Записи с темой: университет (список заголовков)
02:05 

Хью Эштон Два пузырька

Хью Эштон сейчас довольно известный автор пастишей о Холмсе и считается, что ему прекрасно удается подражать стилю Дойля. Этот рассказ относится к периоду пребывания Холмса в университете и повествование ведется от лица самого Холмса, который и рассказывает все Уотсону.
Интересный момент в начале рассказа героиню называют сестрой матери молодого человека, а потом дальше исключительно сестрой отца. Интересно, это тоже сделано в качестве подражания стилю Дойля даже по части такой забывчивости? Я тоже это обнаружила только, когда все сегодня перечитывала. Решила оставить, как есть)
В принципе, это обычный кейс, который вызвал у меня интерес рассказом об одной очаровательной женщине, упомянутой Холмсом в "Знаке четырех".

Два пузырька

В своих отчетах о приключениях мистера Шерлока Холмса я часто упоминал, что он почти ничего не говорил о своих детских и юношеских годах. Время от времени он упоминал о своих приключениях и делах, которые он расследовал еще до нашего знакомства, и с его слов я рассказывал о некоторых из них.
Однако, мне помнится, что как-то он сказал, что «самая очаровательная женщина, какую я когда-либо видел, была повешена за убийство своих троих детей. Она отравила их, чтобы получить деньги по страховому полису». Так как в отношении противоположного пола ему редко случалось употреблять такой термин, как «очаровательная», его слова зажгли в моей груди искру любопытства. В тот момент это была лишь едва приметная искра, ибо, конечно же, тогда все мои мысли были заняты моей дорогой Мэри, за исключением разве что немедленного благополучного завершения дела, которым мы с Шерлоком Холмсом тогда были заняты. Однако, эти его слова надолго сохранились у меня в памяти, и однажды, когда мы возвращались после расследования одного дела за городом – речь идет о случае, произошедшем в Кингс-Пайленде, связанном с исчезновением фаворита скачек, Серебрянного, – я заговорил на эту тему.
Мы сидели одни в купе первого класса, и просторные равнины Дартмура давно уже остались позади. Я сделал глупость, не купив на станции ни газет, ни какого другого чтива в дорогу, и кажется, Холмс, подобно мне не знал, чем занять свой ум, как часто с ним случалось после успешного завершения дела.
- … Честное слово, Уотсон, никогда бы не подумал, что вы еще помните ту мою фразу, которую я небрежно обронил уже довольно давно, - воскликнул он в ответ на мой вопрос. – Браво, друг мой, вот уж впрямь, браво. Насколько я понимаю, вы очень хотите услышите всю эту историю.
Я с готовностью кивнул, и Холмс начал свой рассказ.
-Это произошло в те времена, когда я еще был в университете. Как я уже говорил вам прежде, я уже начал развивать и усовершенствовать свои способности к наблюдению и умению построения выводов на основе этих наблюдений. Как вы легко можете себе представить, это возбуждало немалое любопытство среди моих однокашников, и они постоянно устраивали мне небольшие проверки, заключая между собой пари, смогу ли я разрешить очередную поставленную ими задачу.
Таким образом, благодаря постоянному испытанию своих талантов, я накопил много знаний, в том числе и практических, для получения которых каким-то иным способом потребовался бы не один год занятий. Могу сказать с должной скромностью, что ставки, поставленные на то, что я потерплю неудачу, увеличивались с каждым месяцем.
Однажды когда я сидел и занимался, раздался стук и в комнату вошел студент, который был с того же курса, что и я. О’Доннелл, как его собственно звали, был явно обеспокоен и я попросил его присесть и собраться с духом, прежде, чем он заговорит. Он послушно сел, уронив голову на руки, он сидел так добрых десять минут, а потом поднял голову и заглянул мне в глаза.
- Вы были терпеливее, чем я в этом возрасте, - засмеялся я. – Не могу представить, чтобы я, молча, смог долго сидеть рядом со своим однокашником, минуту… ну максимум, две.
- Тем не менее, Уотсон, как я уже отмечал в прошлом, теперь вы обладаете великим даром молчания и умиротворения, который так часто является подлинным бальзамом для души, подобно моей. В те времена, о которых я говорю, я по натуре был – да и сейчас ничуть не изменился – мятущейся душой, не знающей покоя. Я пытался дисциплинировать себя, вырабатывая привычку к невозмутимости, стараясь быть более уравновешенным, особенно, когда приходилось иметь дело с взволнованными собеседниками. Я нахожу, что это часто вызывает доверие и побуждает тех, кто приходит ко мне за помощью, говорить более свободно. И после нашего длительного молчаливого единения, если можно это так назвать, О’Доннелл сказал мне:
- Холмс, весь колледж знает о ваших способностях в этой странной области, которую вы называете дедукцией. И теперь я хочу вас спросить, настолько ли вы сдержанны, насколько проницательны?
