражение, которое можно описать, как воплощение разочарования. Он тяжело вздохнул, и не надо было делать каких-то особых умозаключений, чтобы понять, что со мной придется повозиться.
Тревор и его безымянный помощник пронесли меня через шесть каменных ступенек, ведущих к двери в больницу, и я, наконец, потерпел поражение в своей битве, упав без чувств прямо к ногам этого эскулапа.

@темы: Виктор Тревор, Университет, Шерлок Холмс, перевод, фанфик

21:39 

Грехи отца 1-5 глава

Это надо же было не дочитать фанфик до конца, польститься на интересную для себя тему детства, да еще на присутствие там же Уотсона... В результате вечер прошел в стрессе.
Я вроде обещала, что будет этот фик, и раз обещала, то выложу то, что перевела. Оно наверное, покажется очень интересным и завлекательным, но все это мнимое. Я почти сердита на автора, хотя, по-моему, у него есть и очень хорошие вещи.
Во-первых, с хронологией у него еще хуже, чем у Уотсона. Он даже сам не помнит, что за чем у него следует (по приведенным мной главам этого вроде не видно)
Во-вторых, фик ужасно депрессивный. Если вам покажутся грустными эти пять глав, то учтите, что они просто верх позитива по сравнению с тем, что будет дальше. Я, правда, рада, что я хоть и поздно, но решила пробежать глазами, что там потом. А там просто чернота и конец гораздо хуже, чем в Каноне. В очередной раз самой захотелось переписать то, что здесь написано.
И, в третьих, автор задает вопросы, акцентирует на чем-то внимание, но тут же переключается на другое. С логикой очень плохо. И, типа, на стене висит ружье и даже не одно, но ни одно не стреляет, а стреляет никому не видная пушка. Вот...
Выпустила пар. Давно фик не вызывал таких эмоций. Наверное, я, правда, очень Его люблю...

Но приведенные ниже пять глав, в принципе, неплохие, так что вот. Переводить дальше выше моих сил)

Грехи отца

Глава 1

21 июня 1863 года, Метлок Холл, Девоншир



Маленький мальчик свернулся калачиком на руках брата, его ужасно худенькое тело красноречиво говорило о том, что о нем плохо заботились и жестоко с ним обращались. Сквозь тело, покрытое ссадинами и синяками, проступали кости, воспаленные шрамы резко выделялись на почти прозрачной бледной коже. Майкрофт провел рукой по шраму на спине, и ему стало нехорошо, когда он понял, что это след от кнута, но даже ужасный вид поврежденного тела брата не смог приготовить его к той боли, что он увидел в его глазах и к состоянию его духа. Он очень бы желал не видеть ничего подобного, и он вновь стал укачивать мальчика, осторожно проводя пальцами по его ранам, точно исцеляя их своим прикосновением.
- Ты оставил меня, - нарушил мальчик это ужасное молчание, его слова были подобны соли, просыпанной на открытую рану. Но его брату разбили сердце не эти слова, а то, как они были сказаны. Его фраза была констатацией факта, и она не таила в себе никакого злого намека, просто покорность судьбе. Девятилетнему мальчику, наделенному острым умом не потребовалось много времени, чтобы понять, какова его участь и его философия была основана на мучительном жизненном опыте: все, кого он любил, оставляли его; такова была его судьба. Он не роптал на нее за столь суровый жребий; в конце концов, как ему ежедневно напоминал отец, «все это он заслужил». Нет, он не расстраивался и не был сердит на этого юношу, который так долго был вдали от него; его слова были словами ученого, чья гипотеза нашла свое подтверждение – ничего больше. Он стал бесстрастным наблюдателем своего собственного несчастья и наблюдал за ним почти без недовольства.
Майкрофт со злостью смахнул слезы и, сняв свой школьный пиджак, накинул его на худощавую фигурку, которую обнимал. «Ты поедешь со мной.» Если мальчика и удивила такая перемена в судьбе, то он никак не показал это. Его серые глаза оставались холодными, сдержанными … пустыми… и даже когда он поднял его и взял на руки, Майкрофт не смог выдержать этот взгляд. Пока он не смотрел в эти глаза, то помнил брата ребенком, таким, каким он был раньше – счастливым, беззаботным, невинным – до того, как он уехал в школу, до того, как предоставил его судьбе и их отцу. Если он заглянет в их ледяные глубины сейчас, он знал, что утонет в них и ему не будет спасения.


Глава 2

Из дневника доктора медицины, Джона Уотсона,
от 2 сентября 1884 года.


Я не знаю, почему я был так удивлен, узнав, что у него был брат. Конечно, он избегал разговоров о своем прошлом, но, по правде говоря, я был скрытен в этих делах не менее, чем он. И , тем не менее, я был поражен, когда Холмс неожиданно заговорил о неизвестном мне до сей поры брате. Возможно, я не мог в это поверить потому, что мне казалось невероятным, что такой экстраординарный человек, каким был Шерлок Холмс, был в то же время обычным человеком и мог иметь братьев; не знаю, пришел бы я в большее замешательство, если бы узнал, что мой друг вылупился из яйца, подобно птице.
Теперь я сидел в богато обставленной комнате дома, в котором располагался самый странный клуб Лондона, клуб «Диоген», в котором были запрещены все разговоры; боже да ведь это абсурд! Я мог бы размышлять об этом странном месте целую вечность, и несомненно, так бы и сделал, если бы ,находясь в состоянии благоговейного изумления, мог думать о чем-то, кроме сцены, разыгрываемой передо мной обоими братьями. Стоя в проеме окна два этих человека – настолько отличающиеся друг от друга по комплекции и манере поведения, насколько только могут два брата – обсуждали отличительные черты людей, стоявших под окнами этого кабинета с энтузиазмом этнологов на чужеземном острове.
Не то, чтобы меня совсем не поражало это всемогущество моего друга, но я , по крайней мере, привык к нему, после того, как он множество раз в моем присутствии заглядывал в чьи-то судьбы, но когда они оба делали это… Все, что я мог, это лишь стараться держать прикрытым свой рот. Это странным образом напомнило мне о наблюдении за игрой в теннис, когда я постоянно поворачивал голову то налево, то направо, от одного из братьев к другому –
- Бывший военный, как я погляжу, - сделал первую подачу мой друг.
- И очень недавно оставивший службу, - с лета подхватил его удар Майкрофт, и так это продолжалось, пока Шерлок не парировал:
-Но имеет ребенка.
Взгляд старшего Холмса сверкнул и он ответил:
- Детей, мой мальчик, детей.
Я поморщился, болея за своего друга: преимущество было на стороне Майкрофта.
- Постойте, - сказал я, разгоняя своим смехом повисшее в комнате напряжение, причиной которого был этот дух соперничества, - для меня это многовато.
Головы обоих повернулись ко мне и, хотя оба брата еще несколько минут показывали, насколько я неумел в искусстве построения выводов, я почувствовал облегчение от того, что их внимание переключилось на меня и уже больше не сосредоточено друг на друге. Каким бы не был я профаном в дедукции, я прекрасно осознавал напряжение в отношениях между двумя этими людьми. Может быть, я и не смог бы определить, что этот прохожий под окном – вдовый офицер и отец двоих детей, но я точно мог сказать, что мой друг, находящийся в этой комнате, напряжен, как струна на его скрипке. В одном своем наблюдении Майкрофт оказался неправ; когда он утверждал, что это окно является прекрасным наблюдательным пунктом для изучения людей , он смотрел на людей не с той стороны окна, с какой бы должен.
Вскоре к нам присоединился мистер Мелас, и так начался «Случай с переводчиком», но это , дорогой читатель, совсем другая история. Пока мой друг и его брат рассматривали свидетеля и подвергали его перекрестному допросу, а я, казалось бы, усердно делал записи, про себя я как раз использовал методы Холмса, чтобы собрать совсем другие данные. Несколько раз я замечал, что в минуту возбуждения Майкрофт протягивал руку, словно желая коснуться брата, но каждый раз, когда он делал это, в дело вмешивалась рациональная сторона его натуры, и он переключался на что-то иное: например, наливал себе шерри и потом пил его. Я также заметил напряжение в каждой черточке лица его брата каждый раз, когда Майкрофт приближался к нему, и расслабление, когда брат от него удалялся. Обычный наблюдатель мог бы и не заметить такое волнение – смею заметить, что мистер Мелас ничего такого не увидел – но нельзя провести годы в обществе человека и не заметить его терзаний, даже если этот человек такой мастер по части маскировки, как Шерлок Холмс.
Вскоре наш разговор подошел к концу, и этот греческий джентльмен в крайнем волнении ушел домой. Я закончил вести записи и потянулся, а Майкрофт сунул руку в карман за серебряной табакеркой. Как только Шерлок увидел ее, он впился в нее глазами и потом взглянул на Майкрофта с выражением, которому я даже не берусь подобрать название.
- Табакерка отца, - сказал он.
Его тон был спокойным и не выдавал никаких чувств, однако, Майкрофт побледнел , пряча табакерку назад с выражением лица, которое неожиданно очень напомнило мне лицо его брата, когда я заставал его со шприцем в руках. Но как могло уличение в любви к нюхательному табаку, которое бледнело в сравнении с некоторыми из пороков Шерлока, заставить старшего Холмса почувствовать себя столь некомфортно? Сказав несколько заключительных слов по этому делу, мой друг встал и направился к двери, я попрощался и последовал за ним.
И лишь выйдя в коридор, я понял еще одну часть этой головоломки, которая не давала мне покоя с той минуты, как я увидел братьев вместе. Ни разу, за все время нашей встречи, Майкрофт Холмс не посмотрел брату в глаза.


Глава 3

На обратном пути из клуба домой Холмс говорил мало, а когда мы вошли в дом, то не произнес уже больше ни слова. Многие годы, наблюдая за своим другом, я, конечно, привык к длительным периодам, когда Холмс уходил вглубь себя, и я знал, что лучше не беспокоить его, когда он погружен в свои мысли. Полагая, что Холмс, вероятно, некоторое время будет размышлять над новым делом, я взял книгу и начал читать, предоставив лучшего в мире, а точнее, единственного частного детектива-консультанта его собственным мыслям. Однако, прошло не так много времени и я заметил, что что-то не так.
По натуре Холмс отнюдь не апатичен, и периоды бездействия обычно приводят к появлению хандры у этого крайне энергичного и загадочного человека, чье тело и ум нуждались в постоянном стимулировании. Не могу припомнить случая, когда я видел бы моего друга абсолютно неподвижным; когда он распутывает какую-нибудь загадку можно почти увидеть, как вращаются колесики его живого ума, в те минуты, когда он размышляет над делом, его элегантные руки, кажется, и сами разрешают замысловатые ребусы, когда он вертит в них трубку или когда его тонкие пальцы выстукивают какую-то неизвестную мелодию. Даже во время своих мрачных настроений, которые неизменно сопровождают времена бездействия, апатичность была неотделима от неутомимости и обычно являлась лишь следствием употребления искусственных стимуляторов. Однако теперь он сидел совершенно неподвижно, глядя невидящим взором на остывшую каминную решетку.
Я отложил свою книгу, захлопнув ее с совершенно излишней горячностью, чтобы вызвать хоть какую-то реакцию. Он и глазом не моргнул. Нахмурившись, я встал и подошел к его креслу. Он не пошевелился.
- Холмс? – мягко окликнул я, и мое беспокойство невольно прозвучало в тоне моего голоса.
Казалось, он не слышит меня, и я нахмурился. Теперь я уже всерьез забеспокоился о его состоянии, и, встав прямо перед ним, крепко ухватил его за плечи; и я мог ожидать любой реакции, но только не такой, какая последовала за этим.
Почувствовав мое прикосновение, Холмс сильно вздрогнул, и оторвал свой взгляд от каминной решетки. Я был встревожен тем, что увидел в этих серых глазах – обычно таких спокойных и бесстрастных – теперь они были наполнены целым сонмом эмоций, среди которых я явно разглядел страх.
- Холмс, это я, Уотсон.
Я осознал, испытывая почти столь же сильный испуг, что он нуждался в этом подтверждении, ибо в эту минуту он не представлял, кто перед ним стоит. Мало-помалу испуг во взгляде рассеялся, и его лицо прояснилось.
- Дорогой друг… - обратился он ко мне слабым голосом и самым странным тоном, какой я когда-либо от него слышал. Я убрал руки с его плеч, и было заметно, что его все еще трясло, потом он поднялся и вышел из комнаты. Не оглянувшись, Холмс захлопнул за собой дверь своей спальни.

Глава 4

6 января 1858 года, Метлок-холл, Девоншир


Увидев свою няню, Шерлок так и просиял и захлопал в ладоши, прыгая от радости.
- Ты испекла мне пирог!
На какую-то минуту глаза Матильды широко распахнулись от удивления, но она быстро пришла в себя.
- Как ты узнал об этом? – добродушно спросила она, одарив своего юного питомца снисходительной улыбкой. Проницательный малыш широко ей улыбнулся и, опустившись на колени, стал объяснять.
- Ты раскраснелась, словно была на солнышке, но ведь идет снег и ты не смогла бы так согреться, будучи на улице. И ты не разжигала огонь в камине, тогда ты была бы вся в саже, так что должно быть, ты наклонялась над духовкой.
Мальчик сел на корточки и сложил домиком пальцы обеих рук, как всегда делал, когда о чем-то задумывался, и его серые глаза засияли, когда он пришел еще к одному выводу.
- И еще на тебе фартук. Твоя прическа сбилась из-за ленты, которой ты подвязывала волосы, и подол твоего платья весь помят от того, что ты приподнимала его, чтоб не запачкать. – Он вновь внимательно вгляделся в нее, его пронзительный взгляд словно вбирал в себя все мельчайшие подробности. – И твои ногти! – радостно воскликнул он, наконец, - у тебя под ногтями осталось тесто!
Матильда вновь улыбнулась ему.
- Ничего-то от тебя не скроешь, да?
Добрая женщина распахнула мальчику объятия, и он тут же обнял ее в ответ.
- С днем рожденья, Локи! – выдохнула она в его растрепанные волосы.
Шерлок улыбнулся и прижался к ней еще ближе; он всегда был ласковым ребенком и пользовался случаем, когда ему дозволялось таковым быть; когда рядом не было отца с его тростью. Мягко принуждая его подняться, няня подтолкнула его к небольшой стопке коробок и свертков; лицо мальчика осветилось радостью.
- Это все мне? – спросил он. Она кивнула.
Малыш бросился к своим подаркам, как поступил бы на его месте любой четырехлетний мальчик, но остановился, услышав торопливые шаги, приближавшиеся к детской. Внимательно прислушавшись, он решил, что они принадлежали его брату Майкрофту, они были слишком уверенными для служанок, слишком быстрыми для дворецкого и слишком… нет, они точно не принадлежали его отцу, в этом он был уверен. Минуту спустя он получил подтверждение своей правоты, когда из-за двери выглянула темноволосая голова его брата. Шерлок улыбнулся, но улыбка тут же потухла, когда он увидел страх на лице старшего брата.
Майкофт бросился к Матильде, которая тут же встревожилась.
- В чем дело? – обеспокоенно спросила она.
- Он здесь, - запыхавшись, произнес Майкрофт, - он только что вернулся, практически свалился с лошади. Он снова пьян, - в голосе одиннадцатилетнего мальчика явно слышалось отвращение.
Услышав это, Шерлок не смог сдержать тихий стон; как бы мал он не был, он не мог не понять, что значили слова брата.
- Быстрее, - воскликнула Матильда и постаралась придать Шерлоку более презентабельный вид, пригладив его волосы и поправив воротник. Было заметно, что мальчик дрожал от страха, когда встал рядом со старшим братом на военный манер; Майкрофт сжал его плечо, но большего сделать не посмел, ибо резкие звуки, доносившиеся из коридора указывали на приближение их отца. Матильда встала перед детьми, к которым относилась как к своим собственным, ее лицо не выдавало ни одну из тех бурных эмоций, что бурлили у нее внутри.
Уильям Скотт Холмс был подполковником Северного Девонширского пехотного батальона и он всегда носил свои знаки отличия с гордостью даже тогда, когда бил своего младшего сына; который теперь съеживался от страха при одном виде этих отличий, когда видел их. И в такие моменты юному Шерлоку некуда было бежать, и он стоял в детской, отчаянно пытаясь остановить дрожь в ногах. Холмс-старший, одетый в военную форму, стоял, расставив ноги и постукивая по ладони своим кнутом; такая демонстрация превосходства явно была чрезмерной, если учесть, что его оппонент едва ли был выше его колен.
Что ж, этот офицер представлял прекрасный образчик англичанина; стоя, вот как сейчас, он был шести футов ростом и представлял собой сплошную массу мускулов и мышц, у него были блестящие черные волосы, а серые глаза светились не имеющими себе равных умом и жестокостью. И эти глаза увидели перед собой пару точно таких же серых глаз, и злобно сверкнув, они дали пищу невинному страху, который он там обнаружил. Он сильно ударил кнутом по дубовому полу, заставив вздрогнуть от страха тех троих невинных существ, что стояли перед ним.
- Уильям, подойди, - этот жестокий человек был единственным, кто обращался к младшему Холмсу по этому официальному имени и поэтому мальчик ненавидел его. Содрогнувшись столько же от страха, сколь и от отвращения, которое только мог чувствовать столь маленький мальчик, Шерлок сделал несколько смелых шагов вперед.
Слегка склонив голову, так что были видны лишь его густые черные волосы и тонкая шея, мальчик тут же пожалел о своем решении не встречаться с отцом взглядом. Конечно, если б его серые глаза встретились взглядом с глазами «хозяина поместья», то тот быстро наказал бы мальчика за дерзость, но эта склоненная поза была знаком слабости, а быть слабым тут не дозволялось. Шерлок услышал удар прежде, чем почувствовал его, и еле слышно вскрикнув, упал, ибо колени его подогнулись под ударом кнута.
- Встань!
Мальчик подчинился приказу, безуспешно пытаясь скрыть слезы, Холмс-старший увидел его увлажнившиеся глаза и воспользовался случаем помучить столь ненавидимый им плод его чресел.
- Почему ты плачешь? – его голос был лишь чуть громче шепота, этого было вполне достаточно, ибо в комнате стола мертвая тишина.
- Я н-не знаю, сэр.
Майкрофт поморщился, услышав, как запнулся его брат, и закрыл глаза, не желая видеть то, что должно было случиться и, будучи не в состоянии это прекратить.
- Ты не знаешь? – в тихом голосе подполковника звучал триумф, и он воплотил его в действие, снова сбив с ног младшего сына. – Так я скажу тебе, почему ты плачешь. Ты плачешь потому, что ты жалкий и слабый мальчишка и как таковой, ты не сын мне. Слабость это грех. А грех должен быть наказан.
При всем множестве его недостатков и пороков никто бы не смог обвинить Уильяма Скотта Холмса в том, что он не умел держать слова. Он пообещал мальчику наказание и привел его в исполнение, когда сжег на глазах у сына все его подарки; тени от языков пламени метались по резким чертам его лица и отражались в его глазах – это был единственный источник тепла, который можно было в них увидеть.

Глава 5

Из дневника доктора медицины Джона Х. Уотсона
3 сентября 1884 года


Четыре часа утра застали меня у постели моего дорогого друга, в то время как он, вскрикивая, сражался с какими-то своими внутренними демонами, напавшими на него.
- Холмс! Холмс, ради Бога, проснитесь! – я схватил его за плечи и пытался заставить услышать мой голос.
Мои попытки вырвать его из-под власти ночных кошмаров оказались столь ж бесплодными, сколь и болезненными для меня, так как, отмахиваясь руками, он нанес мне несколько ударов. Он был покрыт испариной и дрожал, словно в лихорадке, даже во время этой борьбы с невидимым противником.
Его ужасные крики, должно быть, вскоре разбудили и нашу дорогую хозяйку, ибо вскоре я почувствовал, что она встревожено стоит у меня за спиной.
- Миссис Хадсон, не могли бы вы принести мне немного бренди? – попросил я, чтобы как-то занять ее обеспокоенный ум.
К моему облегчению, Холмс, кажется, пошевелился, но я не отпускал его.
- Тихо, тихо, - сказал я, смягчая голос, когда дрогнули его веки.
При тусклом свете лампы я узнал этот его взгляд, исполненный испуганного смущения, потому что уже видел его на лице Холмса накануне днем, но теперь я был поражен ничуть не менее, чем прежде.
Вскоре к моему огромному облегчению Холмс начал приходить в себя. Я без слов протянул ему стакан бренди, и он взял его дрожащей рукой; легкий румянец окрасил его побледневшее лицо. Я отвернулся, зная, что моему гордому другу нужно некоторое время, чтобы собраться с силами.
- Уйдите.
Я с удивлением повернулся к дрожащей фигуре этого человека, который прошептал эти слова с удивительной сдержанностью. Он еще на один тон повысил голос, и из его охрипшей гортани снова вырвалось уже намного громче:
- Уходите!
Печально вздохнув, я склонил голову и сделал, как мне было сказано.
Хотя я был ошеломлен его словами, но не потому , что счел его бессердечным – совсем напротив, я давно уже прекратил считать знаменитого сыщика всего лишь бесчувственным рационалистом. То, с какой силой он хотел, чтобы я не видел его слабым, говорило о великом и страдающем сердце, которое боялось, что будет разбито. Мне было больно, что он не доверял мне настолько, чтобы позволить увидеть его в таком состоянии, видимо считая, что я не смогу остаться после этого его верным другом и компаньоном, которым я всегда был, есть и буду. Если б только я мог заставить его понять это, думал я, мрачно опускаясь в свое кресло и глядя, как солнце окрашивает небо в блеклые оттенки пурпурного и желтого, которые пытались одержать верх над водянисто голубым цветом ночи.
Я был так погружен в собственные мысли, что не заметил присутствия Холмса, пока он не заговорил своим мрачным тоном, от которого у меня мурашки побежали по спине.
-О, эти завтра, завтра, завтра... День ото дня они вползают к нам незаметно через поры бытия. И получается, что наши все вчера на то лишь и пригодны только, чтоб освещать к могиле путь для дураков. О, угасай, короткая свеча. Жизнь - только тень бродячая, она - актер несчастный, которому отмерен краткий срок носиться или шествовать на сцене, но вот уж больше не слыхать его. Она - история, что рассказал дурак, наполненная яростью и шумом, которая не значит ничего.
Я сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться, прежде, чем поднять на него взгляд.
Холмс смотрел прямо перед собой, словно его романтическая импровизация была обращена к рассвету; казалось, ему было совершенно безразлично, какой эффект возымели его слова на меня или что я вообще его слышал. Дело не только в том, что этот, порой до фанатизма преданный науке человек неожиданно начал декламировать Шекспира – хотя само по себе это было достаточно шокирующим – но мне слишком хорошо было известно подлинное значение этой речи Макбета, и этот ее скрытый смысл до смерти напугал меня. Мне хорошо были известны мрачные минуты, бывавшие у Холмса, и я научился справляться с этими тяжелыми в психологическом плане периодами, но никогда прежде я не видел его таким… таким сокрушенным и, что хуже всего, я хоть убей, не мог вообразить, по какой причине; в конце концов, у нас было дело, тогда откуда меланхолия?
- Мой дорогой Холмс… - я начал вставать с кресла, не уверенный в том, что сказать, но зная, что должен что-то сделать, чтобы перекинуть мост через эту ужасную и непостижимую пропасть, которая возникла в тот день между нами.
Он поднял руку, и свет из окна упал на его лицо, осветив короткую улыбку, которую вполне можно было принять за гримасу.
- Не… - он сделал паузу, - не беспокойтесь обо мне, мой дорогой друг.
Я вздохнул про себя и покачал головой, приходя в отчаяние от непостижимой натуры человека, которого я почитал превыше всех других.
Тем не менее, я сидел в своем кресле, а он - в своем, словно между нами ничего не произошло; наступившая тишина теперь была достаточно комфортной, лишенной былого напряжения, и нарушена она была размышлениями Холмса о новом деле, а не о тщете земного существования. И я впрямь теперь начинаю думать, что вышеизложенные события были вымыслом усталого и напряженного воображения, ибо после наступления утра все было таким, как должно. И, кстати говоря, остаток дня был довольно продуктивным, результаты наших усилий были записаны мной для публикации, как еще один пример того, на что был способен мой дорогой друг, Шерлок Холмс.

@темы: перевод, фанфик, детство, Шерлок Холмс, Майкрофт Холмс

22:10 

Не так давно мы с oscary обсуждали мистическую сторону "Собаки Баскервилей", которая нашла отражение в режиссерском сценарии Игоря Масленникова. Это было вот здесь

oscary.diary.ru/p214829305.htm

Чтоб ковать железо пока горячо, выкладываю перевод маленького фанфика на ту же тему

Вторая собака
(письмо)


Майкрофту Холмсу

Клуб «Диоген»

Пэлл-Мэлл, 15

Лондон

Пишу тебе тайно, зная, что если я поведаю эту информацию своему другу, все может стать известно самой широкой публике. Не могу сказать, что я не доверяю доктору, только вот в один прекрасный момент он может ненароком обнаружить, что причиной всех загадочных событий является именно то, что видел я, а не то, что значится в его записях. И хотя я уверен, что его рассказ очень точно отражает все, что связано с расследованием дела Баскервиля, он не может дать объяснение всему, что происходит на болотах.
Как тебе известно, после моего визита к тебе я поехал в Кумби-Тресси, а оттуда – в деревушку Гримпен и направился к вересковой пустоши, окружающей Принстаунскую каторжную тюрьму. Гримпенская трясина – отнюдь не самая располагающая к себе местность из всех, где мне приходилось бывать, но доисторическая пещера, оснащенная надлежащим образом, оказалась просто идеальным уютным убежищем, в котором я , в основном, и занимался своим расследованием. Я не стану обременять тебя здесь деталями, скажу лишь, что эти болота именно такие, какими ты мог бы их себе представить: обширная безлюдная равнина меж пологих холмов с встречающимся кое-где кустарником и раскиданными тут и там участками болот.
Выслеживание убийцы сэра Чарльза Баскервиля подвигалось довольно успешно и мне удалось найти множество ведущих к нему нитей, когда однажды ночью я вышел из своей пещеры на болота, чтобы понаблюдать за ночной жизнью некоторых уединенных строений, надеясь узнать, где могла бы содержаться та призрачная собака, о которой я тебе говорил. И в ту ночь я как раз наткнулся на Селдена, каторжника, сбежавшего из Дартмурской тюрьмы.
Он укрывался среди огромных камней наверху высокой скалы. В руке у него был маленький фонарь, свет которого ясно указывал на то место, где он находился. Мне понадобилось понаблюдать за ним не более минуты, чтобы понять, что он посылает сигналы кому-то находящемуся в Баскервилль –холле. Я довольно долго лежал в своем укрытии, чтобы увидеть , как из боковой двери вышел какой-то человек со свертком в руках. Я решил, что это, видимо, дворецкий Бэрримор.
Пока я лежал среди камней наверху одного из холмов, наблюдая за Бэрримором, то заметил довольно странное зрелище. На довольно большом расстоянии от меня через болота двигался какой-то сияющий ореол. Сначала я подумал, что это просто болотный газ. Однако, по мере того, как я наблюдал за ним, эта светящаяся фигура быстро двинулась через равнину к Баскервиль-холлу. Вглядевшись в нее уже при помощи своего бинокля, я увидел, что это огромная собака с горящими глазами, по всему телу которой переливалось зеленоватое свечение. За всю свою жизнь мне не приходилось видеть ничего подобного. Могу еще добавить, что это существо по всем своим приметам соответствовало описанию чудовища из рассказов местных фермеров и пастухов. И было очень похоже на то, что было описано в легенде рода Баскервилей.
А потом произошло нечто еще более странное. Когда Бэрримор проходил в менее, чем двадцати ярдах от этого существа, оно не напало на него. Собака легла наземь, как обычный пес, и стала наблюдать так же, как это делал я. Полагаю, Бэрримор не заметил ее из-за небольшого обнажения горной породы, за которым лежало это создание. Когда он пошел тем же путем назад, к Баскервиль-холлу , собака вновь дала ему спокойно пройти. И только после того, как дворецкий закрыл за собой дверь, эта собака вскочила на большой камень и громко завыла. Затем спрыгнула с него и с поразительной скоростью метнулась через болота в сторону Меррипит-хауса. Я быстро потерял ее из вида среди изгибов холмов и тумана, который, казалось, вздымался прямо из земли, там, где она пробегала.
Увидев подобное явление, я почувствовал настоятельную потребность в бренди и тут же сделал несколько глотков. Майкрофт, никогда мне не приходилось испытывать такого огромного облегчения, как в тот момент, когда это существо пропало из моего поля зрения. Как тебе известно, я отнюдь не суеверный человек, но я все же верю, что темные силы существуют. И в ту минуту я совсем не был убежден, что то создание, которое предстало перед моим взором, было обычной собакой из плоти и крови, которой каким-то образом придали облик, соответствующий образу собаки-призрака из древних легенд этого края.
На следующий день я вновь пошел в направлении Баскервиль-холла, предварительно удостоверившись, что за мной никто не наблюдает. На всякий случай я еще оделся как бродяга, чтобы не выдать себя, если вдруг случайно кого-нибудь встречу. Я сконцентрировал свои розыски на той территории, где, как мне показалось, предыдущей ночью сидела собака. Я ничего не нашел. Никаких следов. Оттуда я пошел тем же путем, каким накануне убегала собака; все безрезультатно. Даже на пружинистой почве холмов я должен был бы найти следы или уж хотя бы прорехи в траве или отпечатки на глине, в тех местах, где почва была обнажена. Я пришел в замешательство и, наконец, отказался от этих розысков, а вместо этого стал наблюдать за обитателями Меррипит-хауса.
Через несколько ночей я вновь вышел на болота и пошел к Баскервиль-холлу . Я видел, как Селден посылал свой сигнал, и ему на него ответили из одного из верхних окон. Однако, в эту ночь сигналы из Баскервиль-холла повторились. Это показалось мне странным, и я с интересом наблюдал, как после небольшой задержки , из главного входа вышли доктор Уотсон и сэр Генри. В эту ночь светящаяся фигура собаки вновь пересекла болотистую равнину и оказалась на том самом месте, откуда накануне она наблюдала за дворецким. Ты, конечно, понимаешь, что я не мог рисковать жизнями своего друга и моего клиента, поэтому я быстро помчался вдоль края горного хребта, не отводя глаз от этого странного существа. Это была весьма неприятная пробежка и меня крайне удивило, что я не получил никаких повреждений во время бега по столь ненадежной поверхности.
Я был приблизительно на полпути к этому чудовищу, когда вдруг услышал крик ярости и звук падающего камня. Позже я узнал, что Селден швырнул камнем в своих преследователей, а потом кинулся бежать по каменистой вершине холма. Он пробежал мимо меня, а я обернулся назад, чтобы убедиться, что мои друзья не пострадали. Боюсь, что охваченный беспокойством, в спешке я позволил луне светить мне в спину, и Уотсон увидел меня. Поняв свою ошибку, пригнувшись, я укрылся за камнем. И в эту минуту услышал собачий лай. Однако, обернувшись, я увидел, что светящееся существо стояло, подняв нос вверх, словно что-то унюхав. Я огляделся и на расстоянии увидел еще одну собаку. Она тоже светилась, но не так ярко, как первая. Она была не столь огромной, и я не испытывал такого смятения, как тогда, когда первый раз увидел это загадочное существо. Теперь встал новый вопрос. На болотах было две чудовищные собаки? Поскольку я видел в тот момент двух собак, то ответ очевиден. Но почему две?
Необходимо было завершить дело, пока не произошло еще одно убийство, поэтому я решил заняться второй собакой. Как мне удалось узнать и как будет ясно из отчета доктора Уотсона, вторая собака явно была существом из плоти и крови. Жалкая бездомная псина превратилась в ужасного дьявольского пса исключительно благодаря жестокому уму довольно хитрого и безжалостного человека. Стэплтон (его подлинное имя было Роберт Баскервиль, но я и впредь, чтобы избежать путаницы, буду называть его этим подложным именем) дорого заплатил за свои преступления. И меня чрезвычайно волнует то, каким на самом деле был его конец.
Я все изложу тебе подробно при встрече. Пока же сообщу лишь, что мною был разработан план, и мы действовали в соответствии с ним. Все чуть было не кончилось трагедией, но сэр Генри благополучно пережил свое столкновение с собакой Стэплтона в значительной степени благодаря смелости и меткости Уотсона.
К тому времени, когда мы вернулись в Меррипит-хаус, Стэплтон бежал. Мы с Уотсоном смогли проследить его путь до Гримпенской трясины и совсем немного по ней. Трясина – не подходящее место для прогулок, мой дорогой Майкрофт. Сказать, что там предательски ненадежная почва, все равно, что ничего не сказать. Потому на следующий день жена Стэплтона, называвшаяся до этого его сестрой , повела нас к тому самому месту, где он держал собаку, это был заброшенный рудник.
Могу с уверенностью сказать, что ни Уотсон, ни миссис Стэплотн не увидели на земле следов этого человека. Учитывая все обстоятельства, я сам был в затруднении и не мог собрать вместе куски головоломки. Я не нашел ни свежих собачьих следов, ни каких либо других, кроме следов Стэплтона. Они шли по кругу и были хаотичны, словно бы он не был уверен в том, что его преследуют и с какой стороны. Там были смазанные следы, словно бы ему пришлось отступать или даже пятиться назад. И еще был большой отпечаток, где он , должно быть , упал на землю, к которой его потом еще и придавил какой-то большой вес в районе его груди.
Я увел оттуда Уотсона так быстро, как только смог. В Индии ему приходилось охотиться, и навыки читать следы у него выше среднего уровня, хотя он никогда в этом не признается. Я не мог пойти на риск, чтобы он узнал то, что знаю я.
Майкрофт, ты должен послать парочку своих альгвасилов в Дартмур. И, если это в пределах твоих возможностей, как можно скорее убеди проницательнейшего мистера Флэксмана Лоу сопровождать их. Уотсону удалось убедить доктора Мортимера повезти сэра Генри в кругосветное путешествие, дабы баронет смог поправить свое здоровье. Они уезжают через две недели и будут отсутствовать не менее полугода, а возможно, что и дольше. За это время твои люди могли бы предать земле этот фантом, где он мог бы обрести вечный покой. Если это окажется невозможным, то нам придется каким-то образом убедить сэра Генри покинуть Баскервиль-холл. Если он этого не сделает, то боюсь, что род Баскервилей на этом прервется, это только вопрос времени.
Пожалуйста, прояви в этом деле все свое рвение. Используй свое влияние так, как сочтешь нужным, но только не медли. Собака может впасть в спячку или совсем исчезнуть, когда сэр Генри уедет из Баскервиль-хола. Ничто не может быть хуже.
Через два дня мы с Уотсоном возвращаемся в Лондон. Если я тебе понадоблюсь, то буду в полном твоем распоряжении.

Твой брат

Шерлок Холмс

Кумби-Тресси, Девоншир.

@темы: фанфик, перевод, Шерлок Холмс, Собака Баскервилей, Майкрофт Холмс

06:27 

Книжка с картинками

Захотелось тут поделиться ссылкой на фанфик "Кузнечик", который, как мне казалось, был на "Сказках". Пошла искать - нету, у меня дома он был в распечатанном виде, но когда нашла, оказалось, он называется "Книжка с картинками". Вот овца, думаю, фик, небось лежит себе на месте, это просто у меня память девичья. Не фига себе подобного, ни под каким названием не нашла, потому тупо перенесла его сюда из своих анналов. Автора, к сожалению, не знаю.
Фик, возможно, немного наивный и даже детский, но очень милый. Для меня долго был единственным фиком о детстве Холмса

Книжка с картинками

В спальне холодно, и Шерлок залезает с ногами на кровать, хотя ему строго-настрого запрещено это делать днем. Он с трудом стаскивает большое тяжелое порывало и устраивает себе что-то вроде гнезда из подушек. Высокое окно выходит на север, поэтому света от него мало, а пронизывающий ветер дует изо всех щелей. Шерлок сначала ждет, когда тепло его тела согреет убежище достаточно, чтобы перестать дрожать, и только потом осторожно открывает большую книжку с картинками. На странице, где нарисован круглый яичный человек, он предсказуемо раздражается. На стишке про Даму бубен, которая сварила бульон, он сглатывает слюну. Когда он читает про храбрых портных, он едва сдерживает смех, но самое любимое - в конце.

Не стану я женою
Зануды – богача,
Я лучше выйду замуж
За Чарли – скрипача.
Он будет по тавернам
На скрипочке играть
А я под скрипку буду
И петь и танцевать.

Шерлок рассматривает картинку, на которой нарисован лохматый худой человечек в черном сюртуке, прижимающий к плечу маленькую скрипочку. Глаза у человечка смешно распахнуты, он размахивает ручкой, в которой держит палочку, обозначающую смычок. Весь он нелеп и смешон, но почему-то Шерлоку всякий раз, когда он смотрит на картинку, кажется, что он слышит музыку. И если смотреть долго – услышишь тоненькое пиликанье маленькой скрипки.
- Шерлок!
Шерлок вздрагивает и высовывает нос из-под покрывала. Это брат Майкрофт. Он уже учится в колледже, но сейчас каникулы.
- Шерлок, ты опять влез на кровать, бездельник! – Майкрофт говорит раздраженно, но не слишком сердито, Шерлоку это понятно по интонациям его голоса. – Тебе же влетит!
- Да, сэр! – Он высовывает нос чуть дальше.
- Что, да? А ну, вылезай! – Майкрофт окидывает полы сюртука и садится на развороченную постель рядом с братом. – Что это у тебя? О, Святые небеса! Зачем ты читаешь эту детскую чушь?
- Мне она нравится… сэр, - Шерлок добавляет «сэр», когда разговаривает с братом, если тот не в духе, ему кажется, что это Майкрофта смягчает. Но сейчас он слишком взволнован, он вцепляется в книгу двумя руками, потому что чувствует, что ей грозит опасность.
И точно. Майкрофт злится всерьез. Его круглое лицо наливается краской от гнева.
- Шерлок, ты что идиот, раз читаешь книжку для малышей?! Да еще и в сотый раз. Где ты ее нашел? Я же спрятал ее в чулане!
Шерлок бледнеет , но говорит твердо:
- Она сама пришла ко мне.
- Господи, ты еще и лгун. Отдай сейчас же! – Майкрофт хватает книжку так, что мнется под его руками восторженное личико Чарли-скрипча.
Шерлок держит крепко. Какое-то время братья молча тянут книжку друг у друга, но Майкрофт старше и здорово сильнее. Только скрипач и остается в руках Шерлока. Одна страничка. Майкрофт почти падает на спину, выхватив все остальные истории. Потом он вскакивает и рвет книжку пополам. И еще пополам. Его круглое лицо так похоже на лицо Шалтая. И Шерлок начинает смеяться. Он покатывается от смеха, чуть не сваливается с кровати и почти не видит сквозь слезы, как Майкрофт выбегает за дверь и запирает ее на ключ с той стороны.
- Останешься без ужина, маленький негодяй! – кричит он в замочную скважину.
Но Шерлоку все равно. Он разглаживает Чарли-скрипача, который теперь как будто наклонился вперед, и готов ударить своим тоненьким смычком по струнам. И он слышит музыку. Настоящую, не ту, которую играют в трактирах. В его голове как будто играет целый оркестр, как тот, что он слышал в Лондоне прошлым летом.
Шерлок залезает на кровать и прячет Чарли по подушку, не выпуская из мокрой руки. Музыка играет и играет, так что в конце концов от нее начинает болеть голова. И становится жарко, хотя камин никто и не думал растапливать.
***
После ужина, пожелав отцу спокойной ночи, Майкрофт идет в свою комнату и морщится от стоящего там холода. Ему хотелось бы, чтобы в его комнате, как в кабинете и спальне отца был шнурок для вызова слуг. Он бы позвонил сейчас, и приказал немедленно растопить камин в комнате. Он бы… Он бы и у Шерлока приказал бы топить, а то мерзнет там.
Майкрофт понимает, конечно, что никто не будет его слушать, поэтому он натягивает халат поверх ночной рубашки и берет большой кусачий плед с кресла в углу. Сам он может обойтись и одеялом, а у братца там холод, как в колодце.
Шерлок лежит на кровати, широко раскинувшись, пышущий жаром.
- Эй, эй, кузнечик, - Майкрофт трясет брата за плечи и не может разбудить. От страха у него начинает щипать в глазах и в животе собирается страшный ком. – Шерлок, только очнись, очнись, пожалуйста!
Майкрот кричит, ему кажется, что на его крик уже должен сбежаться весь дом. Но никого нет! В этом крыле никогда никого нет из слуг! Майкрофт подбегает к кувшину с водой в углу и опускает в ледяную воду носовой платок. Пальцы ломит от холода, но он этого почти не чувствует. Он вытирает горячее лицо Шерлока платком и плачет, плачет, как маленький.
- Кузнечик, - Майкрофт зовет Шерлока детским прозвищем, как будто так он услышит его лучше, - кузнечик, очнись.
- Чарли, - хрипло говорит Шерлок, открывая мутные от лихорадки глаза.
- Что? Кто?
- Чарли-скрипач, - и братец протягивает Майкрофту совершенно уже измятую картинку.
- Господи Иисусе, - Майкрофт прижимает Шерлока к себе, - только прости меня, я куплю тебе новую книжку, тысячу таких книжек, только не пугай меня так.
- Не надо книжку, - отвечает Шерлок, дрожа от озноба, позволяя брату укутывать себя в колючий клетчатый плед.
- А чего? Ты только скажи чего, кузнечик. Я сейчас пойду на кухню и принесу тебе чая, разбужу всех, честное слово.
Шерлок едва заметно кивает:
- И скрипку.
- Скрипку? Настоящую скрипку? Хорошо, кузнечик, - говорит Майкрофт облегченно, как будто высказанное желание Шерлока снимает с него груз вины, - я обязательно куплю тебе скрипку, как только смогу. Обещаю. И книжку тоже куплю. С картинками.
Он прижимает закутанного младшего брата к себе и баюкает в такт не слышной никому постороннему музыки.

@темы: детство, в поисках утраченного, Шерлок Холмс, Фанфик

21:04 

Человек сомнительной морали часть 2

Первая часть здесь :
morsten.diary.ru/p214658152.htm

Через пару дней после того, как мы вернулись в Лондон, пришла телеграмма, в которой нас просили подписать заявления по делу Гарсии. Погода улучшилась, и я уговорил Холмса пройти пешком большую часть дороги к зданию Скотланд Ярда, полагая, что прогулка может поднять ему настроение, желает он того или нет. Мы как раз уже приближались к нужному дому, когда мой друг вдруг схватил меня за руку и сильно её сжал.

— Этого не может быть… Мистер Эклс! — позвал он. — Мистер Эклс, это вы?

Я не верил своим глазам. И мне едва удалось не закричать от испуга. Человек, которого окликнул Холмс, без сомнения, и был Скотт-Эклс, но он не имел ничего общего с тем преисполненным чувства собственного достоинства щеголеватым малым, который некоторое время назад посетил нас на Бейкер-стрит. Услышав свое имя, он заметно съёжился, и, казалось, готов был сбежать, но ему мешала явно очень болезненная хромота, и он повернулся к нам. Один его глаз так опух, что он не мог открыть его, к тому же его лицо украшали многочисленные кровоподтёки, и, судя по тому, как он двигался, я легко мог сказать, что у него были и гораздо более серьезные травмы.

— Мистер Эклс, что случилось, во имя всего святого? — воскликнул мой друг.

— О-ошибка, мистер Холмс. Чудовищная ошибка, — пару мгновений мне казалось, что он расплачется, но затем он взял себя в руки. — Я не туда свернул. И столкнулся с бандой грабителей. Я уже дал показания по делу Гарсии и должен идти.

— Но разве вы в состоянии? — спросил Холмс. — У вас что-нибудь забрали? Вы имеете какое-нибудь представление о том, кто сделал это с вами?

Эти безобидные вопросы, казалось, ранили Эклса сильнее острых камней.

— Это удар по моему достоинству, — прошептал он. — Но ничего более. Нет, не имею представления, кто…

— Я могу помочь вам, — мягко предложил Холмс. — Расскажите мне, что произошло.

— О, нет! Я не могу себе этого позволить, — прохныкал Эклс. — Я… Я не богатый человек, мистер Холмс. У меня нет на это средств. Я столкнулся с тремя мужчинами в тёмном переулке. Более я ничего не знаю.

— Это не будет стоить вам ни шиллинга, вы ведь уже мой клиент.

— Я действительно не могу дольше задерживаться, сэр.

— У меня фиксированная оплата, — запротестовал Холмс, но Эклс, запаниковав, принялся яростно размахивать руками.

— Очень щедро, очень щедро с вашей стороны, но вы ничего не сможете тут поделать. Всего хорошего вам обоим, — он поклонился, а затем так быстро, как только мог, захромал прочь от нас.

Холмс стоял, закусив губу, несколько долгих мгновений, пока мы провожали его взглядами. В конце концов он вздохнул, взглянул на свои карманные часы и повернулся ко мне, чтобы взять меня за руку.

— Странная история, — сказал он. – Вы заметили след на его щеке, как раз под дужкой очков?

— Конечно же, — медленно произнёс я. – Там был разрез, словно его ударили чем-то гибким.

— Но он появился не от избиения.

— Нет. О господи, Холмс...

— Если он не хочет, чтобы я помогал ему, я ничего не могу поделать. Не говоря уже о том, что он, возможно, прав – поиск этих мерзавцев может стать пустой тратой времени. Но мне невыносима мысль о том, что кому-то из моих клиентов пришлось пережить нечто столь ужасное.

— Лондон может быть опасным местом. Он упомянул об ошибке, возможно, дела завели его в такую часть города, где джентльменов не очень-то жалуют. Или, возможно, его одежда сделала его мишенью для грабителей.

— Возможно, — согласился Холмс. – Возможно.

Он вздохнул и, казалось, решил оставить эту тему раз и навсегда, но я не мог не заметить, что днём он был более немногословен, чем обычно, и просмотрел газеты ещё разок, перед тем как вернулся к стакану портвейна и любимой скрипке.
На следующий день, когда мы уже пообедали, и Холмс наконец-то снял халат и надел сюртук, завязав под воротником простой чёрный галстук, в дверь постучалась миссис Хадсон.

— Пришёл тот инспектор, — сообщила она нам. – По имени Бейнс. Мне пригласить его?

— Конечно. Благодарю, миссис Хадсон, — слегка хмурясь, ответил мой друг.

И вскоре мистер Бейнс появился на пороге гостиной.

— Я так рад, что вы дома, мистер Холмс. И доктор тоже, я погляжу. Ну, это только к лучшему.

— Садитесь же, — предложил ему Холмс.

— Благодарю вас, сэр. Благодарю. Мне нужно было немедленно поговорить с вами, и я искренне извиняюсь за своё внезапное вторжение.

Он уселся на диван — самоуверенный и напыщенный — и теперь смотрел на нас с нескрываемым любопытством. Меня вновь поразило то, насколько мне не нравился этот сельский следователь — ни тем, как он откинулся на наших диванных подушках, как человек, не упускающий возможности воспользоваться любыми жизненными благами; ни тем, как он глядел своими глазами-бусинками то на моего друга, то на меня.

— Умно сработано, — похвалил его Холмс. Он прислонился к камину и закурил сигарету. — Арестовать не того человека. Вы не склонны слепо следовать всем правилам общественной морали, которые так любят ваши коллеги. Но результат оправдал все средства.

Бейнс в ответ лишь посмотрел на Холмса, извлёк из кармана большую коробку нюхательного табака и достал щепотку. Я уже принял решение ничего не обсуждать с этим своеобразным человеком, но он продолжил молчать, и мы с Холмсом быстро обменялись удивлёнными взглядами.

— Морали, мистер Холмс? — улыбаясь, произнёс он в конце концов. — Морали, сэр? Да, я не могу с вами не согласиться. Никакой жесткой морали. Но вы, сэр, и ваш компаньон, без сомнения, очень опытны во многих областях, где о моральных нормах никто и не вспоминает.

Я потянулся за лежавшим на столе блокнотом - на случай, если речь зайдёт о нашем расследовании, но, услышав это странное заявление, с изумлением повернулся к Бейнсу. Подозревая, что надвигается нечто ужасное, я вновь взглянул на Холмса. Но он оставался совершенно спокоен и просто курил, окружённый сигаретным дымом.

— Да, так и есть, — сказал Холмс с лёгкой улыбкой. – Мы же расследуем преступления. Как и вы, осмелюсь вам напомнить.

— О, это не совсем то, что я имел в виду, — ответил Бейнс. — Я говорил об одной вашей… изюминке, об одной совершенно дикой и безнравственной особенности.

— Восхитительное слово — дикий, — ответил мой друг, и его губы тронула лёгкая улыбка, хотя глаза его не улыбались. — Прошу, объясните, что вы хотите всем этим сказать.

— Я имел в виду, что есть одна особенность у определённого сорта людей, к которому, кстати, принадлежит и мистер Скотт-Эклс.

Моё сердце бешено колотилось, но я сел на край дивана с твердым решением сохранять спокойствие. А вот Холмсу оставаться бесстрастным, казалось, не стоило никаких усилий.

— Интересное замечание, но, боюсь, я не понимаю, к чему вы клоните, — сказал он. – У мистера Скотт-Эклса есть лишь один порок и он заключается в непростительной глупости.

— О, отнюдь, мистер Холмс, — возразил Бейнс. — Этот человек просто погряз в пороке. Например, у него есть желания относительно людей одного с ним пола, которые трудно даже обсуждать в приличной компании.

— У Скотт-Эклса? Вот сейчас вы точно шутите, — со смехом воскликнул Холмс. – И это не самая удачная шутка, позволю себе заметить. Не обижайтесь, инспектор.

— Нет, что вы, это никакая не шутка. Видите ли, я позволил себе обыскать вашу комнату в гостинице, — снисходительно сообщил Бейнс, – пока вас там не было. В ней остались явные… следы.

Когда я понял, что Бейнсу все известно о нас, меня охватил ужас. Но затем меня поразило осознание того, что именно случилось со Скотт-Эклсом, и на смену страху пришло искреннее сочувствие.

Есть люди, которые точно предпочли бы не иметь дела с мужчинами моей ориентации. И я ничего не имею против такой позиции. А есть люди, которые от чего-то подобного приходят в ярость.

Мои инстинкты кричали мне, что передо мной монстр. Воплощение человеческих пороков. Он сидел и думал, что мы совершенно беспомощны перед ним. Я не знал, что он собирался делать, но одно мне было ясно: никогда раньше мы с Холмсом не оказывались в такой кошмарной ситуации.

Холмс затушил сигарету, достал карманные часы и посмотрел на них.

— Чего вы хотите? У вас есть пять минут, — тихо произнёс он, скрещивая руки.

— Я хочу того же, чего и вы, мистер Холмс, — демон улыбнулся. – Вот в чём прелесть, видите ли. Могу вас заверить, я не желаю ничего, что не совпадало бы и с вашими предпочтениями. Я просто хочу, чтобы вы и доктор — по отдельности, разумеется — уделили мне чуточку своего… времени.

— Нашего времени? — повторил Холмс. На его лице промелькнуло отвращение, но он быстро вернул свою маску невозмутимости. — Или что? — спросил он — как отрезал.

— Или я вас разоблачу перед лицом Королевы и перед всей страной, — с наслаждением сказал Бейнс.

К моему удивлению и ужасу Холмс спокойно стоял, продолжая курить; казалось, это предложение было ему неприятно, но он всё ещё готов был его рассматривать. Я же, напротив, представлял себе, как изобью этого жалкого человека, а потом лично спущу его с лестницы. Я уже открыл было рот, чтобы заговорить, но мой компаньон предостерегающе посмотрел на меня, и я сдержался.

— Что может быть проще? – продолжал Бейнс, всё ещё улыбаясь.

— Вы, конечно же, не хотите этого прямо здесь и сейчас?

— Нет, конечно же, нет, мистер Холмс, — он усмехнулся. – Но очень скоро.

Мой друг отошёл от камина и приблизился к инспектору.

— Тогда вы должны сказать нам, насколько… частыми будут эти встречи.

Бейнс задумался над одним из самых болезненных вопросов, заданных моим другом за все годы расследований.

— В вашем случае, не очень частыми, — ответил он, рассматривая чувственный рот Холмса и барабаня толстыми пальцем по собственной губе. – Пожалуйста, не подумайте, что я вами пренебрегаю, но не думаю, что нам понадобится больше получаса. А вот ваш друг, — в этот момент он посмотрел на меня, — мне гораздо больше по душе.

— Правда? — спросил Холмс, и в голосе его прозвучало непонятное мне облегчение.

— Давайте договоримся так: три-четыре часа наедине с ним, и я буду считать инцидент исчерпанным, — заключил Бейнс.

Я сталкивался со многими опасностями за свою жизнь. Сегодняшний же день начался крайне тревожно и прямо на моих глазах превращался в настоящий кошмар.

Я посмотрел на Холмса, надеясь, что во взгляде моём читается искренний протест, но сам он не взглянул на меня и лишь медленно кивнул.

— Вы точно не хотите, чтобы я взял основное бремя на себя? – спросил он. – Я ведь считаюсь экспертом… в некоторых областях.

— Нет, мистер Холмс, благодарю вас. Мы остановимся на изначальном решении, или вы оба окажетесь в довольно-таки непростой ситуации. Так что вы скажете?

— Не вижу особого выбора.

Бейнс радостно хлопнул в ладоши.

— Совсем никакого выбора, мистер Холмс! Никакого...

— Если я обнаружу, что вы причинили ему боль… — предостерёг Холмс.

— О, мистер Холмс, каково вы обо мне мнения? Думаете, я какой-то монстр? С ним всё будет хорошо, — закончил он, и при виде его отвратительной улыбки у меня сердце в пятки ушло.

Мне хотелось прямо сейчас избить его до потери сознания. Как я мог состоять с Холмсом в отношениях и жить счастливо, если этот монстр так легко мог разрушить жизнь единственного человека, который значил для меня больше, чем весь Лондон, и небеса, и преисподняя вместе взятые? Три или четыре часа. Сколько времени терпел Скотт-Эклс? Его вначале связали? Это было невыносимо, я об этом знал. И чувствовал, как меня переполняет ненависть.

— Дайте мне адрес, где это всё будет происходить, — попросил мой друг.

— О, нет ничего проще, сэр. Олд Лорел-стрит, 661 – это частное заведение, где меня хорошо знают.

— Мне оно тоже известно, — произнёс Холмс. – Я так понимаю, вы часто бываете в городе, раз заявляете, что этот притон вам знаком?

— Я нахожу, что у жизни в городе есть свои преимущества, мистер Холмс. Я буду здесь, как обычно, до пятницы. Когда прибудете завтра вечером, спросите мистера Гудвина. Скажите, что у вас встреча с неким мистером Старром. Когда следующим вечером приедет ваш друг, — добавил он, отвратительно улыбаясь мне. – Он может спросить того же господина.

— Запишите это, Уотсон. И адрес.

— Холмс…

— Делайте, как я сказал вам! – огрызнулся он и выкинул сигарету в камин.

Я всё записал недрогнувшей рукой.

— Мистер Бейнс, — сказал Холмс, — вы были очень честны с нами. Пожалуйста, позвольте мне теперь то же самое по отношению к вам.

— Пожалуйста, мистер Холмс, — наш враг усмехнулся.

— В таком случае, инспектор Бейнс, я благодарю вас за информацию, которую вы мне предоставили. И хорошо, что вы сделали различие между доктором Уотсоном и мной. Раз вы сделали различие между нами, я сделаю то же самое для вас.

Мы оба с удивлением уставились на Холмса, чей голос звучал все громче.

— Если вы когда-нибудь вновь сделаете мне подобное предложение, или же я услышу о том, что вы сделали такое предложение кому-нибудь ещё, вы внезапно обнаружите, что совершили множество преступлений. И этому, могу вас заверить, будут неопровержимые доказательства. Присяжные признают вас виновным, и двадцать лет вы проведёте в колонии строгого режима в Австралии.