- Что за оскорбительный вопрос! – воскликнул я. – Не удивлюсь, если вы тут же выставили его за дверь.
- Не настолько оскорбительный, как вы можете вообразить, - ответил Холмс. – Должен признать, что я устраивал в колледже нечто вроде представлений в надежде, что это повлечет за собой дальнейшие испытания собственных сил, в которых я смогу отточить свой ум, и позволю себе заметить, что у меня была репутация хвастуна. Тем не менее, для себя я решил, что применяя свои таланты для пользы других, я буду вести себя осмотрительно, следуя кодексу поведения юриста или врача. Поэтому я заверил О’Доннелла, что его опасения напрасны.
Он поблагодарил меня и начал свой рассказ.
- Речь идет о моей мачехе, - сказал он. – Мой отец недавно женился второй раз, после того, как два года назад умерла моя мать. У меня еще есть две сестры и брат, намного моложе меня. Им соответственно восемь, семь и пять лет. Недавно новая жена отца, которая лишь немногим старше меня, кажется, настроилась против моей тети, сестры моей матери.
- В чем это выражалось? – спросил я.
- Я приведу в пример один случай, который произошел несколько дней назад, когда я вернулся в дом отца в графстве Клэр. Мои сестры и брат были в детской. Я выглянул из своей комнаты в коридор, что ведет к детской и увидел тетю, которая как раз шла к детям. Я увидел, как она постучала в дверь, дверь открылась, и к своему удивлению, вместо няни я увидел свою мачеху, которая стояла в дверях. Они с тетей тихо обменялись парой фраз, которые я не расслышал. Произошедшее дальше крайне меня удивило. Моя мачеха обеими руками сильно толкнула тетю в грудь, отчего та зашаталась и упала.
Я не знал, что делать: бежать ли ей на помощь и вызвать, таким образом, гнев своей мачехи, или не обращать внимания на этот инцидент. Без осторожности нет и доблести, и я тихо закрыл дверь и решил обо всем забыть.
Однако, как вы можете представить, мне было нелегко забыть то, что я видел, и, вернувшись в колледж, я решил попросить совета. Холмс, вы должны помочь мне выяснить, что происходит в этом доме.
- Очень хорошо, - сказал я ему. – Но вы должны ответить на несколько вопросов. У меня еще недостаточно данных, на основании которых я могу основывать какие-то предположения, не говоря уже о том, чтобы прийти к какому-то заключению. Прежде всего, какого возраста ваша тетя? Того же, что и ваша мачеха? Вы можете заметить здесь , Уотсон, как медленно я учился прежде собрать побольше фактов, а потом уже пытаться найти им разумное объяснение.
- Я заметил это, - улыбнулся я.
- Как бы то ни было, я установил следующее: новая миссис О’Доннелл была приблизительно того же возраста, что и мой приятель, возможно, на пару лет старше, но не более; тогда как мисс О’Доннелл, старшая сестра его отца – лет на двадцать пять старше. Она живет вместе с ее братом и его семьей, никогда не была замужем, и после смерти матери О’Доннелла и до самой второй женитьбы его отца заботилась о детях, включая и моего приятеля.
- А какие у нее отношения с детьми? - спросил я его.
- Отличные, - не колеблясь , ответил он. – Признаюсь, что когда я был еще юношей, стоящим на пороге зрелости (каким я видел себя два года назад), у нас были ссоры и разногласия, как это обычно бывает меж людьми разных поколений, но она была сама доброта, и все ограничения моей свободы были продиктованы лишь ее искренней заботой о моем благополучии. Что касается моего брата и сестер, они просто ее обожали. Кажется, у нее всегда находилось для них и свободная минута, и доброе слово.
- А ваша мачеха? – спросил я. – Она настоящая «злая мачеха» из сказки?
- Никоим образом, - улыбнулся он. – Она любит детей, как своих собственных. И я с уверенностью мог бы сказать, что она проводит с ними больше времени и больше к ним привязана, нежели моя мать, когда она была жива, если только это не покажется неуважением к ее памяти. Последние несколько лет жизни она была инвалидом, ее здоровье сильно пострадало после последних родов, и она значительную часть дня проводила в постели.
- И в это время ваша тетя, в той или иной степени, заменяла ее , ухаживая за детьми?
- Да, это так.
- Тогда, - сказал я ему со всей напыщенностью и самонадеянностью чрезвычайно уверенного в себе молодого человека, - причина той ссоры, свидетелем которой вы стали, проста. Это ревность, и две этих женщины сражались так, как это свойственно женщинам, за любовь детей. Вижу, Уотсон, что мой поверхностный ответ и более, чем простое объяснение вызвал у вас улыбку.
- Извините, Холмс.