Подонок открыл рот, собираясь что-то возразить, но Холмс поднял руку, заставляя его замолкнуть, и голос его почти дрожал от гнева.

— Если же вы попытаетесь вновь обратиться к доктору Уотсону с такими предложениями, то обнаружите, что замешаны в расследовании совершенно другого рода. Я позабочусь о том, сэр, — клянусь вам, я так и сделаю — что перед вашей смертью ваше тело будет изуродовано до неузнаваемости, а после вашей смерти оно будет разбросано по всем концам света в виде столь крошечных ошмётков, что даже крысы Лондона побрезгуют закусить вами. Вы меня понимаете?

Наш гость поднялся с дивана, дрожа от злости.

— У вас нет права блефовать, мистер Холмс! — закричал он.

— Вы думаете, это блеф? – холодно произнёс Холмс. – Рискнёте проверить?

— Что вы о себе возомнили? Это безумие! Ваша карьера, ваша работа… я сотру вас в порошок! — завопил инспектор, и посеревший лоб его покрылся испариной.

— Попробуйте, — предложил мой любимый друг, и голос его звенел от ярости. – У меня не будет более удачного повода привести в исполнение свою последнюю угрозу.

— Вы… Вы грязные мужеложцы — все трусы, — усмехнулся Бейнс. – Одно моё слово — и жизнь каждого из вас будет разрушена. Вы готовы пойти на это?

— Вы так спрашиваете, словно ваше предложение все ещё подлежит какому-то обсуждению. Как грязный мужеложец, хочу поинтересоваться у другого грязного мужеложца: услышав, что я собираюсь порвать вас на куски, вы всё ещё готовы завтра ночью оказаться рядом со мной в довольно... уязвимом положении? — едко спросил у него Холмс.

Бейнс распахнул дверь и уставился на нас обоих.

— Последнее слово останется за мной, мистер Холмс, — сказал он тихо, и в голосе его было больше ненависти, чем я когда-либо слышал за свою жизнь. – С вашей стороны было ошибкой угрожать мне.

— Я не угрожал вам. Я принёс клятву. И, Бог мне свидетель, я её исполню, — произнёс мой друг.

Бейнс с ненавистью захлопнул за собой дверь, и мы вновь остались в гостиной одни. На несколько секунд воцарилась мёртвая тишина.

— Браво! – воскликнул я в конце концов.

— Держите в кармане пистолет, — бесстрастно произнёс Холмс.

Я сделал два неуверенных шага к нему.

— Мой дорогой друг, я…

— Не прикасайтесь ко мне, — приказал он. Я остановился. Затем он схватил первое, что попалось под руку, – а это оказалась кочерга — в ярости согнул, практически переломив пополам, и затем с отвращением швырнул к камину.

— Я сожалею, — вновь начал он, закрывая лицо руками. Я с грустью заметил, как он измучен. Не сомневаюсь, что сам выглядел не лучше. — Это всё моя вина. Я хочу сказать, прошу вас, когда вы будете покидать квартиру, ради всего святого, держите в кармане пистолет.

— Холмс, — произнёс я мягко, перед глазами у меня всё плыло, но я изо всех сил старался не дать ему понять, в каком был состоянии. — Могу я…

— Простите меня. Конечно, — сказал он, и я тут же заключил его в объятия.

Некоторое время мы просто так и стояли. Но, в конце концов, я больше не смог сдерживаться.

— Никогда в жизни вы не разыгрывали более потрясающего спектакля.

— Вы беспокоились, — заметил он со слабой улыбкой.

— Конечно же, я беспокоился.

— Конечно же... — он горько усмехнулся. — О господи, — пробормотал он себе под нос и затем опустился на пол рядом с камином, у которого валялась согнутая кочерга. Я и сам не мог придумать ничего лучше и присоединился к нему мгновение спустя; мы вдвоём уселись на ковёр, пытаясь до конца осознать всё, что только что произошло.

— Это, возможно, был самый отвратительный разговор за всю мою жизнь, — сказал он. Краска постепенно возвращалась на его лицо, но лишь потому, что мгновение назад он голыми руками согнул пополам кочергу.

— Мне-то уж точно не вспомнить ничего более мерзостного.

— Давайте и пытаться не будем.

— Мой дорогой друг, я искренне восхищаюсь каждым сказанным вами словом, но вы действительно думаете, что способны избить человека до смерти и раскромсать его на куски?

— Я надеюсь, что мне никогда не придётся это выяснить, — язвительно ответил он. – Но не могу же я просто стоять и слушать, как этот подонок решает, когда над вами будет совершено насилие.

— Нет, не можете, — сказал я, сильно краснея. Не из-за его слов, а из-за слов Бейнса, которые уж слишком хорошо мне запомнились.

Несколько мгновений мы сидели в тишине.

— Спасибо, что доверяете мне, — сказал он в конце концов, и в голосе его звучала такая искренняя благодарность, что у меня просто перехватило дыхание.

— Холмс, вы же не думали… после того, что случилось в Корнуолле… Что я вам не…

— Нет, осознанно — нет. Но то, как человек собирается себя вести в определённой ситуации, и то, как он поступает — это две разные вещи.

— Я доверил бы вам свою жизнь, — пылко произнёс я.

— Да, я знаю, — сказал он, его голос дрогнул, и тогда я вдруг вновь осознал, как много для него значило то, что я всегда следую за ним.

— Тогда вы знаете, что влияние «Корня Дьяволовой ноги» никогда не ослабнет.

Он попытался вновь надеть ту маску абсолютной беззаботности, которую многие принимали за чистую монету.

— И вы ставите меня в неловкое положение, околачиваясь рядом с типом, который не учится на самых худших своих ошибках. Я же поставил под угрозу вашу жизнь, и у вас уже должно быть достаточно оснований, чтобы понять: доверить свою жизнь мне – это плохая идея. Если бы вы обладали хоть каплей здравого…

— Тогда я был бы женат и занимался бы медицинской практикой.

Когда я сказал это, он искренне рассмеялся тем смехом, который я не слышал, наверное, уже несколько недель, и я был так благодарен ему за это, что чувствовал — люби я его еще немного сильнее, и моё сердце бы просто разорвалось.

— Я был удивлён, что он заинтересовался мной больше, чем вами, — признался я.

Холмс покачал головой.

— Мне очень далеко до вас, мой дорогой, — усмехнулся он.

— Что вы хотите этим сказать?

— Если бы ваши усы не были всё время столь аккуратно подстрижены, я бы подумал, что вы никогда в жизни не видели себя в зеркало, — последовал раздражённый ответ.

— Достаточно уже… Хотя я даже рад тому, что всё сложилось именно так. Я не смог бы вынести разговор, в котором речь шла о торговле вашим телом ради нашей свободы; я бы просто размозжил его голову кочергой, которую вы, впрочем, окончательно сломали.

— Очень мило с вашей стороны. Но я ничего другого и не ожидал от героя войны, — улыбнулся он. – Моё достоинство не могло оказаться в более надёжных руках.

— Вы надо мной насмехаетесь? — предположил я.

— Ни в коем случае, уверяю вас, — сказал он. – С того самого момента, как я увидел вас, я знал, что вы герой войны. Предположу, что первая сказанная мной фраза, обращённая к вам, содержала в себе что-то такое. Да, если задуматься, так и было.

— В любом случае, я всегда к вашим услугам.

— Благодарю вас. Ваши услуги я не променял бы ни на что на свете, — мягко произнёс он. — И я могу починить кочергу, если хотите. Я к ней уже очень привык.

Когда мы уже практически оправились, меня поразила ужасная мысль.

— Мой дорогой Холмс…

Он вновь озабоченно посмотрел на меня.

— Вы всё ещё обеспокоены.

— Я всё ещё ужасно, чрезвычайно обеспокоен. Я могу смело смотреть в лицо опасности, но моё беспокойство от этого никуда не денется. Холмс, — выдохнул я, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота, — что произошло со Скотт-Эклсом?

Он медленно вдохнул, выдохнул и взял меня за руку.

— Я этого точно не знаю, мой дорогой друг, но...

— Вы полагаете…

— Да.

— Значит, у нас есть ответ.

Холмс выглядел очень плохо; впрочем, я чувствовал себя не лучше.

— Над ним надругались. И нет, мы ничем не можем ему помочь. Но, погодите минутку... позвольте, почему, чёрт побери, я веду себя, как дурак, когда мог бы положить конец всему этому?

Он вскочил на ноги, прошёл к столу, достал телеграммную форму и взял мой блокнот, чтобы свериться с деталями.

— Вы не можете просто совершить облаву на это заведение, — произнёс я, поднимаясь на ноги. – Подумайте о безобидных…

— Вы ведь доверяли мне лишь пять минут назад, — проворчал он, заполняя телеграмму. Закончив, он вручил её мне.

— Прочтите.

— Среди вас есть инспектор полиции, — процитировал я. – Он называет себя «Старр». Проследите за ним, если нуждаетесь в доказательствах. Если вам дорога ваша свобода, не пускайте его в ваше заведение. Доброжелатель.

— Ну, да, — заключил я. — Это должно сработать.

Холмс уже занялся составлением ещё одной записки.

— А это…

— Моему брату. Посмотрим, что он может сделать с этим монстром в обличье инспектора.

— О, но вы же не должны… — я с любопытством посмотрел не него. – Я хочу сказать, Холмс, ваш брат… он знает о нас?

— Я говорил вам, что он намного талантливее меня, — уклончиво ответил Холмс, по всей видимости, начиная приходить в себя.

— Это не ответ.

— Ну, а к каким выводам пришёл бы я, если бы наблюдал, как мой брат день за днём проводит в компании одного и того же мужчины в течение многих лет?

— Вполне возможно, вы бы сделали вывод, что у вашего брата продолжительный роман с этим мужчиной, — предположил я.

— Нет, — произнёс он. – Я бы решил, что он собирается посвятить этому мужчине всю свою жизнь, с большей вероятностью, чем девяносто процентов супругов в Лондоне, заключивших брак.

На мои глаза набежали слёзы, но прежде, чем я смог заговорить, Холмс посмотрел на меня и твёрдо, но нежно сказал:

— Тише.

— Холмс…

— Ни слова больше. Вот телеграммы. Я собираюсь отлучиться, а вы останетесь здесь, так что, пожалуйста, отдайте их Билли, как только он придёт.

— Почему я должен оставаться здесь? – поинтересовался я.

— Потому что я могу загримироваться в одной из комнат и…

— Вы не будете преследовать Бейнса без меня! – воскликнул я.

— О, и не мечтаю, — ответил он, казалось, полностью придя в себя и вернувшись к обычному своему высокомерию. – Но я собираюсь замаскироваться и проникнуть в публичный дом без вас. В конце концов, я же знаю кодовое слово. Видимо, чтобы меня приняли, мне нужно просто спросить мистера Гудвина.

Я гневно воззрился на него, поражённый тем, сколь быстро он может сделать так, что я перестаю беспокоиться о нём и начинаю буквально его ненавидеть.

— Множество раз вы вовлекали меня в расследование таких дел, где нужно было пройти через огонь, воду и медные трубы. И вы серьёзно только что стояли вот здесь и говорили мне, что очередное ваше дело ведёт вас в клуб, полный мужчин, которые, без сомнения, падут к вашим ногам, а я при этом должен остаться дома?

— Вы ведь подождёте меня здесь, правда? – улыбнулся он. Это была улыбка кота, который в курсе, что его почитают, как священное животное.

— Да, чёрт побери.

— Уотсон, — жёстко произнёс Холмс. Он подошёл ко мне, потом внезапно обошёл меня со спины и заключил в объятия. Я чувствовал, как его изящная рука змеёй скользит по моей талии; другой он схватил меня за запястье. Затем очень медленно он поднёс мои пальцы к губам. – Я собираюсь наведаться в логово разврата в качестве совершенно постороннего человека, чужака, который просто интересуется своим старым знакомым. Я буду задавать множество надоедливых вопросов множеству неразговорчивых типов. Без сомнения, я буду флиртовать с ними, и партнёр во всём этом предприятии более чем нежелателен. Они должны думать, что я один. Некоторые из них ничего не будут из себя представлять, безусловно; но некоторые будут крайне привлекательны, и кто-то, возможно, обратит внимание на мою скромную персону. Глаза останутся опущены, голоса — приглушены. Но, добывая нужную информацию в окружении развратных мужчин, готовых буквально на всё, я буду думать обо всех тех способах мести, которые вы пустите в ход, когда я вернусь домой.

Он произносил это всё безэмоционально и несколько раз прервался, чтобы поцеловать меня, а в какой-то момент укусил меня за шею. Закончив говорить, он вытянул руку, которой всё ещё держал мою, будто собираясь закружить меня в вальсе, и отступил назад, словно ставя точку.

Я танцевал с самым известным консультирующим детективом дважды за всю свою жизнь: в первый раз, когда я усомнился в одном существовавшем в обществе убеждении о том, что не существует такого мужчины, который мог бы двигаться грациознее женщины. Во второй раз — он танцевал со мной и получил за это два месяца молчания по поводу того, что временами он впадает в полную апатию. Танцует он, как и фехтует – совершенно без усилий.

И из-за всего этого мне было ещё труднее злиться на него.

— В следующий раз я буду проникать в публичный дом, а вы останетесь дома, — объявил я.

— Мы, безусловно, можем обсудить такую возможность, — улыбнулся он, а затем направился к двери, шаря по карманам в поисках ключей. – Если куда-то пойдёте, возьмите пистолет с собой и возвращайтесь к полуночи. Я к этому времени уже точно буду здесь.

— Вы отдаёте себе отчёт в том, что, представляя себе вас в подобном месте, я прихожу в…

— В ярость? Возбуждение? Об этом я в курсе. Я на это и рассчитываю, — заявил он самодовольно, и в следующий миг этот невыносимый мерзавец, за последние пять минут успевший объявить нас помолвленными и сообщить о своём намерении соблазнить множество незнакомцев ради того, чтобы добыть информацию, закрыл за собой дверь.


Этой же ночью Холмс очень подробно отчитался передо мной — у него просто не было другого выбора. Я очень ясно дал ему это понять. Он устало вошёл в гостиную, благоухая ароматом французского одеколона, и позволил мне безжалостно себя допрашивать.

Бейнс, безусловно, был очень известен в этом заведении, и мой друг подозревал, что для удовлетворения его извращённых желаний ему постоянно нужны были новые жертвы, так как он, как оказалось, никогда не показывался там в компании одного и того же человека дважды. Я был удовлетворён тем, что Холмс не пытался ускользнуть от ответов на мои вопросы о том, что он выяснил на Олд Лорел-стрит, и поэтому я не имел права удивляться тому, как упорно он отказывался рассказать мне, что собирался делать с новой информацией. Поэтому Бейнс ничуть не перестал меня беспокоить.

Что же касается тех методов, которые Холмс пускал в ход, чтобы собрать информацию… Он очень хотел посвятить меня в мельчайшие подробности. В итоге я разрешил ему потешить себя историей, в которой за один лишь час он успел побывать объектом интереса бесчисленного множества мужчин, и Холмс отпустил ядовитое замечание по поводу того, что, если уж меня это так злит, я мог бы что-то предпринять. К этому моменту я был уже настолько зол и чувствовал такую смесь возбуждения и желания обладать им, что затащил его в постель намного более властно, чем когда-либо. Такое развитие событий — и я слишком ясно это понимал — полностью входило в его планы, но Шерлок Холмс столь редко желал, чтобы над ним кто-то доминировал, что следовало просто ухватиться за такую возможность.

На следующее утро я встал, принял ванну и оделся даже раньше, чем он проснулся. Некоторое время я мерил шагами комнату, пытаясь понять, принесёт ли то, что я собирался сделать, больше вреда или пользы. Я не мог ничего решить около получаса, но, в конце концов, выкинул окурок сигареты в камин и рассудил, что действовать в любом случае лучше, чем сидеть, сложа руки.

— Я ухожу, — крикнул я своему другу из гостиной. – Увидимся вечером.

— Возьмите с собой пистолет, — донёсся до меня его ответ.

Моя ладонь уже была на дверной ручке, но я всё же развернулся, подошёл к столу и достал пистолет из ящика. Я не думал, что он мне понадобится, но он дважды мог бы сослужить мне хорошую службу: если Холмс был прав, это могло спасти мне жизнь, а если Холмс ошибался, он хотя бы не сойдёт с ума от волнения к моменту моего возвращения.

Сидя в двухколёсном экипаже, я слушал стук лошадиных копыт, раздававшийся среди туманных улиц.

Я не рассчитывал на тёплый приём; возможно, там, куда я направлялся, меня вообще не захотят видеть. И сейчас мне оставалось лишь праздно размышлять, какого дьявола я забыл на тихой, усаженной тополями улочке в Ли. И, что более важно, почему я чувствовал, что поступил неправильно, не рассказав Холмсу о своих планах. Наконец я взял себя в руки и напомнил себе о том, что сам Холмс посвящал меня в свои планы в двух-трех случаях из десяти - и неохотно вышел из кэба.

Я постучался в деревянную дверь, пытаясь не обращать внимания на волнение, поселившееся в моей груди. В конце концов, возможно, меня и на порог не пустят – и это был наиболее вероятный исход событий. Но ради собственного спокойствия я должен был хотя бы попытаться; я представился открывшей дверь пожилой экономке, которая любезно попросила меня подождать в холле. Прошло несколько коротких мгновений, прежде чем хозяин дома прошёл в фойе. На лице его отражался страх. Экономка не вернулась, и я предположил, что он отправил её в самую отдалённую часть дома.

— Что вам нужно? – спросил он безо всякого предисловия, нервно облизывая губы. – Дело закрыто. Я уже дал показания. Вы не можете хотеть от меня чего-то большего, и я без колебаний заявляю вам, что не желаю иметь со всем этим ничего общего... Вы один? – вдруг добавил он, и паника промелькнула в его взгляде.

— Холмса со мной нет, — мягко сказал я. – Как и… в общем, я совсем один. Мистер Эклс, я пришёл, потому что предположил, что вы нуждаетесь в услугах врача.

Он молчал некоторое время, пытаясь успокоиться.

— Вы ошибаетесь, сэр, м-мне не нужен врач.

— Понимаю, — сказал я ему. Я вновь посмотрел на него, и у меня сжалось сердце. Он выглядел так, словно много дней не брился и почти столько же времени ничего не ел. Держался он очень неуклюже, как будто его мучила боль в каждом члене, а уж выражение его глаз должно было до смерти напугать его домработницу, когда он в первый раз явился домой в таком виде.

— Мистер Эклс, я должен вам кое в чём признаться. Я допустил, что вы, возможно, захотите побеседовать со мной в свете последних событий.

— Каких событий? – с тревогой спросил он.

— Мистер Эклс, — повторил я. Этим приёмом пользуется Холмс. Он часто называет своих клиентов по имени, но голос его обладает намного более чарующими, мягкими и изысканными интонациями, чем мой.

— Мне кажется, вы стали жертвой одного ужасного человека, и природа его злодеяния не даёт вам возможности обратиться к доктору. Я здесь, потому что я врач. И ещё я здесь, — произнёс я, изо всех сил стараясь придать своему голосу успокаивающие интонации, как это обычно делает Холмс, — потому что, насколько мне известно, я такой же, как и вы.

Некоторое время бедняга просто смотрел на меня; боль и страх одновременно отражались на его лице.

— Что вы хотите этим сказать? — прошептал он в конце концов.

— Я хочу сказать, что я здесь, чтобы выслушать вас. Выслушать и осмотреть ваши раны, если вы мне позволите. Я надеюсь, что вы позволите мне, сэр, — добавил я, более не пытаясь подражать манере Холмса; в моём голосе звучало эхо тех чувств, которые я больше не в силах был сдерживать. – Я очень на это надеюсь.

Шарм моего любовника оказывал буквально гипнотическое воздействие на людей. Я же был неважным актёром, и не сомневаюсь в том, что сыграл я плохо. Во время наших испытаний я всегда мечтал обладать хотя бы частью спокойствия Холмса, и завидовал его абсолютной уверенности в том, что, в конце концов, он всё сделает правильно. Не важно, как сильно я пытался произвести подобное впечатление на Скотт-Эклса, без сомнения, результат был лишь бледной тенью того облегчения, которое приходило к человеку после простого разговора с Холмсом. Но Скотт-Эклс видел душевное страдание, отразившееся на моём лице. Поэтому он схватил меня за руку и сжал её так, словно только она одна и осталась единственной его опорой во всём мире.



Когда вечером я вернулся домой, Холмс лежал на диване, держа в руке какую-то книгу, а у его локтя стоял стакан со спиртным.

Он поднял взгляд, когда я открыл дверь.

— Где вы были? – с любопытством спросил он.

А затем резко сел, когда я вошёл в комнату, и он увидел выражение моего лица.

— Этот дьявол в обличье инспектора не…

— Нет, нет, — сказал я устало. – Я не видел Бейнса, если вы об этом.

— Хорошо, — произнёс он. – Тогда моя преступная карьера пока ограничится проникновением в чужие дома, а убийство я отложу на потом.

Я ничего не ответил, повесил пальто на спинку кресла и повел плечом: оно принялось изводить меня сильнее, чем обычно, и боль, казалось, отдавалась в каждой мышце моего тела.

— Мой дорогой, идите сюда, садитесь на диван и, будьте умницей, расскажите мне, что же так испортило вам настроение.

— Ну, вот и он, — вздохнул я. Когда я сел рядом с ним и прислонил голову к его плечу, он протянул мне свой стакан, и я моментально осушил его.

— О чём вы?

— О вашем тоне. Который вы пускаете в ход, когда ваши клиенты напуганы, женщины в истерике, а я не в настроении. Я попытался было позаимствовать у вас эти интонации нынче утром, но у меня не особо хорошо получилось. Знаете, иногда я очень завидую этой вашей способности. Она была бы крайне полезна доктору.

— Ну, мы должны быть благодарны друг другу за те качества, которыми каждый из нас обладает, — философски произнёс он и обнял меня за плечи, а я положил голову ему на грудь, начиная потихоньку приходить в себя.

— И с кем же вы сегодня общались?

— Со Скотт-Эклсом, — хрипло произнёс я. На несколько секунд воцарилась тишина, лишь слышно было, как потрескивал огонь в камине.

— Понимаю, — сказал он наконец. – Мой бедный доктор.

— Вы меня не одобряете, — произнёс я. Мне хотелось, чтобы мои слова прозвучали холодно, но вместо этого я услышал, что мой голос почти дрожал. – Вы сказали, что мы ничего не можем для него сделать, и я подумал, возможно, я мог бы… Но ведь для вас это дело уже закрыто. Мне следовало догадаться, что вы меня не одобрите.

— Конечно же, я вас одобряю, — сказал он уязвлённо.

— Простите, — тихо произнёс я. – Это было нечестно с моей стороны. Я не злюсь на вас. Но я всё равно очень-очень зол, Холмс.

Он прижал мою голову к своему плечу.

— И как ваш пациент?

— Не очень хорошо,— выдохнул я. Это было всё, что я мог произнести.

— Да уж, — мягко ответил Холмс. Я вновь слышал его чарующий голос, и мне казалось, что он обволакивает меня. – Я не удивлён. По-другому и быть не могло. Он позволил вам осмотреть себя?

—Да. И травмы у него… просто дикие, – горько усмехнулся я.

— Мне всегда казалось, что от дикого до ужасного – один шаг.

— Вы были правы. Я сделал для него всё, что мог. И оставил ему свои рекомендации.

— Это второй бесценный поступок, совершённый вами сегодня, — промурлыкал он мне в ухо.

— Не так уж и высока его ценность. Я ведь почти ничем не смог ему помочь, — запротестовал я, чувствуя непереносимую злость на весь окружающий мир. – Дорогой Холмс, этот человек не может даже обратиться к врачу или в полицию. И нет возможности предъявить обвинение его обидчику! — я заставил себя замолчать, но не знал, как успокоить бешено колотящееся сердце. – Господи, да если это второй бесценный поступок, который я совершил, каков же, черт побери, первый?

— Вы дали Скотт-Эклсу понять, что он не одинок.

Я глубоко вздохнул, ещё сильнее прижимаясь к плечу Холмса и вдыхая запах табака и лёгкий аромат мыла.

— Вам известно, — мягко спросил мой друг, — как много это для него значит?

— В какой-то мере — да, — вздохнул я. – Но оценить этого до конца я не могу.

— Потрясающе, — сказал он.

— Что — потрясающе?

— То, что иногда мне кажется, что я не мог бы восхищаться вами больше, чем сейчас. А потом вы берёте — и совершаете нечто подобное.

— Вы мной восхищаетесь? — спросил я недоверчиво. Сам я всегда восхищался Шерлоком Холмсом, но для меня стало почти шоком, что это чувство может быть взаимным. Я никогда не сомневался в том, что он любит меня, но восхищение – это уже нечто совершенно другое.

— Да, я восхищаюсь вами. Я всегда вами восхищался. — Глядя на него, я понял, что его забавляет моё изумление. – Вы разве ещё не осознали этого?

— Нет. Ведь у меня никогда не было нужды писать небылицы, в которых я был бы героем. Или где вы бы сопровождали меня, пока я шёл по следу преступника, — сказал я. – Но, могу вас заверить, это более, чем взаимное чувство.

— В таком случае, рассказать вам, чем я занимался в клубе? – спросил он.

— Ну, разумеется.

— Как я уже говорил вам раньше, в частном клубе на Олд Лорел я встретил несколько человек, которые поделились со мной своими подозрениями в том, что Бейнс – очень зловещая фигура. То, что он никогда не проводил там время с одним и тем же человеком дважды, никого не удивляло, но я не сомневаюсь, что страх и отчаяние его жертв были более заметны, чем Бейнсу бы хотелось. В любом случае, один парень рассказал мне, что однажды жертвой инспектора стал молодой человек, чья одежда и чьи манеры говорили о том, что он принадлежал к более высокому классу, чем те люди, с которыми Бейнс обычно имел дело. Конечно, для аристократа держать подобные пороки в тайне – ещё важнее, чем для таких, как мы с вами.

— Мне не кажется, что вы обладаете пороками, — заметил я, а затем взял его руку и поцеловал кончики пальцев. – Но продолжайте же.

— Да, назовём это привычками. Предпочтениями. Я прошу прощения. Ну, если говорить по существу, я выяснил личность бедного парня. Это оказалось крайне легко после того, как мой информатор предоставил мне ещё несколько фактов, и я немного покопался в архивах. На самом деле, я мог бы выйти на него через Бейнса, если бы захотел, так как особняк, в котором он живёт, входит в список самых роскошных домов той области, где мы расследовали случай в Сиреневой Сторожке. Он родом из очень известного семейства; его родню повергли в ужас новости о том, что, на него напала банда уличных головорезов, и ему с трудом удалось сохранить свою жизнь. По крайней мере, так им сказали.

— Вы, конечно же, не стали развеивать их заблуждения?

— Разумеется, нет. Но Бейнс совершил непростительную ошибку, мой дорогой друг. Он участвовал в расследовании дела о нападении на этого бедного парня. И буквально провалил его. Тем не менее, лорд Хэррингби только что был проинформирован, что к расследованию дела, касавшегося нападения на его сына, подошли очень непрофессионально и безответственно, и доказать это крайне просто, поскольку это чистая правда. Поэтому я чрезмерно счастлив объявить, что Бейнс, по всей вероятности, скоро станет бывшим инспектором. Это вопрос нескольких дней. Тогда он не сможет пользоваться властью, которую даёт ему работа в Скотланд Ярде.

— Потрясающе! — закричал я. Услышав эти радостные новости, я вскочил на ноги и так и стоял, разглядывая худощавую фигуру Холмса и его совершенные черты.

— Сделать это было довольно просто, учитывая один…

— Конечно же, это было непросто. Вы потрясающий. Я с трудом могу поверить, что вы столь быстро провернули нечто подобное.

Ничто не радует моего друга сильнее искренней похвалы. Когда его клиент начинает нахваливать его чудесные способности, он, не задумываясь, улыбается и кивает головой, выражая благодарность, хотя глаза его остаются холодны и безучастны. Когда знакомый из полиции восхищается им, его щёки заливает лёгкий румянец и, честное слово, он выглядит так, словно ему только что вручили награду в четыре тысячи фунтов. Что же касается того, как он выглядит, когда его хвалю я, я не променял бы его искреннюю радость ни на что на свете.

— Мне это ничего не стоило. Всего лишь небольшая хитрость.

— Это было восхитительно! – ликовал я. – С трудом могу в это поверить. Вы ничего не знали о других злодеяниях этого человека, помимо того, что случилось со Скотт-Эклсом, и всего лишь за два дня нашли очень действенный способ разрушить его карьеру.

— Он догадается обо всём, уж слишком здесь явное совпадение, — сказал Холмс, криво усмехаясь.

— Вы знаете, мой дорогой друг, с вами очень опасно связываться.

Он рассмеялся.

— Да, есть люди, запугивать которых намного безопаснее, это правда. Но очень печально, что я первый, кто смог дать ему отпор. Своих предыдущих жертв он выбирал гораздо аккуратнее. Но, клянусь вам, я буду преследовать этого подонка, пока не поставлю его на место. Больше он уже никому не причинит вреда.

— У меня вопрос.

— Задавайте же.

— Этот ваш информатор... Это он повинен в том, в каком виде были ваши волосы вчера вечером?

— Да, именно он. Но вы же видите, какую пользу удалось извлечь из предоставленной им информации, — заметил он в свою защиту.

— Цель оправдывает средства? — спросил я у него. – Ваши представления о морали совершенно не меняются.

— Нет, — довольно сказал он. – Они становятся всё хуже.

— О, простите меня, — воскликнул я. – Сегодня утром меня заботило столько разных вещей, что я забыл спросить у вас, как вы спали. Не мог не обратить внимания: когда я уходил, вы были ещё в кровати.

— Жаль, что вам вообще приходится заострять внимание на таких вещах, — задумчиво ответил он, – но спал я очень хорошо.

— Никаких кошмаров? – с надеждой спросил я.

— Ни одного. Но я ещё раз подчеркну: на всё нужно время. Лекарство, кажется, действует. Возможно, симптомы будут периодически проявляться, но, по крайней мере, я уже не буду испытывать ужаса, ложась спать.

Я вздохнул с облегчением и провёл рукой по его голени.

— Они никогда не вернутся, Холмс. Слава Богу. Вы изгнали их. Как и Бейнса.

— Вы невообразимый идиот, — раздражённо заключил он.

— Вы сделали это, — повторил я, улыбаясь. – И сделали это сами.

— Для человека с медицинским образованием вы иногда рассуждаете безумнее Мартовского зайца, — объявил он.

Но это был тот единственный раз в моей жизни, когда я знал что-то лучше Холмса. Нет ничего страшнее сомнений в себе самом, а когда к этим сомнениям присоединяются кошмарные галлюцинации, это может просто уничтожить человеческий разум. Я доверился ему. Я доверился ему, он увидел это и вновь стал самим собой.

Моего друга ещё иногда посещали ночные кошмары после того, как он выдворил бывшего инспектора Бейнса из нашей квартиры, но ни один из них не заставил его усомниться в себе; теперь он уже не задавался мучительным вопросом, может ли защитить наш маленький мирок. Потому что защищать его – это роль, которая уже стала столь неотъемлемой его частью, что без неё его собственный мир сокращался до размера диких ночных кошмаров.

— О, — небрежно заметил он. – Я хотел рассказать вам, как провёл день. Я переставил кое-что из мебели.

— Правда? – лениво ответил я, но затем любопытство одержало надо мной верх. – И что именно?

— Ммм. Книжный шкаф.

— Почему его?

— Я поменял его местами со столом.

— Серьёзно? Теперь стол не видно в окно?

— Нет, — ответил он, делая вид, что больше всего на свете его интересует его тонкая книжица. Я дал ему возможность прочесть пару страниц, перед тем, как вновь заговорил:

— У меня есть верёвка в ящике наверху.

— На вашем месте я принёс бы её, — спокойно сказал он. – И вновь наполнил бы стакан, который вы осушили, когда вернулись.

Я не тот человек, который будет исполнять распоряжения другого, не прикинув, какую пользу из этого можно извлечь, и уж тем более я не простофиля, который будет слепо делать всё, что только ему не предложат. И, тем не менее, есть один человек, чьи представления о морали не выдерживают никакой критики, но я всегда с готовностью выполняю все его просьбы и приказы. Так что я довольно быстро сделал то, о чём он попросил. И, боюсь, я всегда буду так поступать; и, несмотря на то, насколько с ним непросто, я всегда буду рядом. Я не тешу себя надеждой, что мой друг никогда не допустит какой-нибудь непоправимой ошибки; не мечтаю, что мы никогда не столкнёмся со слишком опасным противником. Однажды мы уедем в деревню и «присоединимся к большинству», как иронично говорит мой друг. Но до того момента я всегда буду рядом с ним. Это моя величайшая радость и привилегия.

@темы: фанфик, слэш, перевод, Шерлок Холмс, Кэти Форсайт

21:02 

Человек сомнительной морали часть 1

Искала я тут перевод фанфика Кэти Форсайт "Человек сомнительной морали". Ведь был же на одном из фестов. У меня он был в напечатанном виде я как человек из другого века стараюсь, то, что нравится иметь на бумаге.
Так вот, я все перевернула - и на архиве искала, и в сообществе 221б и даже на "Сказках" - не нашла . Ссылки ведут в никуда.
Но, как сказал Атос, "вот и говорите потом, что упорство не добродетель" . Нашла у себя на нечищенной почте, похвалила - прямо по теории Холмса-Ливанова - если б я убиралась, как надо, ничего бы такого не нашла))
И пользуясь случаем хочу выложить тут у себя свою находку. Выкладываю просто, чтоб было.

Фанфик большой и целиком не помещается в один пост, поэтому я произвольно поделила его пополам

Человек сомнительной морали

Перевод Koudai и Sige_vic

Тем дождливым мартовским утром я проснулся с лёгкой головной болью; полночи я провёл в компании Шерлока Холмса, красного вина, бренди и бесчисленного количества сигар и вот сейчас с удивлением обнаружил, что нахожусь в кровати один. Это было очень загадочно. Мой компаньон часто принимал ранних посетителей, взволнованных, примчавшихся на первом же поезде, стремящихся найти решение своих сложных проблем, — но чей-то приезд точно разбудил бы меня. К тому же, я проснулся потому, что в окно светило солнце: на часах на прикроватном столике было около семи — в такое время Шерлок Холмс бодрствует крайне редко.

Когда и через пять минут он не объявился, я неохотно набросил на себя халат и ещё кое-что из одежды и отправился на его поиски в погружённую во мрак гостиную.

Он дремал, сидя на диване; тёмные ресницы ярко выделялись на фоне бледной кожи, тонкая рука сжимала край халата, а на другой покоилась голова с непослушными чёрными волосами. Я тихо приблизился к нему, озадаченный тем, где его обнаружил. Он пошевелился, когда я наклонился, чтобы погладить его по волосам.

— Вам здесь удобно? – мягко спросил я.

— Нет, — пробормотал он. Его глаза открылись, а затем вновь закрылись, когда он зевнул. — То есть, мне удобно... в разумной мере.

— Что, скажите на милость, вы делаете?

— А как вам кажется?

Я сел рядом с ним и провёл рукой по его изящной шее. Он изогнулся, точно кот, ищущий луч солнечного света, и в следующее мгновение положил голову мне на колени.

— Мне кажется, что вы отдыхаете.

Ответом мне было молчание.

— Почему вы не затопили камин? У вас руки ледяные.

Шерлок Холмс — человек привычки в гораздо меньшей мере, чем многие другие люди. В конце концов, есть много обличий Шерлока Холмса, и у каждого свои причуды. Он может быть и сыщиком, и мечтателем, и любовником, и гением, в нём есть что-то от мерзавца, что-то от бездельника, что-то от ломовой лошади, и, несомненно, существует еще множество вариантов, которые я просто не перечислил. Тем не менее, я определённо очень хорошо знаю их всех, и ни один из них не склонен к тому, чтобы променять комфорт тёплой кровати на дрёму перед незажжённым камином.

— Мой дорогой друг, с вами всё хорошо?

Я полагал, что он вновь уснул, но вскоре понял, что он просто размышлял над вопросом.

— Я не совсем в этом уверен.

— Холмс, – произнёс я нервно и нетерпеливо одновременно. — В чём дело?

— Всё в порядке, Уотсон. Сказать, будто что-то не в порядке — значит признать существование проблемы, как если бы возникло какое-то изменение в привычном порядке вещей, а я вот не уверен, что были такие изменения.

Я развернул его так, чтобы его лицо было обращено к потолку, и я мог его видеть. Вопреки мои ожиданиям, он не стал сопротивляться.

— Мой дорогой друг, когда вы прибегаете к таким абстрактным размышлениям, я начинаю беспокоиться.

— Не было никаких абстрактных размышлений, — ответил он раздражённо. — Ничего не случилось или, по крайней мере, случившееся было столь незначительно, что говорить об этом — значит тратить больше усилий, чем оно того заслуживает.

— Тем не менее, я настаиваю, чтобы вы сделали такое усилие, — упорствовал я.

Моя рубашка была наполовину расстегнута, так что мой друг, с чьих глаз начала сползать поволока дремоты, медленно поднял руку и принялся расстёгивать те пуговицы, которые я всё-таки озаботился застегнуть.

— Знаете ли вы, Уотсон, что есть ряд причин, по которым вы абсолютно неотразимы ранним утром?

— Мне это известно, но вынужден признать, что не знаю, о каких именно причинах вы говорите, — ответил я, когда его тонка бледная рука заскользила по моему животу. У этого человека, — чтоб его! — были потрясающие руки, и он знал об этом. — Вы можете рассказать мне о них после того, как скажете, что здесь делаете.

— Я здесь, потому что в ином случае разбудил бы вас, — я глубоко вздохнул, когда он провёл своими чувственными пальцами по моей груди.

— Не могу сказать, что был бы очень против, если бы вы разбудили меня подобным образом.

Он сонно улыбнулся. Не в силах противостоять его сладострастному виду, я просунул руку в расстёгнутый воротник его рубашки и отметил, наверное, в тысячный раз, что у него восхитительная кожа: не считая шрама, полученного во время нашего предыдущего приключения, и предплечья, испещрённого многочисленными следами уколов, она безупречна, словно фарфор.

— Вы пытаетесь отвлечь меня, — вздохнул я.

— И это работает, — он пожал плечами, проведя тонким ногтем по моему соску.

— Нет, не работает, — я наклонился и страстно поцеловал его, чувствуя, как с готовностью приоткрываются его губы. — Скажите мне.

— Ну, хорошо, — произнёс он, его губы были в дюйме от моих. — Во-первых, мой дорогой друг, ваши волосы выглядят так, словно вы только что пробоксировали три раунда. Восхитительно — просто не то слово. И из-за этого мне очень хочется привязать вас к столу лицом вниз. Во-вторых, для доктора вы одеваетесь в очень похотливой манере, но, без сомнения, об этом вы и так в курсе. Я не знаю, чего вы от меня ждете, когда расхаживаете тут в рубашке, застёгнутой на три пуговицы. И в-третьих, — добавил он, приникая щекой к моей ладони, — мне очень приятно, когда вы так рады видеть меня.

— Вы это заметили? — я невольно рассмеялся. — Ну, вы мастер наблюдения. Холмс, если всё в порядке, просто потратьте десять секунд, чтобы убедить меня, и мы больше никогда к этому не вернёмся.

— Очевидность ваших чувств, на самом деле, для меня высшая награда, — проигнорировав мою последнюю реплику, он продолжил с любопытством исследователя. — Но, мой дорогой друг, вы в такой ситуации не можете чувствовать себя комфортно.

— Нет, не могу. А теперь скажите мне, что вас беспокоит.

— У меня есть идея получше, — промурлыкал он, расстёгивая мои наспех надетые брюки.

— Мне бы хотелось узнать о ней побольше, если это действительно такая уж хорошая идея, — сказал я, и голос мой невольно прозвучал хрипло, несмотря на все мои усилия. — Но у меня есть некоторые сомнения, — надо сказать, я был бессилен против попыток моего друга освободить меня от всё более раздражающей тесноты брюк.

— Могу гарантировать, что это так.

— Вы собираетесь, скажем, привязать меня к столу лицом вниз?

— Нет. Мне и сейчас достаточно комфортно, а стол далеко и его видно в окно. Возможно, позже, при условии, что мы его передвинем. О господи, — сказал он весело, когда ему удалось к своему удовольствию избавить меня от одежды. Его пальцы заскользили по моему телу. — Вы ведь соскучились по мне? А прошёл всего лишь час, как я пришёл сюда. Кажется, вы очень страстно заботитесь обо мне.

— Не стану с вами спорить, — сказал я и застонал, когда его губы продолжили то, что начали руки. Несмотря на всю его безграничную самоуверенность, страстная забота — это на самом деле преуменьшение, если уж говорить о моих чувствах, так что в этот момент я мог лишь схватить его за волосы и до крови закусить губу, чтобы не закричать в окружении наших слишком тонких стен. Поскольку моя левая рука была занята, правой я безотчётно срывал одежду с моего друга, так что по прошествии пяти минут мы оба часто и тяжело дышали в экстазе взаимного удовлетворения.

Я глядел в потолок, пока ко мне возвращалось зрение, затем нагнулся и посмотрел на своего компаньона: его веки всё ещё слегка подрагивали. Мои пальцы оставались в его волосах, и я мягко погладил его по голове, со вздохом опуская голову. Слушая, как просыпается улица за окном, я задрожал, когда вновь взглянул на холодный камин. Я помог Холмсу подняться и отправился в ванную комнату, откуда вернулся с одеждой, чтобы он мог одеться и привести себя в порядок.

— Я полагаю, бессмысленно спрашивать, не хотите ли вы вернуться в кровать, — заметил я. — Утро уже в самом разгаре.

Он вернулся на свой край дивана и привел в порядок халат, а я устроился рядом с ним, улёгшись на его руку. Холмс вновь развернулся так, что его голова оказалась на моей груди, и сам он прижался ко мне.

— Вот в такие моменты вы сознаётесь во всех своих страшнейших грехах, — произнес я, проводя рукой вверх и вниз по его спине.

— Однажды я сжульничал на экзамене по греческому.

— Не может быть! — воскликнул я.

— Да, так и было. Но только один раз. В тот же день было соревнование по фехтованию, и я слегка ополоумел от страха.

— А затем вы, естественно, испугались, что это раскроется.

— Конечно же нет, — фыркнул он. — Всё было блестяще реализовано. Но это оказалось так просто, что я поклялся никогда больше не избирать столь глупый путь получения высоких оценок.

— Вы, — сказал я, с трудом сдерживая смех, — человек с очень спорным представлением о морали.

— Может и так. Но я же выиграл соревнования по фехтованию.

— Я так и предполагал, что выиграли. Продолжайте свою исповедь.

— Я несколько раз умышленно проникал в чужие дома.

— Да, я видел, как вы это делали. Продолжайте.

— Меня ужасно привлекают мужчины. Точнее, один конкретный мужчина. Мои побуждения, касающиеся этого бедняги, куда отвратительнее, чем он может себе представить.

— Вот в эту часть вашей исповеди мне хотелось бы углубиться, но позже, — проворчал я. – Пожалуйста, скажите мне. Что случилось?

Он разочарованно вздохнул.

— Мой сон… был нарушен.

— Нарушен? Что вы имеете ввиду? О чём вы?

— Мне снятся довольно необычные кошмары. Вот уже шесть дней.

Я не мог этого вынести. Я схватил его за плечо и уткнулся губами ему в макушку.

— Вот почему вы мне не сказали, — мой голос прозвучал сухо, как я и ожидал. — Вы уверены, что шесть дней?

— Абсолютно уверен.

— Холмс, я… мне так жаль. Как, чёрт побери, я мог не заметить этого?

— Ну, в этот раз вы бы и заметили, если бы прошлой ночью или даже, скорее, нынешним утром выпили бы на один стакан меньше бренди. А в прочих случаях… Один раз меня не было дома; могу вспомнить два случая, когда вы отправлялись в собственную комнату, потому что думали, что подхватили простуду и очень благоразумно не хотели тревожить меня. Ещё в двух случаях мне удалось ввести вас в заблуждение, поспешно ретировавшись.

— Шесть раз? — воскликнул я. Моё сердце билось все чаще в унисон с возрастающей тревогой. — И вы мне не сказали?

— Вот, — произнес он с все возрастающим раздражением. – Вот почему, Уотсон, я вам не сказал.

— Они… — отважился я спросить. — Они такие же, как и прежде?

— Да, похоже на то, — он погрузился в размышления. — Это чувство бесконечного горя. Так сказать… Как если бы меня выпустили из ада, чтобы я мог поведать о настоящем ужасе.

— Мне трудно вас понять, так как никогда ничего такого не испытывал, — сказал я. — Ничего в таком роде.

— Да, я знаю, что не испытывали. Я исключительно чутко сплю, как вам известно, — его лицо выражало спокойствие, но меж его бровей залегла едва различимая складка. — В любом случае, я действительно больше не вижу необходимости обсуждать остаточные симптомы отравления «Корнем Дьявольской ноги». (1)

— Мы должны обсудить это, потому что всё может быть очень серьёзно, — настаивал я.

— Сомневаюсь, что всё так плохо, как кажется. Возможно, со временем это будет происходить все реже. Во всяком случае, я сам во всём виноват, так что парочка страшных снов — вряд ли такое уж непереносимое наказание за мои ошибки.

— Непереносимы эти сны или нет, вам от них точно не легче.

— Разговор окончен.

— Но, Холмс, вы обязаны сказать мне…

— Да, да, да, — резко произнёс он. — Это такие осложнения. Они не похожи на обычные кошмары.

— Что вы имеете ввиду?

— Во-первых, во время кошмаров я не могу пошевелиться, а во-вторых, я не думаю, что они когда-нибудь прекратятся.

В тот самый момент, когда всё, о чём я мечтал — это выжать каждую частичку правды из человека, которого любил больше всего на свете, чтобы понять, сходит он с ума или нет, на лестнице послышались шаги. Холмс быстро и легко поднялся на ноги и оказался в плетёном кресле раньше, чем я успел принять более удобное положение.

Раздался тихий стук, и вошла миссис Хадсон; брови её при виде нас обоих приподнялись в удивлении.

— О, вы уже не спите. Вас хочет видеть один джентльмен, мистер Холмс.

Мой друг неторопливо достал трубку. Его глубокое раздражение, вызванное моими вопросами, проявилось в том, как резко он обратился к несчастной миссис Хадсон:

— Что ему нужно?

— Он говорит, что с ним произошёл один дикий случай, и желает, чтобы вы ему всё разъяснили.

— Дикий, — произнёс мой друг с интересом литератора. — Восхитительное слово. Как бы вы его определили, миссис Хадсон?

— Странный — причудливый.

— Оно заключает в себе кое-что еще, — сказал он. — Скрытый намек на нечто страшное, даже трагическое.

Спокойное, сдержанное выражение на лице миссис Хадсон сменило лёгкое изумление; она положила руку на дверной косяк.

— Для вас, мистер Холмс, это без сомнения так.

— Что именно означает ваше замечание, моя дорогая леди?

— Ничего, мистер Холмс. Я понимаю вашу точку зрения, но не могу, сказать, что она охватывает определение слова с точки зрения других. Так вы примете посетителя?

Он раздражённо передернул плечами и склонил голову, выражая утверждение.

— Как вы можете спрашивать, готов ли я столкнуться с новой проблемой? В последнее время мой мозг, подобно перегретому мотору, разлетается на куски. Конечно же, пригласите его.

— Мне приготовить?..

— Миссис Хадсон, человек, который приезжает в половину восьмого утра, не жаждет чая, и вам это прекрасно известно. Теперь, ради всего святого, исчезните.

Миссис Хадсон ушла, но лишь после того, как кинула в мою сторону сочувственный взгляд. Наша домовладелица, несомненно, очень любила своего известного, если не сказать печально известного жильца, но она определённо полагала, что намеренно или ненамеренно давая мне такие вот знаки, облегчает нам жизнь в одной квартире с Шерлоком Холмсом. Если уж говорить обо мне, с ним мы делили ещё и одну кровать. На это я могу лишь заметить, что проживание с моим другом, несомненно, было бы настоящим мытарством, если бы он не любил меня всем сердцем, а я не любил его с той же силой в ответ.

— И не мечтайте: наш разговор еще не окончен, — напомнил я ему.

— О, я и не мечтаю. Я знаю это, — медленно произнёс он. — А теперь, будьте другом, достаньте свой блокнот и молитесь о том, что в эту дверь войдёт некто интересный, раз уж его шаги уже слышны с другой стороны. Входите!

На первый взгляд наш гость мог показаться настоящим консерватором, приверженцем очень традиционных взглядов, о чём говорили его аккуратно подстриженные седые бакенбарды и костюм классического покроя; от него исходила аура спокойной британской самоуверенности. Таков был эффект, которого он хотел достичь, но это не заключалось в самой его природе. Затем внимание на себя обращали дорогие гетры и элегантно изготовленные очки в сияющей золотом оправе. Он был чем-то крайне взволнован, так как ещё даже не побрился, и, возможно, именно эта деталь немедленно вызвала у меня противоречивое ощущение.

А потом гость устремил взор на моего друга.

Холмс — человек, которому безразличие подходит, как идеально сидящая перчатка. Хотя бывали случаи, в те особенно редкие мгновения после плотских утех, вроде тех, которым мы только что предавались, когда лёгкий румянец смягчал его аристократические черты, его восхитительные глаза искрились подобно ртути, а его угольно-черные волосы, приглаженные назад, придавали лбу такую нотку интеллигентной и слегка насмешливой томности, что женщины буквально падали без чувств у его ног. Мужчины, имеющие определённые склонности, без чувств не падали, но смотрели на него, словно голодные волки — именно так, как в данный момент смотрел Скотт-Эклс.

— Со мной произошел очень странный и неприятный случай, мистер Холмс, — сразу объявил он, не удостоив меня и взглядом.

— Садитесь, мистер Скотт-Эклс, прошу, — предложил мой друг. Его высокий тенор еще звучал слегка хрипло после сна. — Действительно, каждый, посмотрев на вашу одежду и на весь ваш туалет, не смог бы упустить из виду, что вас что-то очень встревожило.

Наш гость осмотрел себя и затем несколько пристыжённо поправил гетры, аккуратнее натянув их на вычурные ботинки.

— Вы правы, мистер Холмс. Мне очень жаль. Но я расскажу вам по порядку всю эту нелепую историю, и, прослушав меня, вы, я уверен, согласитесь, что у меня есть достаточное оправдание.

— Могу вас заверить, мистер Эклс, вы уже оправданы. Просто сядьте и поведайте нам о себе, о том, как вы дошли до нынешнего состояния.

Скотт-Эклс протёр лоб украшенным вышивкой носовым платком и поступил так, как и просил Холмс, наградив его взглядом, полным благодарности. Глядя на часы, висящие на стене, я праздно размышлял, сколько времени пройдёт, прежде чем он осознает, что в комнате есть ещё один человек. Это не так сильно задевало моё эго, как можно было бы подумать: я был вполне доволен собой, и я уж скорее гордился тем, как восхищались моим другом, чем завидовал этому.

— Холостяк. Я так и думал. Продолжайте же, — вежливо произнёс Холмс.

— Ну, — сказал наш клиент с лёгкой улыбкой, — так случилось, что несколько недель назад в доме у нашего общего друга, проживающего в Кенсингтоне, я познакомился с молодым человеком по имени Гарсия. Родом он был, как я понимаю, испанец и был как-то связан с посольством. Он в совершенстве владел английским языком, обладал приятными манерами и был очень хорош собой - я в жизни своей не видел более красивого мужчины.

— Вы обрели общество очаровательного друга, — задумчиво заметил Холмс, быстро взглянув в мою сторону. — Я и сам… но продолжайте, мистер Эклс.

Казалось, мистеру Эклсу чрезвычайно нравилась эта часть истории, но мы явно ещё не добрались ни до каких событий, которые представили бы его в привлекательном свете перед лицом Холмса. А сам Холмс периодически посматривал в мою сторону, словно говоря: «я совершенно бессилен, это всё исключительно его дело, а не мое».

— Видите ли, мистер Холмс, между нами в каком-то смысле завязалась дружба, между этим молодым человеком и мной.

— Неизбежное сближение интеллигентного, любящего жизнь молодого человека и человека искушённого — без сомнения, я много раз с таким встречался.

Я начинал испытывать трудности от того, что мне всё тяжелее было сдерживать рвущийся наружу смех.

— Совершенно верно! — воскликнул Эклс. — Он как будто с самого начала проникся ко мне симпатией и на второй же день нашего знакомства навестил меня в Ли. Раз навестил, другой…

— Как это обычно и случается, — тихо заметил я.

Моё замечание было встречено лёгким удивлением во взгляде Эклса и кашлем Холмса, который, казалось, чем-то подавился.

— Да, думаю, это так… — вот и всё, что смог ответить наш гость.

— Прошу прощения, — сказал Холмс. — Это доктор Уотсон, как вы без сомнения уже догадались. Мой друг и партнёр. Теперь расскажите же, что привело вас ко мне.

И только на лице Эклса отразилось уныние, вызванное тем, как представил меня Холмс, как вновь раздался стук в дверь.

Когда мой друг разрешил гостям войти, появился наш старый знакомец — инспектор Грегсон из Скотланд Ярда, за которым следовал мужчина крупного телосложения, чей вес казался бы просто ужасающим, если бы не его необычайно яркие и лукавые глаза. Это глаза выделялись на пухлом, румяном лице, и их взгляд мгновенно охватил всю комнату перед тем, как остановиться сначала на Эклсе, затем на мне и, в конце концов, на Холмсе. Грегсон быстро представил нас друг другу, очень желая перейти к цели своего визита.

— Мистер Бейнс и я хотели бы, мистер Эклс, получить от вас показания о событиях, которые привели этой ночью к смерти Господина Алоисио Гарсии, проживавшего в Сиреневой Сторожке под Эшером.

— Он умер? — с трудом воскликнул Эклс, вся краска сбежала с его изумлённого лица. — Вы говорите, он умер?

— Да, сэр, он умер.

— Но от чего? Несчастный случай?

— Убийство, — тихо сказал Бейнс. — Самое несомненное убийство. Пожалуйста, успокойтесь, мистер Эклс. Всё будет в порядке. Мы не хотим сказать, что подозрение падает на вас, — продолжил он, — тем не менее, в кармане убитого найдено ваше письмо, и мы таким образом узнали, что вчера вы собирались приехать к нему в гости и у него заночевать.

— Я… я вовсе не собирался… Да, я собирался заночевать в его доме, но письмо не имеет никакого отношения к…

Бейнс задумчиво посмотрел на Эклса.

— Насколько хорошо вы были знакомы с Гарсией, мистер Эклс?

— Мы почти не были знакомы, — ответил он.

— И всё же вы поехали загород с явным намерением провести ночь в Сиреневой Сторожке.

При виде ужаса, охватившего нашего клиента из-за того, что он каким-то образом оказался втянут в расследование убийства и того, что все его ответы только усугубляли ситуацию, Холмс поднял руку.

— Будьте добры, погодите немного, — попросил он. — Всё, что вам нужно — взять показания, не так ли? Мистер Эклс просто продолжит свой рассказ, а мы четверо сможем задать ему любые вопросы, какие понадобятся, чтобы прояснить обстоятельства этого дела. А теперь, мистер Эклс, мы вас слушаем.

Это была таинственная история, можете мне поверить: приглашение, кошмарный обед, ночное пробуждение и исчезновение всех обитателей дома. Очень похоже на эпизод из сказки. Когда Эклс закончил рассказ, и инспектор задал ему два-три вопроса, я по-прежнему не понимал, как можно распутать это дело.

— Что мы можем узнать из записки, которую скомкали и бросили в огонь? — спросил Грегсон.

Сельский детектив достал из кармана смятый клочок бумаги.

Холмс улыбнулся, он всегда был готов найти общий язык с инспектором, который продемонстрировал чуточку способности к наблюдению.