- Не нужно извинений, друг мой. У меня и самого вызывает улыбку тот неопытный и не в меру серьезный молодой человек, которым я тогда был. Мой приятель был того же мнения, что и вы, и печально улыбнулся.
- Если б все было так просто, Холмс, я бы не стал обращаться к вам. И там было еще нечто большее, нежели то, о чем я рассказал вам. То, что я описал вам, лишь один незначительный эпизод в целой серии прискорбных событий, которые крайне меня озадачили. Три недели назад мои сестры и брат заболели. Наш семейный врач не смог найти причину этой болезни, но предположил, что для их легких оказался губительным воздух близлежащих болот. Хотя мне это казалось невероятным, я промолчал - в конце концов, я не эксперт в медицинских вопросах. Однако, что было действительно странным, так это отношения между тетей и моей мачехой. Три следующих дня и ночи тетя отдала всю себя заботе о больных детях, а моя мачеха все это время даже не входила в детскую. Лишь следуя весьма недвусмысленным требованиям моего отца, она, в конечном счете, начала ухаживать за моими сестрами и братом; к тому времени тетя уже почти валилась с ног от полного изнеможения. Меня неприятно удивило то, что мачеха не желала помогать тете ухаживать за детьми, особенно принимая во внимание то, что она говорила о своей любви к детям.
- Значит, то, что вы описывали раньше, несомненно, не более, чем просто ответная мера на пренебрежительное отношение вашей мачехи к своему долгу, - ответил я. – Я по прежнему придерживаюсь своего первоначального предположения. Это просто борьба за любовь детей.
- Пусть так, - ответил он. – Я пришел пригласить вас провести у нас в гостях несколько дней, так чтобы вы сами могли увидеть , как обстоят дела и понаблюдать за основными участниками нашей маленькой драмы.
- Очень хорошо, - сказал я, ничего не имея против. Предмет моих занятий был не особенно мне по вкусу, и его изучение вполне можно было отложить. Мы условились относительно даты, когда я должен был приехать в Дансени-хаус, дом моего приятеля.
Я улыбнулся про себя, слушая, как Холмс описывает свои занятия, зная его экстраординарные и глубокие знания некоторых областей науки наравне с тем, что я могу назвать крайней неосведомленностью в других, про что я уже когда-то писал.
- Поэтому, - продолжал Холмс, - в назначенный день мы тронулись в путь. Как всегда, в этой части земного шара, было пасмурно и сыро и двое замерзших, промокших и довольно мрачных молодых людей нетерпеливо дергали дверной молоток у парадной двери Дансени-хауса .
Но внутри нас ждал очень теплый прием. Было очевидно, что какие бы отношения не были между тетей и мачехой моего однокашника, других членов семьи связывала завидная близость. Та теплота, с которой здесь принимали молодого хозяина, распространялась и на его гостя, и скоро, переодетый в сухое, я уже почувствовал себя почти членом семьи, и расслабился, сидя перед горящим камином с бокалом местного виски в руках.
Младшие дети были очаровательными юными созданиями… Вы хотели что-то сказать, Уотсон?
- Ничего, Холмс. Просто я первый раз слышу, чтобы вы называли детей «очаровательными».
- Не такой уж я арифмометр, каким вы меня как-то назвали, - сказал он с улыбкой. – И хотя, как вам прекрасно известно, брак и семья – это не для меня, но это вовсе не значит , что я не могу оценить прекрасные стороны семейной жизни других, и было подлинным удовольствием пребывать в столь приятной семейной атмосфере. И мне было нелегко примирить между собой тот образ, что сложился у меня в голове под впечатлением от того, что рассказывал об этой семье О’Доннелл, и то, что я видел собственными глазами.
- Ик каким же выводам вы пришли относительно тети и мачехи вашего знакомого? – в нетерпении спросил я.
- Все в свое время, Уотсон. Позвольте мне сперва описать вам других действующих лиц этого дела. Видите, - и в глазах Холмса сверкнул огонек, - и я не прочь применить те драматические приемы, что используете вы, когда описываете наши маленькие приключения.
Ну, во-первых, мой однокашник Кевин О’Доннелл. Довольно приятный малый, и мы немного узнали друг друга, благодаря общему увлечению фехтованием. Мое оружие, как вам известно, это рапира, а он предпочитал саблю, поэтому мы редко встречались лицом к лицу в тренировочных поединках, но знали друг друга немного лучше, чем просто знакомые. Его отец был типичный представитель своего класса – и должен сказать, что он больше прислушивался к своему сердцу, нежели к рассудку, но он сознавал долг, возложенный на него его положением, и заботился о нуждах своих арендаторов.
Дети, как я уже сказал, были очаровательны и это определение прекрасно им подходит. Находясь в комнате вместе с нами, он вели себя почти неестественно тихо, и я приписал это неизвестной болезни, от которой они страдали. По собственному опыту мне было известно, что дети этого возраста обычно выказывают гораздо больше любопытства и ведут себя более шумно, чем это делали они. Однако, они подошли ко мне с почти комической серьезностью и поклонившись и сделав реверанс - в зависимости от их пола – они представились мне. Дэйзи, самая старшая, мило улыбнулась, Мэри была серьезна и спокойна, так же как и Дермот, самый младший из детей.
А теперь что касается двух главных героинь этого дела, как я уже стал их называть. Во-первых, тетя. Внешне она была довольно непривлекательна; у нее была кривошея, да еще к тому же и косоглазие. Однако, если отбросить в сторону эти ее природные недостатки, то на ее лице читалась одна доброта, и ее можно было ощутить в словах и в тоне голоса, когда она приветствовала меня, как приятеля своего племянника. И, как и сказал О’Доннелл, было совершенно очевидно, что дети ее обожали. И, естественно, эти чувства были взаимны.
Мачеха О’Донелла с первого взгляда произвела на меня впечатление женщины , лишь немногим лучше тех, которых можно увидеть вечером недалеко от Пиккадили. Молодая, как и сказал мой приятель, и , несомненно обладавшая какой-то особой привлекательностью, она одевалась в довольно вызывающем стиле, который мало что оставлял для воображения. Она представляла собой резкий контраст с тетей, одетой во что-то темное. Уотсон, мне не достает вашего умения описывать женские наряды, поэтому мне остается удовольствоваться этим сухим изложением фактов.
Даже прежде, чем она заговорила, признаюсь, я уже составил о ней мнение, как о довольно вульгарной охотнице за богатством. Но первые же ее слова , обращенные ко мне, вынудили меня изменить свое мнение. Голос был низким и приятным, и она специально так подбирала слова, чтобы я мог почувствовать себя непринужденно. И не забывайте, что моя хозяйка была лишь на два или три года старше меня, и к тому времени мой опыт общения с женским полом ограничивался лишь пределами моей семьи. И в любом случае, для меня было ново и волнующе столкнуться с подобным существом. Признаюсь, что не был полностью равнодушен к ее знакам внимания и обхождению и тем, как близко она стояла, когда обращалась ко мне. Мое волнение еще более усугубил пьянящий аромат ее духов, заполнивший мое обоняние.
Но, несмотря на все это, я не мог не отметить, что дети с радостью подбежали, чтобы обнять ее, так же, как и свою тетю, и она относилась к ним так, что лучше нельзя и пожелать. Из того, что я видел, нельзя было сказать, что это была принужденная привязанность с той или другой стороны, и нежность, которую дарили друг другу эта женщина и ее пасынки, была вполне искренней.
Однако, от меня не укрылся тот факт, что когда какой-нибудь ребенок бежал из объятий тети в объятия мачехи, и наоборот, то покинутая им женщина бросала на свою соперницу взгляд, полный неприязни. Кажется, старшая из женщин смотрела на молодую с большим негодованием, но , возможно, это просто плод моего воображения, ибо косоглазие мисс О’Доннелл порой придавало ее лицу зловещее выражение.
Я не мог разглядеть ничего , что послужило причиной для рассказанного мне инцидента, кроме соперничества за детскую привязанность, и в относительно уединенном уголке этого дома, было бы легко увидеть, как это соперничество могло возрасти до таких размеров, которые могли бы привести к насильственным действиям, вроде того, о котором мне рассказали.
Через некоторое время пришла няня, чтобы отвести детей пить чай, после чего я обратился к их тете.
- Кажется, недавно дети были больны? – спросил я, надеясь узнать подробности. В мои намерения также входило вовлечь в разговор мачеху в надежде на то, что мне удастся понаблюдать за взаимодействием двух этих женщин. И я заметил, что в этот момент мой хозяин, отец моего приятеля, вышел из комнаты.
Мои слова тут же возымели действие на мачеху детей, хотя я обращался к их тете. Лицо молодой женщины приобрело застывшее выражение, и ее решительно сжатые губы говорили о внутренней решимости, на которую , как сначала мне показалось, она была неспособна.
- О, да, мистер Холмс, - ответила мне тетя. – Несколько дней бедняжки были очень больны. Доктор говорит, что это из-за загрязненной атмосферы здешних мест.
Я как раз собирался сказать, что слышал об этом, когда заговорила молодая женщина.
- При всем уважении, мисс О’Доннелл, - сказала она тоном, в котором не было ни капли уважения, - этот доктор – глупец.
- Вам бы не следовало говорить так о тех, кто старше вас, Кэтлин, - произнесла тетя столь же холодным тоном, что и ее собеседница. При этих словах молодая женщина зарделась румянцем, но закусила губу и ничего не ответила.
Я поспешил вмешаться.
- А какие точно были симптомы? – спросил я, обращаясь к тете.