— Вы, должно быть, самым тщательным образом обыскали весь дом.

Пронзительный взгляд Бейнса, чьи глаза слегка скрывали его обрюзгшие щёки, устремился на моего друга.

— Он промахнулся, мистер Холмс, закинул записку слишком далеко, и она попала на каминную решётку. «Цвета — наши исконные: зеленый и белый. Зеленый — открыто, белый — закрыто. Парадная лестница, второй этаж, первый коридор, седьмая направо, зеленое сукно. Да хранит вас Бог. Д.»

— Но что это может значить? — спросил Эклс, тревога и волнение которого уже явно достигли своей крайней степени.

— Мой дорогой друг, это как раз каждый из нас и намерен выяснить, — решительно произнёс Холмс. — Не падайте духом, я полностью к вашим услугам. Надеюсь, вы не будете возражать против моего сотрудничества с вами, мистер Бейнс?

Круглое лицо инспектора просветлело, когда он медленно протянул моему другу руку.

— Какие у меня могут быть возражения? – спросил он. – Почту за честь, сэр. Я буду наблюдать за вашей работой с огромным интересом.

— Как и я, инспектор, — ответил Холмс. — Как и я. До сих пор вы, я вижу, действовали быстро и толково.

Наши посетители покинули нас, и в окно я видел, как они прошли по улице.

Выражение лица Холмса было очень серьезным, но, тем не менее, глаза его сияли.

— Ну, Уотсон, что вы скажете о нашем новом клиенте?

— Насчёт шутки с мистером Скотт-Эклсом не скажу вам ровным счётом ничего, — ответил я. — Но могу сделать несколько выводов о самом этот человеке.

— В самом деле? И что же это за выводы?

— Ну, во-первых, он колебался и никак не мог решить: пригласить вас отобедать в его клубе или к себе домой — отужинать и раскурить по сигаре.

— Зачем ему делать нечто подобное? — спросил мой друг.

— Затем, что он мужеложец, если мне доводилось таковых видеть хоть раз в жизни, — улыбаясь ему в ответ, сказал я.

Он откинул голову и засмеялся. Я видел, как сокращаются и расслабляются мышцы его бледной шеи.

— Вы хотите сказать, что было что-то необычное в этой странной и внезапной дружбе, вспыхнувшей между молодым испанцем и Скотт-Эклсом?

— Возможно, не со стороны испанца, но точно со стороны Скотта-Эклса.

— Нет, нет, — произнес он задумчиво. — С обеих сторон.

— Вы думаете, у молодого испанца тоже были определённые склонности?

— Я этого не говорил. Хотя что мог предложить ему Эклс? В нём не так уж много обаяния, и это не то обаяние, которое привлекло бы сообразительного испанца.

— Вам доводилось иметь дело со многими испанцами? — изумлённо спросил я у него. — Или к этому выводу вы пришли во время своих обширных исследований, касающихся всего, что связано с человеческой натурой? Знавал я одного парня, который решительно не мог устоять перед мужчинами с очень жеманными и женскими манерами, но то, что я не в силах этого понять, ещё не означает, что я не допускаю, что, в принципе, и так может быть.

Я сел на подоконник. Холмс вновь зажёг трубку и подошёл ко мне.

— Я знаком с несколькими испанцами. И, я уверен, причина «неестественной» заинтересованности Гарсии в Эклсе заключалась в том, что это именно тот человек, в котором испанец видел воплощённую британскую добропорядочность.

Произнеся это, он сел на другой край подоконника и вытянул ноги, отчего стал напоминать турецкого султана, полулежащего в своём роскошном шатре.

— Нам с вами, конечно, виднее, но иностранцу все тонкие намёки будут совершенно непонятны.

— Они не были особенно тонкими, — вздохнул я.

— Вот здесь вы ошибаетесь, — он улыбнулся мне. Края его халата вновь распахнулись. Рубашка его была расстёгнута, отчего он выглядел крайне соблазнительно.

— Вы обратили внимание только потому, что он заинтересовался мной.

— Я мог сделать такие заключения, исходя из того, как человек одевается, держится и какие у него манеры.

— Возможно, я ошибаюсь, — миролюбиво ответил Холмс. Он зевнул, прикрывая рот рукой.

— Вы устали, — мягко произнёс я, в глубине души вновь приходя в ярость от того, что всю прошлую неделю не замечал дурные симптомы его недуга. Под глазами Холмса залегли болезненные тёмные круги, а его прекрасная кожа казалась тонкой, словно пергамент.

Он пожал плечами.

— Вы можете сегодня отправиться в Эшер?

— Разумеется.

— У вас нет пациентов?

— Только тот, что сидит напротив меня, — произнёс я, таким образом возвращаясь к разговору, прерванному появлением нового клиента. После этого замечания Холмс приподнял брови, соскочил с подоконника и направился к своему столу.

— Вы не могли бы захватить шарф, который я оставил в вашей комнате на прошлой неделе? Мне нужно отправить несколько телеграмм.

— Конечно. Но Холмс…

— Уотсон, со мной всё в порядке, — сказал он. — Соберите свои вещи. — И он вернулся к своим телеграммам.

— Что вы будете делать, если сегодня ночью это повторится? — спросил я у его спины.

— Проснусь, я полагаю.

— Холмс, — настойчиво произнёс я.

— Вы и вправду не надеетесь, что я буду просто спать?

Я положил руку ему на плечо.

— Вы не одиноки. Не ведите себя так, как будто это неправда, — произнёс я. Иногда у меня появлялись причины ему об этом напоминать.

— Конечно же, я не одинок, — фыркнул он. — Я не единожды наблюдал присутствие одного крайне настойчивого доктора в своей спальне. От него никак не отделаешься, какими бы нелепыми ни были его навязчивые идеи. На самом деле, если бы он не обладал одним крайне ценным качеством, я вел бы себя намного резче по отношению к нему. А теперь, будьте добры, соберите свои вещи.

Я решил просто выполнить его просьбу и направился к лестнице. В конце концов, есть такие сражения, за победу в которых стоит бороться, другие же лучше отложить до лучших времен, пока не забрезжит надежда получить большие тактические преимущества.

— И не мечтайте, что я сдамся, — обратился я к нему, — так как в одном вы правы. Я могу быть крайне настойчивым в проявлении своих чувств. И не будет преувеличением сказать, что у меня есть абсурдные навязчивые идеи.

Когда я оглянулся, чтобы посмотреть, хмурится ли он всё так же сердито, он был занят заполнением телеграмм и делал вид, что крайне раздражён.

— Бедный малый не в себе, — произнёс Холмс, взглянув на меня, и его глаза мгновенно устремились назад к документам. Я ушёл, как ни в чём не бывало, сопровождаемый несвязными замечаниями о «несносности» и «месте как раз для таких людей», затихающими за моей спиной.

Погода по нашему прибытию в Суррей не подняла мне настроения: ветер безутешно вздыхал, бросая в лицо серебряные капли дождя; мы заселились в гостиницу «Бык». Без сомнения, вы простите меня за то, что я не буду повторять все детали дикого случая, произошедшего в Сиреневой Сторожке, ведь они и так уже стали доступны широкой публике.

Следы того, как великан продирался через кусты, произвели на меня сильное впечатление, а обугленные кости, найденные в камине, заставили почувствовать, как по спине пробежал лёгкий морозец.

— Очень интересно. Чрезвычайно интересно! - объявил Холмс, осматривая кухню, по которой словно прошёлся ураган.

— Да, это уникальный случай, — согласился Бейнс, закладывая большие пальцы в карманы брюк. — И я очень рад этому — нас тут, в провинции, губит застой. Я воспринимаю этот случай, как редкую возможность. Прямо-таки радужную возможность. Я человек, который не упускает свой шанс, когда получает его, и я уверен, вы согласитесь, что это единственный способ вести дела.

Эту краткую речь он произносил спокойно и весело, пока мой друг напоследок окидывал кухню взглядом.

— Ваши силы, позвольте заметить, превышают возможности, которыми вы располагаете, — подтвердил Холмс. — Значит, у вас есть своя теория?

— Да, и я проверю её сам, мистер Холмс. Почту это за честь, хотелось бы мне, чтобы потом я мог говорить, что решил задачу без вашей помощи.

Бейнс подмигнул моему другу и вежливо указал на выход.

Холмс в ответ добродушно рассмеялся, но я обнаружил, что сам чувствую легкое раздражение.

Покинув дом, погрузившийся в мертвую тишину, через ворота мы вышли в холодную морось и свернули к дорожке, ведущей назад в город. Я запахнул полы плаща и застегнул его, мечтая о стаканчике спиртного и тихом вечере перед камином. Эту воображаемую картину я дополнил книгой в одной моей руке и ладонью Шерлока Холмса, покоящейся в другой. Вот об этом я сейчас мечтал больше, чем о чём бы то ни было.

— Между прочим, мистер Холмс, — внезапно произнес Бейнс, — мне интересно, чего ради Скотт-Эклс приехал сюда тем вечером. Я уверен, что бедный малый никакого отношения не имеет к этому делу, однако, мне любопытны его мотивы. Что-то во всём этом есть крайне подозрительное.

— Я понимаю, что вы имеете в виду, — ответил Холмс, разглядывая влажный гравий под ногами. — Но, как вы сами сказали, очевидно, что он совершенно безобиден. Осмелюсь предположить, что Гарсия, будучи более сообразительным малым, заманил Эклса в Сиреневую Сторожку. Эклс ведь верный сын церкви, консерватор — насколько часто такие джентльмены оказываются вовлечены в истории, подобные той, что мы сейчас расследуем?

— Хорошо сказано, мистер Холмс, — кивнул Бейнс. — Крайне хорошо сказано. Мы не так много знаем о Гарсии. А что вы скажете об Эклсе, доктор Уотсон?

Я посмотрел на него, пораженный тем, что он заинтересовался моим мнением. Я ведь крайне редко участвовал в разговорах Шерлока Холмса с офицерами полиции.

— Эклс? У него очень консервативные взгляды.

— Мне кажется, у вас хорошо развита интуиция, доктор Уотсон, — произнёс Бейнс. — Иными словами, Гарсия хотел не просто поговорить с ним.

— Нет, — промямлил я, — сеть, сплетенная Гарсией, была намного шире и опаснее, чем Эклс мог бы предположить.

— Вот именно, — Бейнс улыбнулся. — Эклс столкнулся с тем, чего не ожидал, когда прибыл в Сиреневую Сторожку.

— Инспектор Бейнс, вы уже в опасной близости от того, чтобы начать обсуждать детали дела с нами, — заметил Холмс с ноткой лёгкого веселья.

— О, вовсе нет! — Бейнс рассмеялся. — Нет, сэр, этого можете не опасаться. Ни в коей мере. Я благодарен вам обоим за вашу помощь, джентльмены. Надеюсь, гостиничный номер придётся вам по душе. А теперь… Не забывайте, у каждого из нас свой собственный путь. Поучаствовать в охоте вместе с вами — это удовольствие, которое я отложу до следующего раза. До встречи, и, не колеблясь, обращайтесь ко мне, если возникнет необходимость, — так он распрощался с нами и устремился к примыкающей дорожке.

— Очень своеобразный человек, — заметил я, обматывая толстый шерстяной шарф вокруг шеи.

— Я знаю не так много людей, у которых есть талант к расследованию преступлений, — сдержанно ответил мой компаньон. — Вы замёрзли?

— Не сомневался, что вы заметите, — сказал я раздражённо.

— Когда мы придём в гостиницу, мне придётся кое над чем поразмыслить.

— Вы известны своими блестящими возможностями в областях, где нужно пораскинуть мозгами.

— Вы насмехаетесь надо мной?

— Простите мне мой тон, — пробормотал я, практически стуча зубами от холода.


Открыв глаза этой ночью, я оказался под усыпанным бесчисленными звездами небом Индии. Я смотрел на них, стоя на засыпанной песком улице, и чувствовал трепет, но не от того, сколь многочисленны были созвездия, а понимая, как скрывали их туманы Лондона: я насчитал несколько известных мне, но их я не видел уже многие годы. Затем я ощутил на лице дуновение ветра, в котором чувствовался слабый аромат кардамона и ягнёнка, жарящегося на вертеле под открытым небом; я вдруг понял, что не знал этого места, но должен был отправиться к своим товарищам.

Звук тяжёлых армейских сапог, гремящих по мостовой, заставил меня вздрогнуть, и я развернулся в удивлении. Передо мной были солдаты Гази, с которыми мне доводилось встречаться очень давно и при совершенно других обстоятельствах. Они тащили с собой пленника. Тот факт, что они оказались в Индии, а не в родных землях, только усилил ощущение того, что что-то не так. Я выпрямился и приказал им остановиться.

Они выполнили мой приказ и встали, смотря на меня глазами, обесцвеченными солнцем пустыни. Один из них ударил под рёбра узника, которого они явно тащили издалека. Его ноги и голени превратились в кровавое месиво, дышал он отрывисто и с большим трудом. Мне не доводилось раньше видеть его в арабских одеждах, и его лицо никогда не было столь тёмным от солнца, но в то же мгновение я узнал Холмса.

— Мы нашли его, сэр, — часто и тяжело дыша, сказал повстанец, стоявший ко мне ближе всех. — Как вы приказали. Мы сделали всё возможное, но он ничего не говорит. Каковы ваши дальнейшие приказания?

— Оттащите его в ближайшую канаву и похороните, — услышал я собственный голос. — Пусть сам немного прокапает. А вы не беспокойтесь. Не знает, значит, не знает. Нет смысла терять время.

— Уотсон?

Тяжело дыша, я схватил руку Холмса, и он обнял меня за плечи и помог мне приподняться.

— Со мной всё в порядке. Просто дайте мне минутку.

— Уотсон, посмотрите на меня, — приказал Холмс. — Что произошло?

— Я… — оглядываясь вокруг себя, я медленно и глубоко вздохнул.

Мне уже доводилось видеть кошмары о службе, хотя в последнее время они почти мне не снились. И я видел кошмары о том, как нечто ужасное случалось с Холмсом. Они были редки, но тоже хорошо мне знакомы. Моё сердце бешено колотилось, и лоб блестел от пота, но я не испытывал того леденящего душу ужаса, следы которого Холмс так боялся увидеть на моём лице.

Я ощущал лишь чувство вины за то, что во сне совершил нечто ужасное; в реальной жизни я с радостью расстался бы с рукой, лишь бы предотвратить нечто подобное.

— Просто плохой сон, — сказал я. — Спасибо, что разбудили.

К моему искреннему удивлению, хватка на моём плече только усилилась.

— Вы говорите мне правду?

— Естественно, — произнёс я. Я всё ещё был сбит с толку и не опомнился ото сна.

— Уотсон, если вы мне лжёте, я ведь всё равно об этом узнаю, — произнёс он, почему-то начиная сердиться.

— Я думал, что как раз мои действия вам всегда абсолютно ясны, — бросил я в ответ. — Пустите меня. Почему вы…

— Нет, простите, — сказал он мягко. — Я не хотел задеть вас.

Он отпустил мои плечи и устроился на кровати рядом со мной, так что у меня не осталось выбора, кроме как положить голову ему на грудь. Я чувствовал крайнее раздражение целых пять секунд, а затем с благодарностью обвил его руками. Я не мог вспомнить, когда в прошлый раз видел такие яркие сны о войне, но молился о том, чтобы этот раз был последним.

— Вы были на войне, не так ли?

— Как вы узнали? Я разве что-то сказал?

— Это не важно. Так и было.

Мы молчали, наверное, минут пять, пока я восстанавливал дыхание. Холмс устало закрыл глаза и запустил свои длинные пальцы в мои волосы.

— Гази взяли в кого-то в плен. Вас?

— Холмс, если бы я не знал вас достаточно хорошо, я бы сам привязал вас к столбу и сжёг за колдовство, — вздохнул я.

— Вам и раньше это снилось? — спросил он очень тихо спустя некоторое время, когда я уже думал, что он уснул. — Вы были в Афганистане, когда…

— Нет, — ответил я после некоторых раздумий. — Мне снилось нечто другое. Но я не могу вспомнить никаких конкретных событий или лиц. Это всё словно туман ужаса… бессодержательный. Просто ощущения.

— Хм…

— А как насчёт вас? — спросил я. — Вы можете вспомнить, что вам снилось? Что вы видели?

— Да, — сказал он. Голос его звучал устало, очень грустно и едва слышно. — Я определённо могу всё припомнить.

— Погодите-ка, — сказал я, медленно осознавая горькую правду. — Почему вы сидели в кресле в другом конце комнаты?

— Этому нет никаких конкретных причин.

— Холмс, — я вздохнул, садясь в кровати. — Не играйте со мной.

— Я размышлял над делом.

— Вы нашли ответы на большую часть вопросов, когда мы были в Сиреневой Сторожке, — прорычал я, приходя в безотчётную ярость. Встав с кровати, я навис над ним. — Вы уже идёте по следу. Это ведь снова случилось, вы скрыли это от меня и решили, что уж лучше провести три или четыре часа в кресле, чем меня побеспокоить?

— Я… — он провёл рукой по своему бледному лицу и внезапно сел, грациозно скрестив ноги. — Я начинаю привыкать к ним. Вернитесь в кровать, прошу вас.

— Я собираюсь связаться с доктором Стрендэйлом, — решительно заявил я. Я уже практически начал искать одежду, чтобы отправиться в телеграфный офис, но вовремя напомнил себе, что мы далеко от Лондона, и здесь это займёт очень много времени. — Он сможет помочь. Он знаком с действием лекарственных препаратов лучше, чем кто-либо.

— О, это превосходное решение, — ответил Холмс, с нескрываемым презрением откидывая свою темноволосую голову, и принялся шарить по прикроватному столику в поисках сигарет. — И такое простое. Почему я сам до этого не додумался, если считаюсь таким умным? Просто напишите письмо, Уотсон, адресованное «доктору Леону Стрендэйлу, в самые дебри Африки». Его корабль отплыл много дней назад, но заверьте курьера, что он не должен падать духом из-за того, что человека, которого он разыскивает, никогда не удастся найти, поскольку тот находится в джунглях.

Я сердито смотрел на него, сжав руки в кулаки.

— Потрудитесь объяснить мне, Холмс, почему я заслуживаю осмеяния за попытку облегчить ваши страдания?

— Потому что ваша зацикленность на всём этом просто смешна. Это очевидная трата времени.

— Я вправе тратить своё собственное время, как мне вздумается, не сомневаюсь, вы с этим согласитесь. Разве вы бы не сходили с ума от переживаний, если бы со мной происходило нечто подобное?

— Конечно, сходил бы, — согласился он. — На самом деле, мне кажется, я бы так обезумел, что и сам стал бы невозможным занудой.

— Тогда почему вы думаете, что я буду сидеть, сложа руки, когда дело касается вас?

— Потому, что сами вы не заслуживаете таких страданий, — ответил он. — А что касается меня, потеря разума — это в каком-то смысле справедливое наказание.

— О какой справедливости может быть речь? — закричал я. — Ваш разум — это произведение искусства, один из ярчайших умов из всех, что когда-либо существовали, и вам это известно. Что это за извращённое понятие о справедливости?

— Это та справедливость, что наказывает за ошибки, находящиеся за гранью здравого смысла.

— Но ведь не было от этого никакого вреда! Почему же вы…

Я замолк, поражённый внезапным пониманием, почему он был столь невыносим. Ответ ведь был прямо у меня перед носом. Мастер во всём, он всё ещё был в ужасе, что чуть не погубил меня. Мало того, ещё и я сам вытащил нас из лап опасности. А вот если бы мы всё-таки погибли или сошли с ума, кончина наша была бы просто кошмарной. Почему я не осознал этого раньше, было выше моего понимания; Холмс может вести себя как подонок, но, когда я веду себя как идиот, то подхожу к этому очень ответственно.

Мой компаньон, видя, что сказать мне нечего и полагая, что я опять собираюсь начать свои докучливые расспросы, стукнул ладонью по постели и затушил окурок сигареты о деревянный столик.

— Я не могу обсуждать всё это с вами, — прорычал он; его лицо находилось в дюйме от моего. — И я не буду. В этом вопросе кто угодно был бы предпочтительнее.

— Да, теперь я это понимаю, — ответил я и задохнулся, когда его рот спустился вниз по моей шее, и он поцеловал меня с такой силой, что я оказался прижат к стене. Его губы были прохладными и мягкими, а язык — яростным и обжигающим.

— Посмотрите на меня, — потребовал я, как только снова смог дышать. — Холмс, я должен кое-что предельно прояснить для вас.

— Не сомневаюсь, что это может подождать.

Он разрывал рубашку на моей груди, а его губы в это время покрывали моё тело страстными поцелуями. Я не сомневался, что на следующее утро на лопатке у меня останется яркая красная метка. Он целовал мою грудь, шею и плечи, словно желая поглотить меня. Уже несколько меток, отметил я, пока мои руки слепо шарили по его телу, а колени подгибались так, что я радовался тому, что мне было на что опереться. Я заставил себя открыть глаза.

— Что я сказал вам сразу после того, как это случилось?

Он ничего не ответил, прижимаясь ко мне в районе поясницы. А затем его рука скользнула ниже.

Задыхаясь, я повторил вопрос:

— Что я сказал?

— Вы проблеяли какую-то несусветную чепуху о том, что помогать мне — это истинное удовольствие для вас. Это меня очень напугало. Я подозревал, что вы просто не в себе, — в конце концов выдохнул он.

— Ну, по крайней мере, вы меня слушали, — я издал приглушённый стон, когда его губы оказались на мочке моего уха. — Клянусь вам, я ни в чём вас не виню.

— Каждый раз, когда это происходит со мной, каждый раз, когда я вновь вижу тот тошнотворный мир в своих кошмарах — это служит мне напоминанием о том, чем я рисковал ради расследования, — произнес он в ярости. — И это очень мучительно. Ради всего святого, оставьте эти разговоры и возвращайтесь в постель.

— Холмс, я виноват не меньше вашего, — настаивал я. — Если бы у меня было больше здравого смысла, чем у вас, я бы не дал нам обоим совершить столь безумный шаг.

Упершись руками в стену, он прижал меня к ней, словно бабочку, приколотую к картонке, его глаза стальными булавками впивались в меня. Бывало, что, оставаясь очень нежным, он предельно ясно давал мне понять, насколько он сильнее меня, и какая-то животная часть моего либидо в этот момент преклонялась перед ним. Я оставался спокоен. И, когда он заговорил, его голос прозвучал яростным шипением.

— Случись с вами нечто подобное… Если бы кто-то с вами такое сотворил, если бы кто-то отнял вас у меня, и вам бы пришлось пройти через пытки, которые пережила мисс Бренда Трегеннис, если бы кто-то погубил вас, буквально доведя до безумия — ни секунды не сомневаюсь, я бы действовал точно также, как и наш Охотник на Тигров. Вот о чём я размышлял, Уотсон. Вот к каким выводам я пришёл. А теперь задайтесь вопросом, что бы случилось, если бы ваша ужасная смерть была моей…

— Прекратите! — воскликнул я.

— Это бы убило меня! — выкрикнул он. — Буквально – убило! Чтоб вас, сколько ещё мы должны обсуждать это?

— Я люблю вас, — прошептал я. — Я люблю вас. И мы остались живы. Живы, Холмс. Вы должны забыть обо всём остальном. Мы остались живы. Вам действительно так неприятно то, что на этот раз уже у меня появилась возможность спасти вас? — спросил я, пытаясь успокоить его. — Пообещайте мне, что забудете об этом. Это всё больше не будет иметь значения, — я поцеловал его в темноволосую макушку, с моих губ сорвался вздох удовольствия, когда он наклонил мою голову и впился в меня ртом.

И вдруг он остановился, легко схватив меня за горло своими изящными и сильными пальцами. Его большой палец оказался на выемке моей шеи, где он мог почувствовать каждый удар моего пульса. Он мог раздавить мою гортань лёгким движением запястья, но он слишком хорошо знал границы своей собственной силы, и его движения сказали мне лишь о том, что я должен следовать за ним.

— Пойдёмте в постель.

— Я ещё не закончил разговор с вами.

— Я прошу вас — прекратите.

— Вы не можете использовать постель, как средство заставить меня замолчать, — отчаянно запротестовал я.

— Нет, нет, нет, — он покачал головой. Я чувствовал, как бьется пульс на запястье его руки, всё ещё сжимавшей моё горло. — Ничего такого я не делал.

— Да вы только это и делаете!

— Я ещё раз повторяю, что это не так.

— Я не дурак, хоть вы так и думаете, — огрызнулся я с обидой, задетый тем, что он пытался отрицать очевидное.

Его рука с яростью ударила стену за моей спиной, но я и не пошевелился; его голос звучал очень спокойно.

— Вы, может, и не дурак, но вы всё равно не правы.

— Но я и не ваш подхалим, которого вы можете заставить замолчать, когда только пожелаете, — прошептал я.

— Джон Уотсон, пожалуйста, — пробормотал он, закрывая свои серые глаза. — Позвольте мне просто любить вас. Позвольте мне почувствовать, что вы все ещё со мной.

У меня больше не было сил возражать. У меня просто не хватило бы дыхания, чтобы что-то сказать. В тот момент я был даже не в силах сообщить ему, что знаю, как он любит меня или что мне известно, как важно для него уберечь меня от беды. Я не мог произнести этого, потому что просто не было таких слов, которые могли бы это передать. Дрожа, я поцеловал его и затем поступил так, как всегда поступаю.

Я сделал именно то, о чём он просил меня.

Той ночью, когда я открывал глаза, думая, что погибаю, когда он стонал, прижимаясь к моей покрытой потом груди, когда я вонзал ногти в его худую спину, словно мы вместе с ним падали в бесконечность… Я всё-таки понял его.

— Пожалуйста, — задыхался он. — Я больше никогда. Никогда…

А позже он молился неизвестным мне богам. Часто произносил моё имя и был не в силах сделать вдох. Молил об освобождении, и, мне кажется, я бы спустился в преисподнюю, лишь бы добыть ему то, чего он так страстно желал. Но я не мог этого сделать и долго в ночи шептал ему клятвы любви.

А он говорил не со мной.


Последующие утра превратились в какой-то похожий на танец ритуал: когда один из нас отступал, другой перехватывал инициативу, словно мы были партнёрами в вальсе. Я спрашивал у Холмса, как ему спалось, и получал язвительный или уклончивый ответ. А когда мне, наконец, удавалось удержать язык за зубами, и его голова покоилась на моём плече, я и без расспросов знал, что он видел сон более яркий, чем реальность.

Круги под его прекрасными глазами стали ещё темнее, и мне было больно от осознания, что единственное, чем я мог ему помочь — это уехать и попытаться понять, не будет ли ему лучше в моё отсутствие. Но он бы воспринял это как бегство.

Однажды утром меня разбудило странное чувство — раскрыв глаза, я обнаружил, что он смотрит в пространство перед собой, словно мира вокруг него не существовало. Я до ужаса боялся вырывать его из этого состояния и ничего не мог поделать, лишь наблюдал за ним, пока его красивые черты не исказил лёгкий спазм, означающий конец его ночной пытки. Он содрогнулся в изнеможении и взял меня за руку.

— Вы уже здесь, со мной, — прошептал я ему. — Вы принадлежите мне. Со мной и оставайтесь.

— Я очень стараюсь, — произнёс он прежде, чем провалился в полу-сон.


Прошла неделя или чуть больше, и расследование было завершено.

За это время был арестован не тот человек, и мы нашли гувернантку, которую держали в заключении; интригующие разоблачения, касающиеся Тигра из Сан-Педро, и наши собственные личные переживания абсолютно вымотали меня к тому времени, когда наше пребывание в Эшере подошло к концу. Все действия Бейнса казались мне очень загадочными, но он проделал не меньшую работу, чем Холмс, к моменту, когда мисс Вернет, гувернантка, сбежала от своих тюремщиков.

— Вы владеете всеми сведениями, которые мне нужны, — объявил Бейнс, встретившись с нами. Его маленькие глазки сияли. Когда мы изложили ему все известные нам факты, он пожал руку Холмса, повернулся и пожал мою не менее любезно, отдал распоряжения касательно мисс Вернет и покинул нашу гостиничную комнату.