- Вы изучаете медицину, мистер Холмс? – спросила она, казалось, что весь ее гнев испарился. Я что-то уклончиво ответил, и она стала рассказывать об обстоятельствах болезни детей.
- Все трое проснулись утром с головной болью и жаловались на усталость и слабость. Я сделала для них все, что могла, но к полудню было уже ясно, что больше ничего не остается, как послать за доктором Флэнэганом, который тут же пришел. Он пощупал у них пульс и сказал, что жизнь малыша Дермота, как самого младшего из них, под угрозой. Он прописал им всем холодный компресс на лоб и микстуру, и особую микстуру для Дермота. Три дня я сидела рядом с ними днем и ночью, пока не была вынуждена немного поспать.
Когда от этих воспоминаний у нее на глазах выступили слезы, которые она утерла платком, я выразил должное сочувствие.
- Простите, мистер Холмс, - сказала она мне сквозь слезы. – Мне все еще больно вспоминать об этом. Надеюсь, вы простите, если я сейчас вас оставлю.
Я встал и проводил ее до двери. Теперь мы с О’Доннеллом остались в комнате одни с молодой миссис О’Доннелл, которая обратилась к моему приятелю.
- Кевин, - сказала она ему, и я заметил, что она свободно и непринужденно обратилась к нему по имени. – Я, кажется, оставила наверху свою книгу. Это «История двух городов» Диккенса, в зеленом переплете. Она лежит возле моей кровати.
Он кивнул и вышел из комнаты.
- Полагаю, миссис О’Доннелл, - заметил я, - что вы хотите поговорить со мной наедине, ибо вижу, что книга лежит возле вас, на сиденье вашего кресла.
Она весело рассмеялась и, наклонившись вперед, похлопала меня по руке, но ее взгляд был каким-то настороженным.
- Ну, мистер Холмс, - сказала она, – от вас, видно, ничего не скроешь. Хорошо, сейчас я быстро скажу вам то, что вы должны узнать. Доктор, и в самом деле, глупец. Я знаю, о чем говорю. Мой отец сам был врачом и хорошим врачом. Вы видите, как я одета и накрашена и, несомненно, для себя уже решили, что я охотница за состоянием. О, да, я вижу это у вас на лице. Вам не нужно краснеть, потому что каждый, кто видит меня, приходит к такому же заключению. Я одеваюсь и выгляжу так потому, что это доставляет большое удовольствие мистеру О’Доннеллу, которого я люблю всем сердцем и уважаю, как великодушного и доброго джентльмена. Мне приятно доставить ему такое удовольствие. Но я не безмозглый раскрашенный манекен, мистер Холмс. У меня есть голова на плечах, столь же разумная, как и у большинства людей.
Когда я услышал эти слова, Уотсон, я почувствовал себя пристыженным за свои скоропалительные выводы. Мне казалось, что в ее словах звучала неподдельная искренность.
- Может быть, вы еще были под влиянием ее духов и платья? – предположил я.
- Возможно, это тоже сыграло определенную роль, - признался мой друг, - но я не мог не считать ее искренней неопытной девушкой, хотя возможно, тогда и сам был незрелым юнцом.
Она продолжала.
- Доктор, как я сказала, глупец. Их болезнь не имеет ничего общего с миазмами, поднимающимися от болот. Когда Шарлота О’Доннелл отправилась спать после своего продолжительного бдения в детской, я пошла к детям и через два или три часа моего ухода за детьми, им стало лучше. Через два дня все трое снова были здоровы.
- Почему же вы не пришли помочь мисс О’Доннелл раньше? – спросил я.
- Мне это было не позволено, - ответила она. – Я предложила свою помощь, как известно всем в этом доме, но, как сказала она, не может быть и речи, чтобы она оставила свой пост. Я несколько раз предлагала свою помощь, но напрасно.
Заметьте, Уотсон, что относительно интерпретации фактов этот рассказ значительно отличался от того, что я слышал до этого от О’Доннелла. Для меня это был урок, что не только одни факты могут иметь значение, но и их интерпретация.
- И какова же была реакция вашего мужа на все эти события? – спросил я.
- Мой дорогой Дэвид всю жизнь был предан своей сестре. Они почти никогда не разлучались. Я никогда не выражала перед ним своего мнения на ее счет, и всегда стараюсь, насколько это в моих силах, не спорить с ней в его присутствии.
Она посмотрела мне в глаза и взяла меня за руку.
- Мистер Холмс, я не знаю, кто вы, или даже что вы за человек. Но я боюсь за этих малышей, мистер Холмс, и у моего страха даже нет имени. Но ради Бога, сэр, помогите нам и изгоните это зло из нашего дома, каким бы оно не было.
Когда я услышал эти ее слова, Уотсон, у меня буквально кровь застыла в жилах. Продолжая смотреть мне прямо в глаза, она еще крепче сжала мою руку. Не представляю, что бы могло произойти дальше, если бы за дверью не раздались шаги. Она отпустила мою руку и села в кресло, и тут в комнату вошел О’Доннелл.
- Прости, Кевин, - сказала его мачеха, когда он подошел к ней с пустыми руками, - но через минуту после твоего ухода я увидела, что книга лежит здесь. Извини меня за то, что из-за меня напрасно потратил свое время на ее розыски.
О’Доннеллу, казалось, не требовались ее извинения, и он повернулся ко мне.
- Холмс, кажется, небо слегка прояснилось. Может, пройдемся и взглянем на лошадей?
И так я ушел , имея на руках загадку, которую надо было разрешить. У меня не было сомнений, что тут была какая-то тайна, и эта тайна была связана с недавней болезнью детей. Для меня было столь же ясно, что я имею дело с двумя женщинами, обладающими сильной волей, и по крайней мере, одна из них обладала острым умом.
С самым небрежным тоном, на какой я только был способен, я поинтересовался у О’Донелла относительно финансового положения их семьи. Я узнал от него, что род О’Доннеллов обеднел относительно недавно, после смерти деда моего приятеля, когда всплыл на поверхность целый ряд его карточных долгов, которые он скрывал от семьи. Оплата этих долгов привела к значительному уменьшению семейного состояния. Пусть это будет для вас уроком, Уотсон, - предостерегающе заметил Холмс, строго погрозив мне пальцем. – Вы и сами только что видели в Кингс-Пайленде сколько зла происходит благодаря азартным играм.
- Мой дорогой Холмс… – с негодованием начал я и умолк, поняв, что мой друг всего лишь по-доброму подшучивает надо мной.
- Что ж, отлично. Однако, дела семьи , кажется, шли прекрасно, и О’Доннелл объяснил это тем фактом, что его покойная мать унаследовала весьма значительное состояние от ее родителей. Этих денег было достаточно, чтобы содержать прекрасное поместье, в котором мы сейчас находились, включая сюда и конюшни с лошадьми. И это явно были не какие-нибудь тяжеловозы и клячи, обычно красующиеся в конюшнях деревенских сквайров, а, похоже, были прекрасными охотничьими лошадьми.
- Предмет увлечения моей тети, - объяснил О’Доннелл. – Хотя сама она не ездит на охоту, но гордится своим знанием лошадей и следит за содержанием этих скаковых лошадей, которые участвовали в различных скачках.
- Они побеждали в них? – полюбопытствовал я.
О’Доннелл покачал головой.
- Боюсь, что, нет, - улыбнулся он. – Но это не помешало тете Шарлотте продолжать свои попытки сделать из них чемпионов. Мой отец щедро помогал ей в этом ее начинании.
- Она унаследовала склонность к азартным играм от вашего деда? Простите меня за этот вопрос, но если вы хотите, чтобы я разобрался в этом деле, мне кажется, я должен знать такие вещи.
Его улыбка померкла.
- Боюсь, что это так. Боюсь, что в прошлом отец был слишком щедр. Когда он женился вторично, полагаю, что моя мачеха убедила его снизить подобные расходы. Но, насколько мне известно, тетю это не охладило.
Как видите, Уотсон, теперь у меня была еще одна причина поверить во вражду, существовавшую между мачехой и теткой О’Доннелла. У меня не было ни полномочий, ни, откровенно говоря, желания, копаться в финансовых делах этой семьи, но я подумал, что подобное расследование может показать , как довольно значительные суммы денег стали поступать не в распоряжение любимой сестры хозяина дома, а в карманы его модной новой супруги. Так я и сказал О’Доннеллу и добавил, что привязанность детей – еще одна причина для напряженных отношений, установившихся между двумя этими женщинами.
- Думаю, вы правы, - сказал он, когда я привел ему свои доводы. – Но вы же видели мою мачеху. У нее нет этой постоянной денежной хватки.
Да, подумал я про себя, но неуклонное следование моде, свойственное Кэтлин О’Доннелл – и снова должен сказать Уотсон, что мне не хватает вашего зоркого взгляда и опыта в подобных делах – видимо, было отнюдь не дешевой привычкой. Возможно, ее любящий муж предоставил в распоряжение своей супруги достаточно средств, чтобы удовлетворить ее прихоти.
Мы вернулись в дом, где нас встретила мисс О’Доннелл, пристально взглянувшая на меня своим косым глазом, повернув свою искривленную шею в мою сторону.