— Есть в инспекторе Бейнсе что-то, чего я не могу до конца понять, — сказал мой друг на следующий день, кидая мне через всю комнату расческу, когда мы упаковывали вещи.

— Меня он не особо заботит, но, по крайней мере, он уважает вас, — заметил я, стараясь быть предельно честным.

— Вам больше не нужно думать о нём, — ответил мой друг. — Мы отправляемся домой.

Он курил трубку, стоя в рубашке и домашнем халате, и лицо его выражало не больше эмоций, чем каменное изваяние, черты которого не пощадили время и ветер.

Здесь окончание:
morsten.diary.ru/p214658329.htm

@темы: фанфик, слэш, перевод, Шерлок Холмс, Кэти Форсайт

21:50 

И еще раз с Днем рожденья!

Скажу честно мучилась сомнениями, но села переводить этот фанфик и пошло такое вдохновение, что поняла, что не смогу оторваться. Считаю, что вполне уместно поделиться им именно в день рождения Шерлока Холмса, будем считать это подарком.

Автор фанфика behindtintedglass



Маэстро


Мой друг Шерлок Холмс – не человек.
Такое замечание может показаться шокирующе жестоким. Но это, напротив, самый лучший комплимент, который я могу сказать самому великому из всех известных мне людей. Само собой разумеется, что это не просто какое-то обособленное научное наблюдение, а оживленное оттенком чувства. Но сделано оно не в шутку, я совершенно серьезен. Ну и какой же может быть вывод при отсутствии соответствующего доказательства? Я побывал на трех континентах и в силу особенностей мой профессии , будучи военным и медиком , имел дело с людьми различных культур в самых лучших и худших их проявлениях. Я был связан с людьми различными видами отношений: приятельскими отношениями, страстными романтическими чувствами, страстным соперничеством. И, однако, даже теперь, когда в круг известных мне людей входят члены преступных организаций и работники полицейского ведомства, и мне случается вступать в контакт с самыми экстраординарными личностями – от членов королевской семьи до бездомных, от простофиль до садистов – никого из них нельзя даже пытаться сравнивать с необыкновенной личностью первого в мире детектива-консультанта.
Меня бы совсем не удивило, если бы даже на продолжении столетий, он так бы и остался единственным представителем этой придуманной им самим профессии. Возможно, он единственный в мире человек, счастливо повенчанный с наукой и искусством. Многие великие мужчины и женщины могут сказать, что являются экспертами в той или другой из этих сфер, но едва ли в обеих, ибо требования, предъявляемые логикой науки прямо противоположны артистическим причудам творчества.
Это касается других, но не Холмса. Он кажется исключением из общего правила, без усилий демонстрируя гармоничную связь интеллекта и артистизма. Он с одинаковым мастерством играет на скрипке и делает логические выводы, одинаково сосредоточенный как на своих музыкальных композициях , так и на химических экспериментах, в равной мере с головой погружаясь в свои скрипичные концерты и в свои криминальные расследования.
Хитросплетения его ума все так же бесконечно очаровывают меня. Я и не надеюсь когда-нибудь постичь его сложное многообразие, но я вижу его отблеск во взгляде Холмса, ибо его глаза, как стекло – холодные, ясные , и пронизывающие. Метафора о глазах, как зеркале души, никогда бы не была столь уместной, как в отношении моего друга, ибо они демонстрируют мельчайший отблеск гениальной умственной работы. Никогда я не наблюдал в его глазах такой живости, как в те минуты , когда он распутывает какую-нибудь тайну; и когда он каким-то чутьем предугадывает ответы на вопросы, на которые казалось бы совершенно невозможно ответить, глаза его поистине сияют.
И, однако, в виду того, что я могу видеть это маленькое окошко в его ум , внутренняя полупрозрачность его глаз изнутри с трудом компенсируется их внешней просвечивающей насквозь силой, столь поразительной, что ею решительно не может обладать человек. Одним взглядом он узнает о вас столько, словно из долгого разговора с вами, и потом фактически знакомит вас с самими собой.
Это не всегда вызывает благосклонность окружающих, ибо, таким образом, он невольно вытаскивает на свет самые тщательно хранимые тайны. Он не просто видит вас, он видит сквозь вас, и у него не возникает сомнений в том, что он должен объявить это вслух.
Однако, я верю, что его откровенная и безжалостная честность не бестактна и не имеет своей целью манипулировать людьми, и правда, которую он открывает не является предметом шантажа или намерением обидеть. Я думаю, что он просто не в силах удержать это в себе. Когда в его глазах загорается этот знакомый мне маниакальный свет, то это явный знак, что его мозг работает со скоростью, в сотни раз превышающей его собственную и он не может его удержать . Зачастую, он лишь начинает понимать смысл своих выводов, когда слова уже сорвались с его губ, и они говорят о скрываемой до сих пор слабости того, кто перед ним.
И не то, что бы он был совершенно безразличен и равнодушен по отношению к людям. И публику, знающую, что в своих манускриптах я описываю его, как бесчувственную машину, удивит, что таково наше соглашение . Он просил меня об этом. И со И я готов подчинить его скромной просьбе все скудные возможности своего пера .
И как могу я поступить иначе, когда вижу, как печален он каждый раз, когда я с грустью (и часто украдкой) являюсь единственной аудиторией на его скрипичных концертах? Как могу я выставить на обозрение публики эту уязвимость? Если его глаза – маленькое окно в его исключительный ум, то его руки – отражение глубины его души. Ибо он не играет на скрипке – он становится с ней одним целым.
Музыка, что плывет из его искусных, легких пальцев, всего лишь намек на тот водоворот эмоций, что он сдерживает, не давая им прорваться наружу, однако, даже тогда я ошеломлен их силой. Мои конечности дрожат в такт его вибрирующим нотам, его смычок затрагивает струны моего сердца, мое тело начинает качаться в одном ритме с ним в тактах крещендо и аллегро, и вся моя душа тянется к нему, когда он затихает в тональности анданте.
Потеряв способность дышать, когда он играет глиссандо, словно это какая-то рана в его груди, и он прилагает все силы души, чтобы сдержать рыдания, пока , наконец, не издает последнюю ноту, как прерванный стон отчаяния, я могу лишь беспомощно смотреть, как рассыпаясь на части , он разбивается вдребезги.
Я завидую этой скрипке.
Не по самой очевидной из причин – в том, как чувственно скользит по ее струнам смычок, как его щека ласкает ее полированную поверхность, как его искусные пальцы нажимают, тянут и скользят – хотя я солгал бы, если бы сказал, что это не производит на меня никакого эффекта. Производит и очень сильный. Настолько сильный, что, когда Холмс исполняет свои не предназначенные для широкой публики концерты, я благодарен за уединение нашей квартиры на Бейкер-стрит. Если бы Холмс играл так прилюдно, я не сомневаюсь, что какой-нибудь полицейский, взглянув на меня, немедленно угадал бы соответствующие намерения за моим горящим взглядом и тут же застегнул на моих запястьях наручники за несомненную любовь и нежность, которые читались на моем лице столь же ясно, как и в моих рассказах. И все эти чувства, конечно, к нему; из-за него. И зная его острую наблюдательность, я иногда поражаюсь, как он не видит, что я почти боготворю его.
Однако, у меня нет желания оказаться разлученным со своим дорогим другом. Я не могу допустить, чтобы кто-то оторвал меня от него, даже если это будет кто-то вроде Лестрейда. Особенно , в этом случае. Не думаю, что смогу вынести предательский и обвиняющий взгляд на лице инспектора, если самый мудрый из всех известных мне людей, будет погублен лишь из-за того, что я не смог совладать со своим проклятым сердцем.
Особенно теперь… теперь, когда он снова погружен в свою музыку.
Вот… вот почему я завидую этой скрипке.
Мой друг гордо и величаво предстает перед лицом публики. Он вызывает восхищение, но он недоступен – божество, на которое можно взирать и призывать. И если он сочтет вас стоящим его внимания, то на вас, видимо, снизошло благословение небес. Его ум не от мира сего, и я считаю , что мне не вероятно повезло, что я удостоился чести ежедневно находиться в его обществе, не говоря уже о его дружбе.
Но здесь… Когда он играет на своей любимой скрипке с обожанием любовника, он полностью обнажен.
Исчезло божество холодной логики. Сошел внешний лоск, чтобы открыть нечто гораздо более прекрасное. Гораздо более божественное.
Здесь, в стенах нашего общего дома… Шерлок Холмс позволяет себе быть человеком.
Я не верю, что мой друг настолько лишен эмоций, насколько он убедил в этом публику и себя. Возможно, наука – это его страсть, но артистичность у него в крови. Обычный человек не может играть менуэты и сонаты так, чтобы они звучали, словно песни души и частички этой вселенной. Человек, столь поглощенный своей игрой, идущей от самого сердца, не может быть лишен чувств.
Такая сосредоточенная совершенная увлеченность может исходить лишь из поистине великого сердца.
И мне было интересно… Господи, как бы мне хотелось знать, когда он вот так закрывает глаза и слегка раскачивается в такт своей собственной музыки и погружается в крещендо и арпеджио, витающие вокруг него…
Мне интересно, что питает его страсть, его благоговение, на чем он сосредоточен, чем увлечен.
И когда он позволяет скрипке унести его, быть с ним единым целым, взмывать с ним ввысь к недостижимым высотам…
Вот. Вот, почему я завидую этой скрипке.

@темы: фанфик, перевод, Шерлок Холмс

14:29 

С наступающим Рождеством, мистер Холмс

Наконец, доделала "Гуся". Не думала, что это займет столько времени. Хочу сказать, что этот фанфик был напечатан в рождественском сборнике Маркума, о котором я уже говорила. После фанфика будет ссылка на песню, прозвучавшую о ходу повествования. Пока сама не ознакомилась с ее содержанием, никак не могла понять о чем речь))

P.S. Добавила ссылки на песни с текстом

Итак:



Гусь

В самые ранние годы моей дружбы с мистером Холмсом, когда его гениальные способности еще не были известны широкой публике, а я был целиком зависим от своего пенсиона по ранению, были отнюдь не редкими случаи, когда либо он, либо я оказывались на мели. С Холмсом это случалось, когда не было никаких дел, что естественно сказывалось на его доходе, что же касается меня, то, несмотря на все мои благие намерения, деньги так и норовили проскользнуть у меня сквозь пальцы, причем именно тогда, когда я особенно в них нуждался, ибо положение мое было довольно неустроенным. Однако наши периоды безденежья по счастью не совпадали друг с другом и, между нами говоря, нам удавалось ежемесячно расплачиваться с миссис Хадсон, причем если кто-то не мог выплатить полностью своей доли, то другой возмещал эту разницу, надеясь, что в следующий раз его компаньон ответит ему тем же, если это позволит наличие пенсиона по ранению или же гонорар от очередного клиента.
Поскольку я еще не окончательно поправился, чтобы вернуться к своим прежним обязанностям врача (в мирной жизни или же где-нибудь на полях сражений), то вскоре я стал сопровождать Холмса в его расследованиях, делая по ходу дела необходимые записи и тем самым давая возможность своему компаньону не отвлекаться на такие прозаические вещи. Когда же у него не было никаких дел, мне также нечем было занять себя; и поскольку в это время он либо ставил свои весьма неароматические химические опыты, либо угрюмо молчал, то мне часто приходилось то посещать бар «Критерион», то вновь отдавать должное своим вредным привычкам, которые стоили мне немало денег и которые я не раз зарекался бросить. Поэтому совершенно естественно, что праздность Холмса подразумевала собой то, что я останусь с пустыми карманами, и вот 21 декабря, на второй год нашего проживания на Бейкер-стрит, выстрел, наконец, грянул. У Холмса не было ни одного клиента с ночи Гая Фокса, я же в губительной попытке пополнить свои финансы до наступления праздников позволил случайному знакомому заманить себя в игорный дом, справедливо пользующийся дурной славой. Там я проиграл свои скромные сбережения, часы, запонки, и месячную плату за квартиру. А день расплаты ( в полном смысле этого слова) наступал в день Рождества!
Устало бредя домой под ледяным дождем, я размышлял над сложившейся ситуацией. Я знал, что Холмс сейчас был не при деньгах. Иначе он ни за что бы ни допустил, чтобы его кисет с табаком стал столь бедственно тощим. Я не мог позволить себе взывать к лучшим чувствам миссис Хадсон в связи со счетом за уголь, который надо будет оплатить со дня на день. Я выпил слишком много, и голова моя болела столь же сильно, сколь и уязвленная гордость. У меня мелькнула мимолетная мысль о возможности побега, но я был не настолько низок, да и к тому же, наверняка, Холмс и его нерегулярные части с Бейкер-стрит найдут меня везде, где бы я ни спрятался. В то же время у меня еще были кое-какие вещи, которые я мог бы заложить до Нового года, после которого получу пенсион, и, соблюдая строжайший режим экономии, смогу выкупить их.
Смирившийся с потерей, хотя и временной, моего зимнего пальто и книг, я повернул за угол и оказался на Бейкер-стрит. Возле нашей двери я увидел Холмса, облаченного в халат; он держал в руке большой зонт и усаживал в кэб миссис Хадсон, несмотря на то, что было уже далеко за полночь.
- А вот и Уотсон! – произнес он, когда я подошел. – Видите, миссис Хадсон, вы можете быть совершенно спокойны.
- Доктор! – расстроено воскликнула миссис Хадсон. – Вы же промокли до нитки. И дрожите. Почему вы не взяли кэб?
- Я… мне… хотелось пройтись, - пробормотал я, запинаясь, не зная как оправдать свое состояние. К счастью, наша добрая хозяйка не стала настаивать на более понятном объяснении.
- Мистер Холмс, немедленно отведите его наверх и подбросьте в камин свежих поленьев , - приказала она моему компаньону столь же властным тоном, как какая-нибудь герцогиня. – Вода в чайнике, наверное, еще теплая, пусть Полли… о, боже… Полли же пошла навестить свою мать.
- А вы должны навестить свою племянницу, - прервал ее Холмс, снова слегка подталкивая ее в сторону кэба. Он сделал мне выразительный знак головой, дабы я помог усадить ее внутрь, а сам тем временем заверил миссис Хадсон, что мы оба вполне способны позаботиться о себе до возвращения служанки завтра утром, и напомнил, что если она задержится, то ее первый внучатый племянник появится в Кройдоне еще до ее приезда.
Я уловил, наконец, о чем идет речь и больше этот внезапный ночной отъезд уже не вызывал у меня недоумения. У племянницы миссис Хадсон должен был родиться ребенок, его появления на свет ждали примерно к Двенадцатой ночи, и наша хозяйка собиралась покинуть к этому дню Бейкер-стрит, препоручив нас заботам своей кузины, миссис Тернер. Однако, вскоре стало ясно, что младенец появится на свет чуть раньше, и это полностью нарушило все планы миссис Хадсон. Тем не менее, несмотря на все основания для беспокойства, что должны были внушать преждевременные роды, я не мог не почувствовать облегчения. Оказавшись в Кройдоне, миссис Хадсон, наверняка, останется там на все рождественские праздники, и мне не придется объяснять отсутствие некоторых своих вещей в шкафу и на книжных полках.
- Нет ничего более радостного, чем ребенок, явившийся на свет на Рождество, - сказал я, укутывая пледом колени нашей леди. – Вы и нанесете визит, и даже сможете угостить свою племянницу своей стряпней.
- О, господи, стряпня! – если бы моя рука не лежала сейчас на ее рукаве, миссис Хадсон, наверняка, снова выскочила бы из экипажа.- Я совершенно забыла о еде!
- Эти несколько дней Полли вполне с этим справится, - уверенно сказал Холмс. – Даже если она и не будет подавать нам такие яства, которые готовите вы, поверьте мне, их все равно даже сравнивать нельзя с той бурдой, что мне приходилось отведывать на Монтегю-стрит.
- Последнее время она стала готовить гораздо лучше, - согласилась миссис Хадсон, будто бы невольно заражаясь уверенностью Холмса. – И, кроме того, она всегда может свериться с кулинарной книгой миссис Битон.
- Ну, вот видите? Все пройдет замечательно. А теперь я должен увести в дом доктора Уотсона, а то у него уже зуб на зуб не попадает.- Холмс слегка отступил в сторону двери, увлекая меня за собой. – Передайте наши лучшие пожелания вашей семье! – обратился он к миссис Хадсон и тут же бросил кэбмену:- Поезжайте!
Тот щелкнул кнутом. Лошадь, обрадованная возможности двигаться, а не стоять под порывами непрекращающегося ветра, резко рванула с места. Миссис Хадсон смогла лишь помахать нам на прощание и вскоре исчезла за пеленой ночного дождя.
- Пойдемте внутрь, - сказал Холмс, потащив меня за руку, как будто я собирался сопротивляться. – Я хочу снять, наконец, эти промокшие шлепанцы. Вы поужинали где-нибудь во время своих блужданий?
- Да.
Это был маленький бутерброд с сыром, которым я закусил вино, все еще гудящее у меня в голове, да и было это уже несколько часов назад, но Холмс не стал вдаваться в подробности. Заперев входную дверь, он остановился только, чтобы зажечь свечу от газового рожка, все еще горящего в передней, и затем повел меня в темную кухню. Я ковылял за ним следом, гадая, почему меня трясет все сильней, хотя я уже дома, и изо всех сил сжимал челюсти, чтобы не было слышно, какую дробь выбивают мои зубы.
- Даже сейчас, когда очаг совсем остыл, в кухне теплей, чем в любой другой комнате, - сказал Холмс, зажигая свет. – И поскольку сейчас здесь нет ни одной женщины, вы можете принять ванну прямо здесь возле кухонной плиты. Это намного проще, чем тащить ванну и воду наверх, в нашу гостиную, правда?
Он повернулся ко мне и неожиданно окинул меня своим пристальным взором. Манера его поведения тут же изменилась.
- О, доктор. Вы все проиграли, не так ли? Не осталось даже денег, чтобы взять кэб?
- Я выигрывал, - возразил я, чувствуя, как мои щеки пылают от стыда. Мне следовало бы знать, что скрыть от Шерлока Холмса свое бедственное положение совершенно нереально.
- Да, а затем стали проигрывать, - он сделал недовольную мину. – Надо понимать, что с моей стороны бесполезно будет обращаться к вам за помощью по выплате моей доли за квартиру в этом месяце?
- Я не смогу заплатить даже свою долю, не заложив существенной части своего гардероба, - уныло признался я. – Мне не следовало брать с собой чековую книжку.
Холмс сделал небрежный жест, как бы отмахиваясь от подобного соображения.
- А мне не следовало отказываться от расследования, которое предлагал моему вниманию Грегсон, - откликнулся он. Он сунул руки в карманы и мрачно смотрел себе под ноги. – Миссис Хадсон будет нами не довольна. Впрочем, надо сказать, что звучит это ужасно глупо.
На пару минут мы помрачнели, словно какие-нибудь школьники, ждущие взбучки от своего учителя, но тут у меня мелькнула внезапная мысль, и я не смог удержаться от смеха.
-Что такое, доктор? – спросил Холмс, и ответная улыбка тронула уголки его губ.
- Наше поведение страшно разочарует Санту Клауса.
Холмс рассмеялся следом за мной и указал на свои промокшие ноги.
- Санта Клаус нам не страшен, нужно лишь поворошить кочергой в золе, - сказал он. – Ну-ка, Уотсон, разожгите духовку и снимайте свои мокрые вещи, а я наполню ванну из бойлера и принесу что-нибудь сухое для вас и пару носков для себя.
Утром вместо дождя, барабанившего по стеклу, я услышал, как в окно метель бросает целые охапки снежных хлопьев, а в трубе заунывно завывает ветер. В такой день лучше всего остаться в постели, но, увы! – от непогоды тут же заныли старые раны, а после вчерашнего еще и ужасно болела голова. Вдобавок ко всему этому я услышал резкий звонок в дверь, и это заставило меня встать с постели и лицом к лицу встретиться с мрачным серым светом этого унылого утра.
Я набросил халат и шлепанцы и поковылял вниз, но Холмс тоже уже встал, так что у двери он оказался гораздо раньше меня – я еще не успел дойти до нижней площадки, как услышал, как мой компаньон разговаривает с мальчиком-посыльным. Минуту спустя он уже быстро поднимался по лестнице с телеграммой в руке.
- Весточка от миссис Хадсон?
- Родилась девочка, вполне благополучно, весит шесть фунтов и три унции, - сказал Холмс, - и мы должны напомнить Полли, что если она хочет отдыхать в день Рождества, то заняться стиркой ей надлежит накануне, в воскресенье.
Я зябко потер руки, надеясь хоть как-то согреться от холода, что царил внизу.
- А где Полли? – возник у меня вопрос. – Ведь, пожалуй, это она должна бы открывать двери?
- Вне всякого сомнения, ее задержала эта вьюга, - сказал Холмс. – Она скоро появится. А пока попробуйте разжечь огонь в камине, а я загляну в кладовую.
Долго я возился с остатками угля, что нашел в ведерке, и должен признать, что не мог похвастать большими успехами. Впрочем, и Холмс вряд ли добился большего на кухне! Мы вместе позавтракали, сидя в гостиной около того скудного огня, что я смог развести в камине, мы ели поджаренные ломтики хлеба, черпали ложками сливовый джем прямо из банки и запивали все это очень крепко заваренным чаем. Холмс отпивал его с весьма недвусмысленным выражением, мне же приходилось пить и кое-что похуже во время своей воинской одиссеи, и я был только рад, что есть чем подсластить этот напиток.
- Думаю, я положил туда слишком много чая, - заключил мой друг после очередного глотка.
- Или же мы просто дали ему слишком долго настаиваться, - сказал я. Заваривание чая было несколько сродни приготовлению какого-нибудь настоя, поэтому я, как специалист, счел, что возможно все дело именно в этом. – Разве приготовление чая не относится к тому разряду вещей, что необходимо хранить в вашем «чердаке» - ведь так вы однажды назвали мозг?
- С какой стати? – отозвался Холмс. – Миссис Хадсон – вот кто подлинный эксперт в этом деле. И если окажется, что у Полли нет подобного умения, то мы выясним, где именно живет эта миссис Битон и обратимся к ней за помощью.
Я рассмеялся. Пробелы познаний Холмса в том, что касалось самых обычных вещей, давали мне в этой сфере некоторое преимущество, и я не замедлил им воспользоваться.
- Холмс, миссис Битон – вовсе не наша соседка. Речь идет о книге. Вернее о писательнице, которая написала целый труд о кулинарии и домашнем хозяйстве. – Заметив некоторое недоумение в его взгляде, я добавил – Я часто видел эту книгу в книжных лавках. Этот справочник – последняя апелляционная инстанция в вопросах домашнего хозяйства.
- Наверное, раз даже такой холостяк, как вы, Уотсон, о ней слышали, - сказал Холмс. Он отставил в сторону чашку, так и не допив свой чай, и опершись локтями на стол, задумчиво сложил кончики пальцев вместе, как всегда делал, когда перед ним стояла серьезная задача. – Значит, у миссис Хадсон она тоже должна где-то быть.
- По всей видимости, - согласился я, быстро допив остатки чая. Он придавал бодрости, хотя смаковать его особенно не хотелось.
- Как бы там ни было, думаю, нам очень скоро будет не хватать миссис Хадсон. Впрочем, возможно, нам следует радоваться хотя бы тому, что нам дана некоторая отсрочка. Сомневаюсь, что она проделает весь долгий путь до Бейкер-стрит, только для того, чтобы получить до Нового года плату за квартиру. А значит, ко времени оплаты вы уже получите свой пенсион.
- А вы сможете закончить то расследование для инспектора Грегсона, - сказал я. – Но, Холмс, не кажется ли вам, что, несмотря на это, нам нужно быть готовыми к тому, чтобы расплатиться с ней на Рождество? Даже если она не приедет сама, то может прислать племянника.
Он кивнул в знак согласия.
- Вы правы. К счастью, я хорошо знаком с лондонскими ростовщиками, и думаю, если вы доверитесь мне в этом деле, мне известно, где мы сможем получить самую большую цену за наши с вами вещи.
- Ведь это же только на время, - уныло заметил я. Несмотря на то, что со вчерашнего дня моя головная боль заметно уменьшилась , в голове все еще слегка шумело, и я то и дело прижимал к ней ладонь. – А как, скажите на милость, вы доберетесь до ломбарда? Вы посмотрите, что делается на улице! – Я указал рукой на окно – все карнизы были сплошь укрыты снежным покровом.
- О, поезда лондонского метро все равно должны ходить, - сказал Холмс, - И я найму мальчишек из своих Нерегулярных войск, чтобы помогли нести вещи. Думаю, им больше это понравится, чем сгребать за гроши снег.
- Но что вы сможете предложить им вместо этих грошей? – спросил я.
- Мы поделимся с ними нашим рождественским гусем, - в глазах Холмса заискрился веселый огонек.
Я уставился на него – я, что, что-то пропустил?
- Разве у нас есть гусь?
- Есть, - Холмс вскочил. – Пойдемте, доктор, я вам покажу.
Я последовал за ним в кладовую, где и увидел пресловутую птицу, подвешенную во всем своем великолепии к крюку под самым потолком.
- Боже мой! – воскликнул я, взглянув на это чудо. – Миссис Хадсон, должно быть, планировала устроить настоящий пир. Или вы думаете, она собиралась взять его с собой в Кройдон?
Холмс сделал нетерпеливый жест.
- Вряд ли. Несмотря на холод, вряд ли эта птица сможет сохраниться до Нового года, а уж тем более до Двенадцатой ночи. Нет, Уотсон, сейчас вы видите перед собой наш Рождественский ужин и он достаточно большой, так что его вполне хватит и на мальчишек, которые нам помогут. В конце концов, миссис Хадсон уехала, и шуметь по этому поводу никто не будет. Что же касается Полли, то я сомневаюсь, что она будет сильно возражать против их компании.
- Нет, если среди них будет юный Робинсон, - добавил я.
Полли в то время еще не исполнилось и шестнадцати лет, и хотя она и была очень усердна ,во всем помогая миссис Хадсон, но, конечно же, гораздо комфортнее она чувствовала себя среди равных. Я не раз слышал, как рано поутру она не раз разговаривала с кем-нибудь из мальчишек Холмса, когда выбивала какой-нибудь коврик под платаном, что рос у меня под окном. Я не замечал, чтобы Робинсон пользовался ее особым расположением, он, кстати сказать, не мог похвастаться высоким ростом, который не превысил пока четырех футов. Но он был веселый мальчуган и часто помогал выполнить ей какую-нибудь работу – он знал, что в благодарность наверняка получит немного имбирного печенья, которое всегда оказывалось в кармане передника Полли.
Дабы привести в исполнение свои планы Холмс отправился к себе в комнату, чтобы одеться и собрать вещи, которые он решил заложить. Я последовал его примеру и отправился в свою холодную спальню, но мои сборы были недолгими. Я никогда не украшал свой костюм какими-нибудь ювелирными безделушками, и мои булавки для галстука и запонки были самыми простыми. Искусно инкрустированная шкатулка, в которой я хранил их – одна из немногих моих вещей, что уцелели в Кандагаре – казалась мне гораздо более ценной, чем ее содержимое, даже с моими часами в придачу. Мой выходной костюм и теплое зимнее пальто были все еще влажными после вчерашней эскапады, поэтому я оставил их пока на вешалке и вытащил летний льняной и новый твидовый, который я купил в минувшем сентябре, поддавшись очередному приступу расточительности. Я безнадежно смотрел на книжные полки, гадая, какая из этих книг может заинтересовать кого-нибудь кроме меня. И тут я услышал на лестнице быстрые шаги, и в комнату вошел Холмс, держа в руке наполовину наполненный саквояж.
- Ну, вот, пожалуйста, доктор. Если уж мне придется заложить этот баул, то пусть он, по крайней мере, сначала нам послужит.
Я начал укладывать в саквояж свои вещи и взглянул на то, что уже лежало там.
- Ваш микроскоп, Холмс?
Он сел на кровать и стал складывать льняной костюм.
- Сомневаюсь, что он мне понадобится. Те улики, что укрылись от внимания Грегсона, либо слишком очевидны, либо походя затоптаны болванами-полицейскими.
- А что вы будете делать, если он уже нашел разгадку этой тайны? – спросил я, укладывая несколько своих книг вокруг микроскопа, чтобы создать как бы защитный слой. Подобные научные инструменты, как мне было хорошо известно, были очень чувствительны к любым повреждениям, которые могли бы произойти при подобном перемещении. В Афганистане мой собственный микроскоп погиб во время бури, весьма похожей на ту вьюгу, что бушевала сейчас за окном.
- Вы ничего не получите от Грегсона, если ваша помощь ему уже не понадобится.
- Тогда я найду истинную разгадку дела, - беззаботно ответил Холмс. – И в надежде на скромное вознаграждение спасу невинную душу какого-нибудь бедняги от обвинения в преступлении, которого он не совершал. – Он слегка коснулся моего плеча. – Не волнуйтесь, доктор. Если вдруг мне и не удастся получить свой гонорар от Грегсона до Рождества, то я займу нужную сумму.
Вряд ли это было справедливо.
- И будете платить ужасные проценты? Если уж до этого дойдет, я сам пойду к ростовщику. В конце концов, именно из-за моей глупости мы попали в это затруднительное положение, - я почувствовал, как меня трясет при одной мысли об этом. Именно из-за долгов, которые он не мог вернуть, мой брат пал так низко, и я совсем не хотел, чтобы со мной случилось то же самое.
Холмс нахмурился и дотронулся до моего лба.
- Не думаю, что вам следует выходить в такую погоду, Уотсон, - сказал он. – Хотя у вас и нет жара, думаю, что ваша вчерашняя прогулка под проливным дождем может иметь плохие последствия. И потом, в этой комнате такой холод, что вы бы не почувствовали жар даже если бы у вас была температура.
- Я не болен, - ответил я довольно резко. В конце концов, ведь это я был врачом. – У меня просто болит голова. Посплю несколько часов и стану человеком.
- Ну что ж, если вы так считаете… Только спите в гостиной, у камина, - сказал Холмс и вернулся к упаковке саквояжа. Я, молча, достал свой баул и начал складывать в него то немногое, чем мог пожертвовать. Я пытался побороть свое упрямое желание игнорировать совет Холмса, высказанный самым безапелляционным тоном, и поспать в своей собственной постели, какой бы холодной она ни была.
Спал я в гостиной. Я сказал себе, что моя рана разболится от холода и к тому же мне не хотелось преодолевать еще один лестничный пролет после того, как помог Холмсу снести вниз весь наш будущий заклад. Но, конечно же, он был прав. В гостиной было гораздо теплее. Но оказалось, что и здесь есть свои неудобства – ведь если бы я спал наверху, то не проснулся бы от снежков, брошенных в окно – они попросту бы туда не долетели.
Я доковылял до окна и посмотрел на улицу – Бекер-стрит была пустынна, но под окном стоял мальчишка-посыльный, закутанный в шарф по самые уши и стоящий по колено в снегу. Он замахал рукой, и я открыл окно. Я собрался спросить, что заставило его столь яростно бомбардировать наши окна, но мальчик опередил меня:
- Простите меня за снежки, мистер, но звонок не работает, а я заметил в окнах свет. У меня есть послание для миссис Хадсон, живущей по этому адресу. – Он вытащил из кармана какую-то бумагу. – Не могли бы вы попросить ее выйти ко мне?
- Ее здесь нет, - сказал я. – Она в Кройдоне.
- В Кройдоне? – он расстроено посмотрел на меня. – Мне не заплатили за то, чтобы я съездил в Кройдон.
- Подожди, - сказал я мальчику. – Сейчас я выйду.
Я закрыл окно и подошел к камину. Я почувствовал себя последним подлецом, когда взял вазу, что стояла на каминной полке – туда Холмс иногда высыпал содержимое своих карманов. Я вытряс то, что в ней было – стеклянный глаз, сломанное лезвие от складного ножа, какие-то смятые клочки бумаги, а на самом дне оказалась тусклая монета в шесть пенсов. Это как раз то, что было мне нужно.
Внизу было так холодно, что я видел пар от своего дыхания, а перила лестницы были настолько ледяными, что мне пришлось спуститься, не прибегая к их помощи. Я обернул дверную ручку носовым платком, но открыть ее смог лишь приложив силу. И дверной проем, и проволока от звонка были покрыты льдом.
Мальчик ждал меня на ступеньках, обхватив себя руками и отплясывая что-то типа джиги, чтобы хоть как-то защититься от порывов ледяного ветра.
- Входи, - сказал я, не желая, чтобы на ковре миссис Хадсон появилась лужа от подтаявшего снега.
- Спасибо, мистер, - поблагодарил паренек и зашел в дом. Сначала он слегка расслабился, но вскоре вновь обхватил себя за бока.
- Да здесь почти также холодно, как на улице. Разве до этого снегопада к вам не заходил угольщик?
- Не знаю, - уныло ответил я. Зимой в холле никогда не было особенно тепло, но такого холода еще не было. – Надо будет спросить служанку.
- Ее зовут случайно не Полли Хантер?
Меня вдруг охватило какое-то непонятное чувство, от которого веяло почти таким же холодом, как тот, что царил в нашей передней.
- Да, - ответил я и вскоре убедился, что предчувствие меня не обмануло.
------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Холмс нашел меня угольном подвале, где я наполнял наше ведерко для угля; он был все еще закутан в шарф, а его лицо и губы и без того бледные сейчас были совершенно белые от холода. К тому времени я разворошил угли в кухонном очаге, и он был в более-менее сносном состоянии, но духовка оказалась страшно прожорливым зверем и нуждалась в дополнительном питании. Мой компаньон, не говоря ни слова, взял у меня из рук ведерко для угля. Когда мы оказались на кухне я налил Холмсу бренди, и вскоре он настолько оттаял, что спросил меня, сколько мы будем обходиться без услуг Полли.
- Две недели. – Я слишком устал, чтобы гадать, как факт отсутствия в доме Полли навел его на мысль, что она появится весьма не скоро. – Она в карантине вместе со всей своей семьей. Ее младший брат заболел оспой, в его школе эпидемия, а прошлой ночью у него поднялась температура.
Я запекал в духовке картофель. Этим блюдом наравне с жаренной над огнем форелью и исчерпывались мои кулинарные навыки. Попробовав вилкой их готовность, я передал Холмсу его порцию.
- Следует ли нам послать за миссис Тернер? – спросил я, передавая ему соль.
- Мы могли бы это сделать, - ответил он. – Но это сильно ухудшило бы наше и без того шаткое финансовое положение. Вряд ли у меня найдутся лишние десять шиллингов. А лондонские улицы просто ужасны. Лед только слегка припорошен снегом.
- А раз посылать за миссис Хадсон тоже бы не хотелось, то, что же нам остается? Вряд ли мы можем сейчас позволить себе питаться в ресторане.
Холмс встал, и задумчиво проведя рукой по волосам, стал ходить по кухне.
- Это еще не самое худшее, Уотсон. Мы можем есть хлеб с джемом, как уверен, делает сейчас половина Лондона. Но я обещал мальчишкам рождественского гуся, и мне совсем не хотелось бы нарушать данное им слово.
- Сколько их? – спросил я.
- Четверо. Уиггинс, Робинсон, Кларенс и Браун, - Холмс сделал еще один круг по кухне.
- Это же вы им пообещали, - заметил я. – Придется вам запечь гуся и надеяться на лучшее.
- О, нет! – сказал Холмс. – Ведь вы согласились, что нам следует использовать гуся в виде оплаты.
- Тогда я был уверен, что его приготовит Полли, - возразил я.
Какое-то время мы обсуждали создавшееся положение, так и не придя ни к какому соглашению, кроме того, что миссис Хадсон беспокоить не стоит. Наконец Холмс разразился гневной тирадой:
- Это же просто смешно, Уотсон. Мы двое взрослых мужчин, умных и обладающих некоторым опытом. И один из нас, вероятно, сможет зажарить птицу, не прибегая к женской помощи.
При этих словах у меня в голове мелькнула внезапная мысль.
- Женской помощи! – повторил я и прищелкнул пальцами, и тут мы в один голос воскликнули:
- Миссис Битон!
Сверившись с этой замечательной книгой, которая была найдена в буфетной, мы обнаружили, что весь процесс превращения сырого гуся в наш рождественский ужин уместился на одной странице. Мы расхрабрились и завели дискуссию - каждый приводил множество причин, по которым именно его компаньон должен взять на себя приготовление гуся. Наконец мы решили, что до самого Рождества будем по очереди готовить и мыть посуду, и чья стряпня будет наиболее съедобной, тот и будет готовить рождественский ужин, а другой будет чем-то вроде поваренка.
* * *