- Мистер Холмс, - тепло сказала она мне, - надеюсь, вы не подумаете обо мне дурно , если я уже прямо сейчас удалюсь к себе. У меня, и, правда, очень чувствительное сердце и мысль об этих бедных страдающих крошках пробудила во мне к моему глубокому сожалению болезненные воспоминания. Я в какой-то степени стыжусь своих поступков. Можете приписать их слишком возвышенной натуре. – Она говорила это мягким, но уверенным тоном, который придавал искренности ее словам. – И молю вас, - добавила она, - забудьте те сова, что я сказала Кэтлин. У нее доброе сердце и благие намерения. Мы обе испытывали большое напряжение во время болезни детей, и боюсь, что еще ни одна из нас полностью от этого не оправилась.
Это была прелестная маленькая речь, Уотсон, ее очень убедительные слова были произнесены не менее убедительным тоном. И все же… я не знал, что и думать. В старшей из женщин было нечто очень привлекательное, несмотря на изъяны в ее внешности, и хоть я и знал о ее склонности к азартным играм, меня не могло не привлекать простодушие ее нрава. И в то же время существовало нечто, не дающее мне покоя – слова молодой мачехи О’Доннелла, умоляющей меня защитить детей от каких-то неизвестных сил зла. И когда я имел возможность внимательно изучить своих собеседниц, то решил, что невозможно поверить в то, что в этом доме может существовать подобное зло.
Когда мой разговор с мисс О’Доннелл был окончен, я вновь сказал своему приятелю, что женщины соперничают друг с другом, борясь за привязанность детей, а возможно, и его самого, как самого старшего из них (ибо я заметил , как ласково смотрят на него обе женщины). И это их противоборство еще более усугубляют разногласия из-за денег, о которых он мне говорил. Поэтому я предположил, что мне лучше при первой же возможности вернуться в колледж, но О’Доннелл воспротивился этой идее, настаивая, чтоб я остался с этой семьей еще хотя бы на пару дней.
Я поступил согласно его требованию, продолжая наблюдать за семьей и делая на основе своих наблюдений соответствующие выводы. О’Доннелл-старший продолжал казаться мне лучшим из представителей своего класса так же, как и его сестра, которая после той вспышки негодования, о которой я говорил, открылась как самая приятная из всех женщин, с какими мне доводилось встречаться. И в то же время, молодая миссис О’Доннелл продолжала очаровывать меня и не только своей красотой, которая бы опьянила любого молодого человека, но и силой своего ума, который проявлялся, когда она высказывала свое мнение в разговоре на политические и другие подобные им темы. В ее речах при этом сквозил почти мужской ум. Однако, я заметил, что это происходило лишь в отсутствие мисс О’Доннелл.
Ни разу за все то время, что я пробыл у них, она не возвращалась в разговоре к той нашей беседе наедине, ни единого раза, до самого моего отъезда . Когда мы с О’Доннеллом садились в двуколку, она схватила меня за руку и крепко сжала ее, заговорив так тихо, что ее мог слышать только я:
- Не забывайте того, что я сказала вам. Жизни трех невинных существ зависят от этого.
Ее слова звучали у меня в ушах весь наш обратный путь до Университета. Я и представления не имел об опасности, о которой она могла говорить, и в то же время считал, что не мог быть более наблюдательным и что во время своего визита не пропустил ничего важного. Мог ли я не заметить чего-то прямо у себя под носом?
Уотсон, вам должно быть знакомо чувство, когда вы несколько часов проведя за тщательным изучением каких-то мелких деталей, вдруг обнаруживаете, что исходная величина, позволяющая распутать загадку, была настолько внушительных размеров, что казалась невидимой.
- Да, действительно, - ответил я.- Докторам также свойственно подобное заблуждение.
- Как бы там ни было, я не смог разглядеть того, что творилось у меня перед глазами. В следующие несколько недель я редко виделся с О’ Доннеллом, так как приближались экзамены, но однажды он ворвался ко мне в комнату, совершенно обезумевший.
- Холмс! – вскричал он. – Вы должны немедленно поехать со мной. Они все мертвы! Слышите, мертвы!
- Успокойтесь, - сказал я. – Кто мертв?
- Мой брат и сестры! В один миг все трое скончались!
Как вы можете себе представить, я весь превратился в слух и умолял его ничего не упустить, тем временем вручив ему стакан виски с содовой, в чем он явно нуждался. Прихлебывая виски, он дал мне понять, что примерно на той же неделе, когда мы уехали, дети вновь заболели. Я вспомнил, что в предыдущий раз дети поправились, когда забота о них легла на плечи их мачехи, после того, как за ними три дня ухаживала их тетя. Поэтому я тут же спросил, кто был рядом с детьми. И что вы думаете, он мне ответил, Уотсон?
- Я вряд ли могу вам это сказать, - ответил я. – Основываясь на прошлом случае, я бы предположил, что дети заболели, когда были под опекой тети, а поправились, когда ее сменила их мачеха. Можно предположить, что как дочь врача, она обладала некоторыми познаниями в медицине, хоть и не была обучена специально, и благодаря ее умелому уходу болезнь протекала уже в более легкой форме.