Возможно, лучше скрыть от посторонних глаз наши первые шаги на этом поприще. Вскоре я убедился, что не так просто даже разбить сырое яйцо, и как продемонстрировал Холмс, существует точное время, отведенное для варки сухого гороха, которое ни в коем случае нельзя сократить, если вы хотите получить съедобное блюдо. Но голод – довольно мощный стимул и, в конце концов, приготовить нормальный суп не так уж и трудно. К вечеру 23-го декабря я смог приготовить пищу, довольно простую, но вполне съедобную, и еда, приготовленная на следующий день Холмсом, была более, чем адекватна.
Наконец, и в это утро на небе появилось солнце, и мы отметили это тем, что завтракали в гостиной. Окна были разнавешены, дабы явить нашему взору синеву зимнего неба. В этот раз была моя очередь убирать со стола и мыть посуду, но сейчас, когда я заканчивал свой завтрак и Холмс налил мне чашку кофе, я решил посидеть здесь, наслаждаясь солнечным светом как можно дольше. Это утро казалось неистощимым источником оптимизма. Тут я сделал глоток кофе и не мог сдержать гримасы отвращения.
- Простите, Уотсон, - сказал Холмс (это был его первый опыт в приготовлении этого напитка) – Но я не нашел, куда вы дели остатки чая.
- Он в жестяной банке, на которой написано «чай», - сообщил я. – Хотя чая там осталось совсем немного. Нам, вероятно, следует поберечь его до рождественского утра.
Лицо моего компаньона слегка вспыхнуло от смущения.
- Боюсь, я использовал его прошлым вечером.
- Что, весь? – воскликнул я в отчаянии. Я только что научился заваривать чай по всем правилам, и вот в доме не было чая!
- Я работал! Мне нужно было чем-то подкрепиться ночью.
Холмс вскочил из-за стола и шагнул к каминной полке, где у него лежали остатки недокуренного с вечера табака. Он пробормотал что-то о «забивании головы всякой ерундой, вроде рецептов миссис Битон» и стал набивать свою утреннюю трубку этими жалкими остатками, а потом рылся в карманах в поисках кисета с табаком. Кисет нашелся, и даже невооруженным глазом было заметно, каким он был тощим. Холмс помахал им, демонстрируя мне свои скудные запасы.
- Полагаю, что вы не сможете одолжить мне немного табака, Уотсон? – спросил он. – Хотя бы немного?
Теперь настал мой черед выйти из-за стола. И я промокал рот салфеткой до тех пор, пока не почувствовал, что могу сохранять спокойный вид. Благодаря покупке, которую я сделал накануне постигшего меня несчастья, табак у меня был, но пока я отнюдь не собирался сообщать об этом Холмсу.
- Я израсходовал свой корабельный, - сказал я, протянув руку к коробке с сигарами, стоявшей на моем столе. ( Это была правда, и я ничем не рисковал, говоря об этом своему наблюдательному компаньону). Но у меня еще есть две сигары. Вам подойдет сигарный табак?
Холмс с сожалением посмотрел на сигару, которую я ему протягивал.
- Нет, нет, дорогой друг, я и помыслить не могу о том, чтобы оставить вас без сигар.
- Мне в любом случае придется обрезать кончик, - заметил я, вытаскивая карманный нож. Холмс принял щепотку табаку с улыбкой.
- Благодарю вас, доктор.
Некоторое время мы сидели и молча курили, пока любопытство не взяло надо мной верх.
- Над чем же вы всю ночь работали, Холмс? К вам приходил клиент?
- А! Вы об этом? – Трудно было сказать наверняка довольным или смущенным выглядел сейчас Холмс. – Я проводил эксперимент.
- Эксперимент?
Я бросил взгляд на сосновый столик, но химические приборы , стоявшие там выглядели совершенно нетронутыми. Причем, на стеклянных ретортах и пробирках можно было заметить довольно изрядный слой сажи.
- Да, - сказал Холмс. – Я думал, что делать с этим гусем. Конечно, нам придется его приготовить.
- Естественно, - согласился я.
- Как-то раз мы с инспектором Грегсоном гнались за одним убийцей и оказались в гостиничной кухне. Кухарка, довольно сообразительная девушка, вылила чуть ли не под ноги этому типу целый чайник горячей воды с добавленным туда парафином. И я вроде припоминаю, что в тот момент она сидела рядом с целой грудой уток и в руках у нее была уже наполовину ощипанная утка. – Холмс сделал паузу, чтобы сделать затяжку из своей трубки. – И когда я ночью штудировал труд миссис Битон, мне пришло в голову, что парафин нужен был девушке для того, чтобы полностью удалить все перья с этих птиц.
- Мне это представляется довольно расточительным способом, - сказал я. – Наверняка, она хотела бы сохранить перья для дальнейшего использования в хозяйстве.
- Нет, если для кухарки скорость приготовления птицы важнее перьев для набивки подушек, - сказал Холмс. – В любом случае, чтобы проверить эту теорию на практике, мне нужно узнать, есть ли у нас парафин и мне нужна небольшая птица.
Мои брови сами собой поднялись вверх. Накануне Холмс в основном читал и бесцельно листал свои альбомы с вырезками, прикованный к дому, так же, как и я. Ни один из нас не осмелился выйти навстречу вьюге далее, чем это было необходимо, чтобы убрать снежные заносы со ступенек перед входом в дом. К вечеру метель утихла, но , когда несколько часов спустя я отправился в свою спальню ,Холмс все еще был окружен газетами и клеем.
- И где посреди ночи вы собирались найти маленькую птичку?
- Под карнизом есть голубиное гнездо, - сказал он. – Это было первое, что пришло мне в голову. Но выход на крышу слишком обледенел, чтобы предпринимать такую вылазку ночью, да и по гнезду оттуда прицелиться было бы несколько не с руки, поэтому я пошел к станции подземки и…
- Вы собирались стрелять по нашей крыше? – воскликнул я, прерывая Холмса.
Он весело рассмеялся.
- Только не из револьвера, уверяю вас. – Он бросился в свою спальню и появился оттуда с рогаткой. – Я подумал, что при выстреле с нашей крыши может сойти целая лавина и потом до самой весны у меня не будет возможности подстрелить какую-нибудь птицу. Как бы то ни было, я решил, что будет легче заглянуть под железнодорожный мост.
- Поэтому вы пошли к станции подземки… - напомнил я.
- … которая оказалась закрыта, поэтому я взобрался на ворота. – Признаваясь в этом, Холмс был доволен, как мальчишка, которому удалось вполне успешно игнорировать установленные правила. – И я пришел домой не с одной, а с двумя птицами. Они будут у нас на ужин, если вы пожелаете их приготовить.
- Вы их не приготовили?
- Я полночи ловил и ощипывал их, - протестующе заявил Холмс. – Теперь ваша очередь. Кроме того, мне нужно сходить в лавку и купить еще парафина. Считайте, что это практика перед запеканием гуся.
- Значит, вы признаете, что не в силах справиться с ролью кухарки? – напуская на себя притворную суровость, спросил я. – Но знаете, поваренку придется чистить овощи да еще и мыть посуду после еды.
- Я подумал, что нам могут помочь мальчишки, - сказал Холмс. – Здесь им было бы гораздо теплее, чем если бы им пришлось искать укромный уголок возле церкви Святого Киприана. И у нас большие запасы овсянки, так что они будут обеспечены завтраком.
Холмс сел в кресло и откинулся назад , вполне довольный собой.
- А что будете делать вы, пока я с помощью мальчиков буду готовить ужин? – спросил я.
- О, я думаю, что вам все-таки понадобится моя помощь, - сказал Холмс беспечно, и изобразил что-то вроде поклона, после чего потянулся за своим альбомом с вырезками. – Но вы явно лучший повар, чем я, и поэтому я готов выполнять ваши распоряжения.
- И когда же на меня снизойдет такое блаженство? – спросил я, ибо случаи, когда Холмс позволял кому-то распоряжаться, можно было пересчитать по пальцам.
- Как только вам потребуется моя помощь, - сказал он, листая страницы своего альбома.
У меня было искушение прямо сейчас прервать его занятия, но потом я подумал, что лучше освежить в памяти инструкции миссис Битон и содержимое нашей кладовой, а уже потом отправить Холмса в бакалейную лавку и в булочную, дабы потратить последние из оставшихся у нас шиллингов. Поэтому я собрал на поднос посуду, оставшуюся после завтрака, и отнес его в кухню, чтобы разработать план действия, пока я буду мыть посуду.
Когда я вновь поднялся наверх с моим тщательно продуманным списком, то обнаружил Холмса спящим в кресле; голова его была откинута назад, а рот слегка приоткрыт. Надо отдать ему должное, когда я начал четким голосом отдавать команды , подобно сержанту, поучающему новобранцев, он вскочил на ноги, но тут явно сказалось то, что он мало спал минувшей ночью, потому что моему компаньону потребовалось добрых тридцать секунд, чтобы замереть по стойке «смирно» и отдать мне честь.
- Есть, капитан!
Я вручил ему свой список.
- Вот мой приказ, рядовой Холмс! – сказал я, стараясь играть свою роль так хорошо, как только мог, изо всех сил сдерживая улыбку. Холмс был не единственным человеком, кто мог сочетать различные метафоры. – А когда вы вернетесь, будете драить палубу.
Он вновь отдал мне честь, а затем бросил взгляд на мой список и его веселость несколько поубавилась.
- Что, без пудинга?
- Думаю, мы не можем себе это позволить, - ответил я. – Я даже не уверен в том, что вы можете купить все продукты из этого списка. Начинайте с самого начала и идите вниз по списку, а когда у вас закончатся деньги, остановитесь.
- Хлеб, лук, шалфей… вижу, что устриц здесь тоже нет.
- У нас нет ни лимонной цедры, ни щепотки мускатного ореха, чтобы приготовить их по тому рецепту.
Ни один Холмс сожалел о том, что мы не могли опробовать рецепт миссис Битон «пряных фаршированных устриц». Я собирался вскоре обратить внимание миссис Хадсон на страницу с этим рецептом, и на множество других весьма заманчивых рецептов.
- Масло. Только полфунта?
- Этого будет достаточно, если мы будем бережливы.
- Яблоки, картофель. Это будет настоящий пир, доктор, если вы намерены подать на стол гуся с картофельным пюре и яблочным соусом. Четверть фунта коринки и четыре апельсина? - Прочитав последние два пункта моего списка Холмс нахмурил брови. - Апельсины для мальчиков, да. На Рождество дети должны угощаться апельсинами. Но коринка? - он вопросительно посмотрел на меня.
- Чтобы что-то поджечь вместо рождественского пудинга, - сказал я. - У меня еще осталась четверть пинты бренди и мы могли бы сыграть в Львиный зев.
Кивнув мне, Холмс засунул мой список в карман.
- Это было бы интересно, - сказал он. - Я никогда в это не играл и полагаю, что эти мальчики тоже.
Настал мой черед удивляться. В нашей семье во время рождественских праздников мы традиционно играли в Львиный зев, и вкус горячих ягод, обрызганных бренди,, наряду с радостной уверенностью, что кому-то удастся выхватить угощение из огня, не обжигая пальцев, был для меня такой же частью Рождества, как плющ и омела. Но плюща и омелы у нас не было. Наша каминная полка была совсем пустой. Я решил, было, попросить Холмса найти какую-нибудь растительность для украшения нашего жилища, но тут же отказался от этой идеи. Я придумал кое-что получше.
- Возможно, я сделаю небольшой круг по парку, - сказал я Холмсу, когда он потянулся за шляпой, - хочу насладиться солнечными лучами, пока это возможно.
- Только поосторожнее, - бросил Холмс в своей обычной властной манере, а затем остановился на пороге, чтобы откланяться.- В этом случае, сэр, будьте осторожнее, - повторил он. Насмешливо приподнятая бровь сводила на нет всю его почтительность. - И если вы не желаете, чтобы вас застали на месте преступления, то я бы не советовал вам срезать ветки с кедров, что растут на самом виду!


В день Рождества я поднялся весьма неохотно, ибо из-за неуверенности и сомнений заснул лишь, когда уже было далеко за полночь. Холмс накануне вернулся домой гораздо позже, чем я того ожидал, и в результате моих неоднократных попыток подогреть его ужин, его голубь стал совсем несъедобным. Моя птица была несъедобной из-за того, что я не смог распознать и выбросить желчный пузырь этой несчастной птицы перед тем, как делать подливку из ее потрошков. В этом «миссис Битон» меня подвела, так как в ее рецепте было сказало просто «выпотрошить» птиц, а я не придал должного внимания тому, какие органы птиц могли бы подойти для этой подливы, а какие – нет. Когда я буду иметь дело с гусем, придется уделить этому большее внимание или отказаться от подливы.
Спустившись в гостиную, я увидел, что Холмс стоит на коленях перед камином, пытаясь раздуть угли. Накануне он согласился подать наш рождественский завтрак, ибо при нынешних обстоятельствах мы собирались есть только хлеб с джемом, и я видел, что завтрак уже ждал нас на столе.
Я быстро вытащил из кармана халата рождественский подарок для Холмса, и пока он еще был занят, поставил его возле его тарелки.
- Доброе утро, Холмс, - сказал я. – Счастливого вам Рождества.
- И вам счастливого Рождества, Уотсон, - сказал Холмс , поднимаясь и отряхивая руки об свои брюки. Он был далек от того, чтобы надеть «блестящий камзол», как поется в старинных песнях; Холмс надел костюм, который использовал для маскировки, когда желал походить на человека с дурной репутацией.
- Вы рано сегодня поднялись, - и он указал на окно, за которым еще только забрезжил сероватый рассвет.
- А вы еще раньше, - заметил я, выдвигая из-за стола свой стул. Я тут же увидел на нем сверток в коричневой бумаге, перевязанный синей лентой. – Что это?
- Плоды моих вчерашних трудов, - сказал Холмс. – И мальчиков. Вам нужно будет поблагодарить их. Они поют лучше меня.
Он подошел к столу и взял в руки мой подарок.
Трудно сказать, кто из нас развернул свой подарок первым, ибо мой крик «Чай!» прозвучал одновременно с возгласом Холмса «Табак!». Мы совершенно забыли поблагодарить друг друга, но чуть позже поделились друг с другом своими подарками.


К девяти часам мы были на кухне. Холмс занимался своими приготовлениями к ощипыванию гуся, а я украшал комнату похищенными мной зелеными хвойными ветками, когда в дверь позвонили. Я пошел открыть и обнаружил на пороге шестерых мальчишек из «Нерегулярного отряда с Бейкер-стирт», которые хором грянули «Слушайте, ангелы-вестники поют»* как раз в ту минуту, когда я открыл дверь. Холмс тоже подошел и слушал, стоя у меня за спиной. Когда мальчики закончили эту песню, они затянули «Остролист и плющ»**, а Уиггинс вытащил из-за спины ветку остролиста без ягод, и когда они допели, вручил ее мне.
- Вот, доктор. Мистер Холмс сказал, что в этом году у вас нет остролиста, вот мы вам ее и принесли. А еще нас интересует, могли бы мы позделиться обедом с Джимми и Билли, хоть они и не помогали нам, потому что разметали снег, а мы бы были не против поделиться с ними, если вы позволите.
Я посмотрел на Холмса, но он лишь слегка покачал головой, в знак того, что не несет никакой ответственности за ту просьбу мальчиков.
- Вы тут главный, дорогой друг, - проговорил он. – Вам и решать.
Я посмотрел на юного Смита и на Джонса, который был еще младше, и знал, что не смогу быть настолько жестокосердным, чтобы отказать им.
- Очень хорошо, мальчики, - сказал я, но затем, прежде чем начнется общее ликование, строго поднял палец и сказал. – Но только с одним условием. Все вы, абсолютно все, должны вымыться.
То, что мальчуганы стали совещаться прежде, чем согласились смыть свою грязь, которую считали чем-то вроде защиты, говорит о тех условиях, в которых живут бедняки. И процесс приготовления рождественского обеда, несомненно, несколько осложнился из-за этих шести мальчуганов, носящихся по кухне в рубашках Холмса, в то время как их собственная одежда висела на веревках, которые мы тут же натянули здесь для просушки. (Чего бы стоило мытье этих мальчиков, если бы мы не выстирали их одежду). Но когда столько помощников, то работа кажется легкой, и все они внесли свой вклад, как только мы покончили со стиркой. А работы было много, начиная с того, что надо было не только ощипать гуся, но и убрать потом все перья, или , к примеру, убрать куда-нибудь подальше все принадлежности для умывания перед тем, как начинать мыть и чистить овощи.
Холмс, верный нашему уговору, в основном выполнял мои указания, но ему легче было бы взлететь к потолку, чем удержаться от того, чтобы оказаться в центре внимания, демонстрируя свой метод удаления перьев при помощи парафина. Я был заинтересован так же, как и мальчики, и все мы зааплодировали, когда весь парафин треснул ,охлажденный погружением в таз с холодной водой , и перед нами предстал гусь, начисто лишенный перьев.
Затем я начал разделывать и потрошить гуся и настал мой черед быть центром общего внимания. Кое-кто из мальчиков , к моему удивлению, прекрасно разбирался в этих потрохах, выполняя такую работу в каких-нибудь благотворительных мероприятиях или в работных домах, и я велел им вычистить тушку, а сам называл для всех остальных ,как называются какие органы. На этот раз я удостоверился в том, что извлек желчный пузырь, но мне пришлось дать попробовать его кусочек юному Робинсону, который был сперва против такой расточительности.
Холмс тем временем, сверяясь с рецептурой миссис Битон, приготовил фарш. Он вслух читал указания о том, как рассечь грудную клетку птицы и набивать ее фаршем, а я действовал под его диктовку и вскоре наш гусь был уже готов к запеканию. Когда я поставил его в духовку, мальчики повеселели, да я и сам слегка приободрился.
Конечно, это был еще не конец моей работы, так как мне надо было приготовить еще подливку, яблочный соус и картофель, но сейчас к моим услугам были наши мальчуганы. Я дал им небольшие поручения – чистить и резать овощи, и попросил Холмса придумать , как можно занять их руки и умы, когда эта работа будет выполнена. Он принес нитки с иголками, чтобы зашить самые большие прорехи в одежде мальчишек. И к тому времени, когда я поставил на плиту последнюю кастрюлю, они были вполне заняты для того, чтобы галдеть. Юный Кларенс, обычно самый тихий из всех , оказался половчее других в качестве швеи, и когда я сел, чтобы выпить честно заработанную чашку чая, он запел «Я видел, как три корабля»***, и все мы подхватили и подпевали ему.
Как бы там ни прибеднялся Холмс, у него был прекрасный тенор, который прекрасно сочетался с высокими мальчишескими голосами. Мой собственный баритон был довольно хриплым. Я не пел рождественских песен с тех пор, как вернулся из Афганистана, я вообще не пел после битвы при Майванде и сейчас, когда мы пели одну песню за другой, старался, чтобы мой голос звучал не слишком громко. И так продолжалось пока мы не дошли до песни «Мы, три короля» , когда я пел один ****. Уиггинс спел о золотой короне, а Холмс о ладане, и мне осталось спеть о мирте, и хотя я без ошибки пропел все слова, мной овладели воспоминания, которые, мне кажется, были совсем не к месту на праздновании Рождества. И как только песня закончилась, я извинился и пошел помешать подливу и перевернуть гуся.
В подливу потребовалось еще долить воды, так же, как и в яблочный соус, а картофель был уже достаточно мягкий для того, чтобы сделать из него пюре. Но, когда я открыл духовку, то понял, что сковорода, которую я выбрал, оказалась слишком маленькой для того количества жира, который вытек из гуся. Я обернул руки полотенцем и стал вытаскивать ее, крикнув Холмсу, чтобы он достал другую сковороду.
Я недооценил неугомонность наших мальчишек, ибо трое из них вскочили со своих мест, вызвавшись вместо Холмса принести мне сковороду. Робинсон, оставшийся сидеть один на краю скамейки, каким-то образом перевесил и скамейка опрокинулась. Вскрикнув, он упал, покатившись мне под ноги. Я пытался не пролить на него горячий жир, но он перелился через мою руку на Робинсона и на самую середину пола. Другие мальчики, которые все еще были босиком, вскочили на стол, чтоб не обжечься, и перевернули бы и его, если бы с противоположной стороны Холмс не навалился на стол, чтобы уравновесить его. Его отброшенный в сторону стул упал, задев ведро, стоявшее поблизости, из которого высыпалась большая часть гусиных перьев, усеяв покрытый жиром пол.
Наверное, четверть жира все еще осталась в сковороде, и я поспешно поставил ее на плиту, чтобы снять с руки полотенце , пропитанное горячим жиром. Робинсон визжал, словно заколотый поросенок, поэтому я схватил его и потащил к раковине, где мы с ним опустили руки в холодную воду. Одновременно я крикнул всем остальным, чтобы они перестали шуметь и сели, и сделал это в таких выражениях, что до сих пор краснею, вспоминая об этом. Прямо в середине моей обличительной речи дверь открылась и на пороге появилась миссис Хадсон в пальто и шляпе, держа в руках упакованный рождественский пудинг.
Думаю, если бы мальчишки были одеты, они бы убежали. Я убежал бы и сам, если бы не был таким мокрым. Робинсон, корчившийся от боли в обожженном плече, все еще постанывал, но все остальные умолкли и застыли на месте, когда миссис Хадсон прошла вперед.
- Доктор, - сказала она, остановившись возле лужи жира. – Этот мальчик сильно пострадал?
- Нет, - сказал я, ибо не видел на его плече никаких вздувшихся волдырей. – С ним все будет в порядке.
- Хорошо. – Она обратила свой царственный взгляд к Холмсу. – А где Полли? – Если бы она кричала, то произвела бы не столь пугающее впечатление.
Холмс уже овладел собой и отвечал с такой самоуверенностью, словно не загораживал сейчас собой двоих мальчишек.
- В карантине. У ее брата оспа.
- Понятно. И давно?
Этот вопрос был обращен уже ко мне, а у меня не хватило силы духа ответить на него столь же безразлично.
- С того вечера, когда вы уехали, - сказал я. И зная, что если развивать эту мысль дальше, то последствия могут быть весьма гибельны, продолжал. – Мы думали, что лучше не беспокоить вас такими известиями.
- В конце концов, - бросился тут в бой Холмс, - мы два взрослых человека, вполне дееспособных.
Миссис Хадсон медленно перевела взгляд на висящую выстиранную одежду, а потом опустила его на жир с перьями на полу.
- И у нас была «Миссис Битон», - сказал я, указывая на книгу, и только тогда понял, что когда Холмс старался занять мальчиков, он был слишком занят, чтобы заглядывать в книгу и вовремя говорить мне, что делать дальше.
- Весьма полезная книга, - осторожно передвигаясь по кухне, Холмс подошел к духовке, и, открыв дверцу, продемонстрировал находившуюся внутри птицу. – И, как видите, наш гусь почти пропекся.
- Нет, мистер Холмс, - сказала миссис Хадсон, делая Брауну знак принести ей стул. Она села и начала вытаскивать булавки из своей шляпы. – Уж поверьте мне, ваш гусь пропекся полностью. Но так как я приехала, чтобы угостить вас пудингом, я позабочусь о том, чтобы вы все-таки смогли отведать и гуся.

*Слушайте, ангелы-вестники поют текст и перевод
www.amalgama-lab.com/songs/f/frank_sinatra/hark...
послушать песню здесь
music.yandex.ru/album/4145637/track/5594857

** Остролист и плющ текст песни здесь, перевод везде совершенно неадекватный
albumizer.ru/lyrics-baz-luhrman-the-holly-and-t...
Послушать здесь patefon.net/ivy-and-the-holly?nr=1

*** "Я видел, как три корабля" текст и перевод здесь
teksty-pesenok.ru/sting/tekst-pesni-i-saw-three...
Слушать здесь
zvooq.online/tracks/i-saw-three-ships?nr=1

****www.amalgama-lab.com/songs/7/78violet/we_three_... Песня "Мы,три короля" с переводом
слушать здесь
music.yandex.ru/album/4730543/track/37359431?fr...

@темы: фанфик, перевод, Шерлок Холмс

16:50 

У KCS есть большой фик под названием Missing. В нем куча маленьких глав, а повествование идет от лица Лестрейда. И хочу привести тут в полу-переводе, полу-перессказе где-то полторы главы как раз относительно того, как Холмс беспокоился об Уотсоне

"Было уже за полночь, когда убедив, наконец, мистера Холмса, что мы ничего уже больше не узнаем ни от привратника, ни от еще кого-то из числа тех, что видели в тот вечер доктора, мы вернулись в Скотланд Ярд. Мне удалось заставить этого человека выпить две чашки чая, хотя я сомневаюсь, что он помнит , что что-то пил.
Я многое повидал за свою карьеру, либо ты выбираешь подобный образ жизни, либо отказываешься от него. Но никогда бы я не хотел еще раз увидеть мистера Холмса в таком состоянии.
У нас были одни подозрения, и их было недостаточно чтобы что-то предпринять; хотя я подозревал, что этот сыщик-любитель мог бы камня на камне не оставить от домов этих подозреваемых, и я не стал бы ему мешать, если бы это помогло нам найти доктора прежде, чем окажется, что уже слишком поздно.
Но нам не за что было зацепиться. Уже целую неделю не было никаких вестей. Любой опытный полицейский скажет вам, что дело дрянь.
И когда этот идиот констебль ворвался в мой кабинет с криком, что они, наконец-то, нашли тело, я едва не лишился чувств, а мистер Холмс рухнул, как подкошенный.

Мистер Холмс , возможно, и худой, как крикетные воротца, но весит он значительно больше, чем я мог предположить. Я едва успел подхватить его, его лицо было белым , как воротничок рубашки, и он едва не разбил себе голову об мой шкаф с документами.
- Каммингс, вы идиот! - заорал я, с трудом опуская безжизненное тело детектива-любителя на мое кресло. Я вытащил из кармана флягу с коньяком и начал откручивать крышку, а этот констебль оторопело таращился на нас.
- Что с ним такое?
- О чем вы только думали, констебль?! - встав на колени я протиснул горлышко фляги между зубами мистера Холмса. - Болван, вы только что ворвались сюда и крикнули, что нашли тело!
- Но...о! Это же был просто один малый, которого мы вытащили из Темзы, у него в кармане был бумажник доктора! Я думал...
Он думал, надо же. Этому парню очень повезет, если он когда-нибудь получит сержантские нашивки.
- Мистер Холмс, вы меня слышите? - неуверенно спросил я, ибо хоть его глаза и открылись на звук моего голоса, я не мог сказать, что затуманивало их - полубессознательное состояние или потрясение от горя.
- Лестрейд? - произнес он слабым голосом, но довольно четко. - Что...
- Это не доктор, мистер Холмс, - быстро сказал я и увидел, как его бледное лицо слегка окрасилось румянцем"

@темы: фанфик, перевод, Шерлок Холмс, KCS

14:08 


Решила коварно привести цитату из большого фика, который даже не знаю, когда буду переводить. Наткнулась на нее случайно (это я, типа, перевожу свою книжку) и не смогла удержаться.

"- Как вы можете быть в этом уверены? - спросил я, хотя знание его методов позволило мне почти точно угадать его ответ.
И я с радостью бы выслушал все, что он скажет, даже если бы мне заранее было известно каждое слово. Меня очаровывали его логические выводы, и когда я считал его мертвым, то описывал их по памяти;и находил горькое утешение, вспоминая его голос и изумление, которое я испытывал, наблюдая за стремительным полетом его мысли.
И сейчас, всякий раз, когда он раскладывал перед моим взором новую цепочку своих наблюдений, то казалось, что я только теперь до конца понял, как сильно тосковал по нему."


Автор Waid Бал-маскарад

@темы: фанфик, Шерлок Холмс, Джереми Бретт

06:13 



Сегодня день памяти Джереми. Я хотела выложить какую-нибудь не очень веселую зарисовку, что-нибудь о Рейхенбахе и Хиатусе. Но так случилось, что мне чего-то сильно поплохело. То ли давление какое, то ли эти выбросы на солнце, не знаю. И подумала, что просто повешу фотку и все, не судьба, значит. Но потом, еще в связи с некоторыми нашими разговорами пришел в голову один фанфик. Наверное, можно назвать его зарисовкой.
Возможно, он не очень подходит к этому дню. Да и вообще это слэш)) И с Джереми он связан лишь словами его Холмса, о том "что пока есть цветы, человек может надеяться". Но захотелось сегодня поделиться именно этим фиком, главный герой, которого даже не Холмс, а Уотсон

Надеяться

Ах, весна. Время года, когда расцветает любовь, и вместе с тем растут и мои доходы. Сегодня я открыл свой небольшой цветочный магазин на несколько минут раньше обычного; небольшая группа жаждущих молодых джентльменов уже собралась у дверей, и я точно также жажду получить их деньги.
Большинство мужчин немного знают о цветах. Но даже самому тупому известно, что розы говорят о романтических чувствах, так что эта группа устремляется прямиком к дорогим красавицам алого цвета.
Все, кроме одного. Он с некоторым нажимом опирается на свою трость и выглядит чуть старше, чем остальные влюбленные молокососы. И вместо того, чтобы следовать за толпой, он медленно оглядывает магазин, в то же время изучая мой маленький памфлет об основах языка цветов.
Я приветствую моего бедного смущенного покупателя и пытаюсь направить его к розам, но он указывает на пурпурные цветы позади и спрашивает об их значении.
- Ирисы, сэр? Всего несколько значений: вера, мудрость, отвага, надежда…
«Надежда», видимо, оказалась волшебным словом, потому что он немедленно просит ирис – только один! И памфлет, добавляет он после минутного раздумья.
Бедняжка, видимо, испытывает большую скудность и в деньгах, и в мыслях. Предмет его страсти бросит лишь взгляд на такое жалкое доказательство его чувств, и бедняге очень повезет, если он получит хотя бы вежливый отказ. Однако, покупатель всегда прав (даже , если поступает неверно), и я неохотно выписываю ему чек.
- Это все, сэр? Прошу прощения и все такое, но если вы подарите дорогому вам человеку всего один цветок, то вряд ли вам стоит надеяться, - сказал я, бросив выразительный взгляд на букеты роз.
Но этот глупец оставил без внимания мой великодушный намек, он был далеко в своем собственном мирке и, глядя на свое единственное приобретение, бормотал себе под нос:
-Да, мы, и правда, можем надеяться.

@темы: Джереми Бретт, перевод, фанфик

02:57 

"Артистичность в крови" и Орас Верне

В принципе это был довольно обычный фанфик, но он вызвал довольно сильные впечатления именно какой-то своей подлинностью. В принципе эта тема уже поднималась и раньше и похожий фанфик я уже как-то здесь выкладывала, так что тема, в общем не нова.
Сначала я представлю сам фанфик и то, что к нему прилагается)), а потом скажу еще кое-что от себя.

Артистичность в крови

За все годы моей дружбы с Шерлоком Холмсом я почти ничего не узнал о его семье и практически ничего о его детских и отроческих годах, если не считать рассказов о странном братском соперничестве, о котором заходила речь почти всегда, когда Холмс упоминал своего брата. Я убежден, что если бы Майкрофт не обратился за помощью к своему брату в связи с «Делом греческого переводчика», я остался бы в полном неведении о его существовании. Холмс был (и есть) патологически скрытен, и настолько, что это граничит с умышленным умалчиванием, которое способно скорее разжечь любопытство у окружающих его людей, нежели подавить его. После стольких лет нашей дружбы мне так и не было известно графство, в котором он вырос или даже имя его отца. Прилагая усилия к тому, чтобы выглядеть уникальным в глазах всего мира, Холмс, словно специально скрыл все, что могло бы рассказать о том, какая среда смогла породить такое поразительное существо. Однако, порой какая-то случайная информация все же пробивалась на свет, несмотря на все его усилия.
Признаюсь, что я был далек от таких мыслей в то утро в конце 1897 года, когда во время завтрака нам принесли телеграмму. Холмс вскрыл ее ножом для масла, не отводя глаз от передовицы «Таймс», и едва взглянул на ее содержание.
- От брата Майкрофта, - сказал он в ответ на мой молчаливый вопрос.
- Что-то важное? – поинтересовался я. Старший Холмс редко писал, не имея на то веских оснований, и никогда не заходил к брату, если только речь не шла о безопасности государства.
- Навряд ли. Он предлагает мне взглянуть на новую выставку французских художников в Мэйфере.
Холмс бросил телеграмму на середину стола, где она едва не попала на тарелку с недоеденной яичницей с ветчиной, и вернулся к своей газете, не проявив явного интереса к посланию старшего брата.
Я взял желтый бланк. Сообщение было коротким и строго по существу, что было типично для человека, который предпочитал не тратить энергию там, где можно было этого избежать:
КОЛЛЕКЦИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ ЖИВОПИСИ, В ТОМ ЧИСЛЕ БАТАЛЬНЫЕ ПОЛОТНА, ВЫСТАВЛЕНА В ГАЛЛЕРЕЕ КРУКШЕНКА. РЕКОМЕНДУЮ ПОСЕТИТЬ. М.
- Звучит интересно, - заметил я, потянувшись за кофейником. – Возможно, в особенности стоит взглянуть на батальные картины.
Холмс бросил на меня поверх газеты удивленный взгляд.
- Вы хотите пойти?
Я пожал плечами.
- Сегодня у меня нет особых дел. А вы заняты?
Он взял у меня телеграмму своими длинными пальцами и прочитал ее еще раз.
- Что, черт возьми, хочет этим сказать мой брат ? – произнес он. – Уверен, что сам он не доковылял туда, чтобы увидеть эти картины самому.
Некоторое время он смотрел на телеграмму, постукивая по столу пальцами и нахмурив брови. Наконец, видимо, что-то пришло ему в голову и он, отбросив телеграмму в сторону, снова вернулся к «Таймс» и стал листать газету, пока не наткнулся на какую-то статью, и на его лице появилась улыбка. Зашелестев страницами , Холмс сложил газету, бросил ее на диван и резко встал со стула.
- Ну, что, доктор, пойдем? Я вижу, вы закончили свой завтрак?
- Конечно, но, Холмс, что все это значит? – спросил я, стараясь не обжечься, поспешно допивая остатки своего кофе. Холмс скрылся в своей спальне, чтобы одеться, и я услышал, как он выдвигает там ящики и хлопает дверями своего гардероба. Через несколько минут он появился в пальто и шляпе, держа в руках перчатки и трость.
- Немного озорства со стороны моего выдающегося брата, - ответил мой друг, увлекая меня к выходу.
***
За время нашего недолгого пути к галерее Холмс не сказал ни слова, несмотря на все мои попытки его расспросить.
Было все еще довольно рано, и всего несколько посетителей почтили своим визитом эти элегантные залы, давая нам возможность свободно изучать выставленную коллекцию. Как я и ожидал, картины, изображающие поля сражений, в особенности победные битвы Наполеона, были довольно впечатляющи, так же, как и морские пейзажи более раннего периода, полные волнения и драматической игры света. Однако, Холмса, кажется, больше заинтересовали несколько портретов, висевших немного в стороне от больших батальных полотен. Я понятия не имел о том, кто там был изображен, ибо Холмс не дал мне возможности пробрести на входе каталог выставки, но они были прекрасны. Постепенно я уловил между ними определенное фамильное сходство и что-то еще, чего я не мог пока полностью понять. В этих лицах было что-то знакомое, что было довольно странно, так как я знал, что никогда прежде не видел ни одного из этих портретов.
- Холмс, что происходит? – спросил я, наконец, последовав за ним в последний зал выставки. – Видимо, есть причина, по которой Майкрофт предложил вам сюда прийти, но я никак не могу себе представить, в чем она может состоять. Вы знаете этого художника?
- Точнее, это три художника, из одной семьи, - и нет, лично я их не знал. Они умерли довольно давно.
- Тогда почему мы здесь? Ваш брат специально спровоцировал это?
- Как всегда. Ему это свойственно. Но взгляните вон туда, мой дорогой друг, а потом скажите мне, что вы все еще не понимаете, почему мы здесь.
Он указал тростью на полотно, находящееся в центре противоположной стены и жестом показал мне, чтобы я подошел поближе.
Так я и сделал, хотя мой друг остался на месте, наблюдая за мной с улыбкой сфинкса. Я повернулся к картине, на которую он указал, и когда взглянул на нее, то не смог сдержать невольного восклицания – в ту же секунду я немедленно понял, почему Майкрофт послал нас сюда.
Человек в центре этой картины смотрел назад, на публику, практически через плечо, очевидно потревоженный в тот момент, когда просто курил сигарету. Налево от него стояла стремянка, лежали кисти и палитра художника, направо был вид, судя по всему , итальянский. Он носил синий халат и щегольские бакенбарды того же каштанового оттенка, что и его волосы, но это лицо… это лицо я знал очень хорошо. Эти черты с орлиным носом и пронзительным взглядом я узнал бы где угодно, и я оглянулся на Холмса, чтобы убедиться, что он,и в самом деле, все еще стоит у меня за спиной.
Он подошел ко мне и тоже посмотрел на портрет.
- Орас Верне, мой двоюродный дед, - пояснил Холмс. – Полагаю, он написал этот портрет где-то в тридцатых годах, когда был директором Французской Академии в Риме.
Я изумленно уставился на него.
- Это брат вашей бабушки?
- Он самый. На самом деле, Уотсон, в вашем художественном образовании ощущаются заметные пробелы, - сказал мой друг, смеясь.- Вся эта выставка состоит из работ моих предков – Наполеоновское сражение – работа моего прадеда, а морские пейзажи принадлежат кисти его отца. Майкрофт, изолированный от мира в своей башне из слоновой кости, то бишь в Уайт-холле, подумал, что я не узнаю о том, что картины привезены в Лондон.
- Боже милостивый… Но какое сходство, Холмс – вы так похожи на него!
- Уверяю вас, это замечали и прежде. Мою мать все боле и более раздражало, когда говорили, что во мне нет ничего от ее родни.
Я покачал головой.
- Я и понятия не имел.
- Конечно, старина, потому что я не говорил вам об этом. Однако, когда мои предки выставлены на обозрение перед широкой публикой , наверное, с моей стороны было бы довольно неучтиво самому не показать их вам. - Он взмахнул рукой, описывая незримый круг по выставочному залу.- И вот теперь вы их увидели.
- Я вам благодарен, - сказал я, и это было искренне. Судя по тому, как скрытен был Холмс во всем, что касалось его семьи, это дорогого стоило.
- Но у меня есть одно условие, - продолжил он.- Чтобы вы ни разу не упоминали об этом ни в одном из ваших романтических повествований о моей деятельности. Конечно, временами известность может быть и полезна , но у меня нет никакого желания лицезреть, как огромные толпы лондонского населения выстраиваются в очередь, дабы полюбоваться на моих предков.
- Ваша тайна останется между нами, - заверил я его, надеясь, что Холмс забыл, что я ранее упоминал о его бабушке в рассказе о деле мистера Меласа.
Мой друг улыбнулся.
- Отлично, Уотсон! Теперь, когда мы выполнили желание брата Майкрофта, мы можем немного развлечься. Чашка кофе и на концерт в Сент-Джеймс-холл?
- Отличная идея, Холмс, - согласился я, и мы покинули галерею.
Проходя мимо портрета Ораса Верне, я, молча, поблагодарил его и его семью за то, что они позволили мне еще немного приблизиться к моему другу. Взгляд на Холмса в контексте с его предками ничуть не преуменьшил его уникальность, ибо в целом мире не было другого такого человека. Напротив, это делало его более человечным, и всего на мгновение, более похожим на любого из нас. Мне стало вдруг интересно, что бы они подумали о нем. Не сомневаюсь, что они бы им гордились, также как и я.
Артистичность, когда она в крови, закономерно принимает самые удивительные формы…

Вот он этот портрет.



Возможно, я очень впечатлительна, но он почему-то произвел очень сильное впечатление. И впечатление у меня было такое же, как у Уотсона, как это ни странно. Что-то знакомое... И не то, чтобы он был похож на кого-то из актеров, игравших Холмса, но вот что-то именно неуловимое. Может быть, этот образ как-то напомнил тот образ, что сложился еще в детстве, еще до всех фильмов. В общем, словами я свое впечатление описать не могу. Фанфик прочла впервые на работе пару недель назад и сразу полезла искать портрет. Раньше видела только тот, что с длинной трубкой. И очень быстро нашла вот этот. Очень долго сидела и просто смотрела на него. Что-то в нем такое было...
И после этого я полезла искать другие портреты этого Ораса Верне. Нашла вот еще несколько, где почему-то он мне скорее напомнил Ливанова.







Потом я уже заинтересовалась этим человеком и почитала о нем то, что смогла найти.
Орас Верне (1789-1863) - французский художник и дипломат. Сделал блестящую карьеру художника и дипломата, входя в политическую элиту страны как при Бонапарте, так и во время Реставрации. Был директором Французской академии в Риме (1829—1835). Побывал вместе с французской армией в Алжире (1833), в 1836 и 1842—1843 приезжал с дипломатическими поручениями в Россию, где написал несколько картин по заказам двора. Любил писать яростные схватки и бурные пейзажи, нередко сочетая их в едином образе (Битва на море, 1825, Эрмитаж, Санкт-Петербург). Испытывал влечение к остродраматической экзотике (Мазепа, преследуемый волками, 1826—1827, Музей Кальве, Авиньон). Его североафриканские мотивы оказали большое влияние на развитие ориентализма.
Орас Верне умер 3 декабря 1863 года в родном городе. Умирая он сожалел: «Стоило ли так любить армию и флот, чтобы умереть в кровати, как какой-нибудь лавочник». Сильный этой любовью, он необычайно популяризировал батальную живопись. Он нравился публике, в изображении близких патриотическим сердцам событий он просто, понятно, без придворных или классических условностей, но корректно, с чисто французским шармом, рисовал войну. Историческая заслуга Верне в том, что он окончательно порвал с классицизмом и утвердил в батальной живописи, если не вполне еще реальный, то всё же простой, свободный стиль, ставший основой дальнейшего прогресса этого направления в искусстве.
Это описание также произвело на меня впечатление. Есть в нем некоторые особенности, которые напоминают о другом человеке. И эти биографические данные вызывали в памяти "артистичность в крови", которая может принимать разные формы.
И еще я в который раз подумала о Дойле. Что же он все-таки такое написал? И вот эта семья художников... Похоже, что она выбрана не наобум. И ладно бы , если упоминание о Верне было бы в самом начале, в "Этюде"... Я даже не могу точно описать всех мыслей, которые у меня промелькнули при сопоставлении этих портретов, жизнеописания и того, что Дойль указал вот этих реально существующих художников. Короче, информация к размышлению...

@темы: фанфик, перевод, Шерлок Холмс, Холмсомания

11:05 

Палки и камни

Зарисовка silverfoxstole из ее сборника "Jottings from a Doctor's Journal


Палки и камни


- Странный. Он так выразился?
Холмс кивнул, и, подняв колени к груди, съежился в своем кресле.
- Именно так.
Внезапно он поднял на меня взгляд, и в его глазах я увидел то, что никак не ожидал – ранимость. К своему удивлению, я понял, что его задел этот обидный выпад.
- Уотсон, вы считаете, что я … странный? Скажите мне честно, пожалуйста, я должен знать.
К своему стыду я заколебался, так как, по правде говоря, его поведение и некоторые привычки вполне подходили к этому определению. Хотя я никогда бы не сказал этого Холмсу, я в какой-то степени мог понять, что посторонний человек мог находить странным патриотический вензель из пулевых отверстий, до сих пор украшавший нашу стену, несмотря на попытки миссис Хадсон заклеить его обоями, или письма, ожидающие ответа, пришпиленные перочинным ножом к каминной доске. И, возможно то, что теперь казалось мне совершенно обычным, для человека, незнакомого с нюансами жизни с единственным в мире частным детективом-консультантом, было шокирующим и даже безумным.
Тем временем, то, что я медлил с ответом, произвело потрясающее воздействие на моего друга – он схватил меня за руку.
- Вы тоже так считаете! – воскликнул он, вскочив с широко распахнутыми глазами. Видимо он счел мои раздумья явным свидетельством того, что я полностью разделяю мнение этого его клиента. – Вы думаете также как он!
- Нет-нет! – вскричал я, опустив руку на плечо Холмса и мягко принуждая его сесть. Никогда прежде я не видел, чтобы его могло так взволновать то, что он всегда называл «пустяками». – Нет, я так вовсе не считаю. Как вы могли только предположить что-то подобное?
- Это правда? Вы говорите так не потому, что просто мне потакаете?
Холмс так отчаянно жаждал увериться в том, что я говорю правду, что у меня сжалось сердце. Мой друг всегда утверждал, что он – мозг без сердца, но по правде говоря, я никогда не мог до конца поверить в это. Ингода я видел эмоции, которые он так хорошо скрывал под маской безразличия, и знал, что это только маска. Ему тоже можно причинить боль, как любому человеку. Всего одно грубое слово, произнесенное в запальчивости, могло задеть его за живое.
- Конечно, нет, дорогой друг, - заверил я его. – Вы, конечно, эксцентричны, и порой бываете невыносимы, но я никогда не назвал бы вас странным…
Холмс, казалось, слегка расслабился, и через пару минут на его губах мелькнула тень улыбки.
- Спасибо, Уотсон.
- Надменный, порой вызывающий возмущение, порой крайне беззаботный, - продолжал я, улыбнувшись в ответ, и похлопав Холмса по плечу, сел в свое кресло напротив него, - но признаюсь, я бы сказал… уникальный.

@темы: фанфик, перевод, Шерлок Холмс, Зарисовки с Бейкер-стрит

16:51 

Блестящий

- Так… как вы считаете?
- Я…Это…
-Да?
- Право же, Уотсон! Это нельзя назвать верным изображением!
Уотсон вздохнул.
- Как так? Я очень скрупулезно описывал все процессы ваших логических умозаключений!
- Я знаю, но…
Уотсон увидел редкую картину: Холмс с трудом подбирал слова. Когда он заговорил, голос звучал как-то странно.
- Я говорил не о том, как вы изображаете меня.
- О – Уотсон озадаченно сморщил лоб. – Но что тогда..?
- Вы! – наконец выпалил Холмс. Он схватил рукопись и яростно ткнул в нее пальцем. – В каждой вашей истории вы получаетесь каким-то… шутом! Нет, еще хуже – полицейским!
- Я не понимаю, почему это вас так беспокоит, - с улыбкой ответил Уотсон.
- Потому что вы не шут! Вы – Доктор, вы сражались в Майванде. Я не понимаю, почему вы опустили себя до уровня… этих бесцветных… - он бросил рукопись на стол доктора и, негодуя, сел.
Уотсон аккуратно сложил листы своей рукописи, так, чтобы они смогли войти в конверт для его издателя, и сказал, улыбаясь:
- Полагаю, что трудно изобразить блестящим того, кто стоит рядом с Шерлоком Холмсом.

@темы: фанфик, перевод, Шерлок Холмс, Зарисовки с Бейкер-стрит

20:20 

Установление личности: забыл

- Я совсем забыл, что мы с вами уже несколько недель не виделись, - скромно сказал Холмс. Я подавил смешок.
Это просто совпадение, что как раз в тот день он надел на палец кольцо с бриллиантом и вместо обычной трубки воспользовался табакеркой, инкрустированной аметистом.
Он забыл, что безделушки не производят на меня впечатления. Чтобы достичь этого, ему надо просто быть самим собой.

@темы: Зарисовки с Бейкер-стрит, Шерлок Холмс, перевод, фанфик

Приют спокойствия, трудов и вдохновенья

главная