- Так решил и я. Но к моему удивлению, О’Доннелл сказал мне, что все было с точностью до наоборот. Когда дети заболели все с теми же симптомами, тети не было, она уехала на скачки куда-то на юг графства. Мачеха заботливо ухаживала за ними, но судя по всему, тщетно. Вызванная срочной телеграммой, тетя взяла на себя обязанности сиделки, и дети вскоре поправились.
- Но вы только что сказали мне о том, что О’Доннелл сообщил вам об их кончине?
Холмс печально улыбнулся.
- Так и было. Выслушайте меня, как я был вынужден слушать О’Доннелла. Хотите верьте, хотите –нет, но через несколько дней ситуация повторилась. Тетя отсутствовала, дети заболели и поправились, когда вернулась мисс О’Доннелл . И вот еще одни скачки привлекли внимание тети, и та же история повторилась в третий раз. Дети снова заболели, тете послали телеграмму, но она не смогла вернуться вовремя, и дети умерли.
- Все это довольно подозрительно, - сказал я. – Можно подумать, что возвращение тети было первым шагом на пути детей к выздоровлению, когда за ними ухаживала только их мачеха. Я бы заподозрил, что здесь ведется нечестная игра, и тот факт, что миссис О’Доннелл – дочь врача может быть веским аргументом в пользу теории об отравлении.
- Я подумал точно также, - сказал Холмс с загадочной улыбкой. – Поэтому я, не теряя времени, бросил в саквояж кое-что из вещей и вместе с О’Доннеллом направился в Дансени-Хаус.
Мы приехали в убитый горем дом. Лица обеих женщин были залиты слезами, когда они встретили нас на пороге. Отец был более сдержан, но по его поведению было очевидно, что для него это страшный удар.
Я спросил, проводилось ли дознание и мне сказали, что ничего подобного не предпринималось. Доктор подписал свидетельство о смерти, в котором написал, что причиной смерти детей была «дурная атмосфера». Я быстро пришел к выводу, что симптомы этой роковой болезни были те же, что и прежде, а именно , чрезвычайная вялость, сопровождаемая острой болью в руках и ногах, начинавшейся с кончиков пальцев и, в конце концов, проникавшей в самое сердце.
- Это явно похоже на какое-то отравление, - сказал я Холмсу. – Я бы проконсультировался с фармакологом, чтобы определить, какой точно яд был применен, но эти симптомы не подходят ни к одной из известных мне болезней.
- Я пришел к такому же заключению и поэтому стал думать, кто мог отравить детей. Миссис О’Доннелл позволила мне опросить слуг относительно того, какая еда подавалась детям перед самой их болезнью и во время нее. Я собирался задать тот же вопрос миссис и мисс О’Доннелл и обратить внимание на наличие несоответствия между тем, что говорили они и слуги. Кстати, следует отметить, что тогда, как мисс О’Доннелл была хорошо известна слугам и кажется вызывала общее уважение и почитание, молодая миссис О’Доннелл, хотя и была им знакома гораздо менее, породила среди слуг почти те же самые чувства. Иначе говоря, обеих женщин можно было отнести к разряду хозяек, о которых вряд ли бы кто сказал хоть одно худое слово. Я знал, что слуги порой говорят гораздо охотнее, чем их хозяева, но ничего дурного о своих хозяйках они не сказали. И в самом деле, личная горничная мисс О’Доннелл, служившая ей уже около тридцати лет, казалось, была так же предана молодой хозяйке дома, как и своей госпоже.
Затем я отправился к доктору, который жил на другом конце деревни, чтобы узнать, какие лекарства он выписывал больным. Он оказался таким, каким я его себе и представлял – неряшливый, неопрятный малый, слегка под хмельком, который, кажется, забыл те немногие медицинские познания, которые у него когда-то были. Пилюли, что он прописал, казалось, были не более, чем плацебо и на первый взгляд в их состав не входило ничего такого, что могло бы вызвать вышеупомянутые симптомы, если, конечно, этикетка, на пузырьке, который он мне показал, соответствовала истине.
- Я клянусь, - сказал он мне. – Дети, молодые жены и старые служанки – всем им от этих лекарств только польза. Зачем бы тогда мисс О’Доннелл в свое время пила их прямо таки горстями?
- В самом деле? – спросил я и был заверен в том, что это чистая правда.
Я пришел к единственному выводу, что миссис О’Донелл была великолепной актрисой и каким-то образом добавляла яд в пищу детей, делая вид, что заботится о них и демонстрируя свою любовь к ним. Я еще не был уверен, что это был за яд и каким образом его давали детям, но я был уверен, что мне уже известен преступник и общие черты совершенного преступления.
- Но с какой же целью? – невольно вырвалось у меня.
- Это была еще одна область, в которой, надо признаться, я был совершенно не сведущ. Я предположил, что, возможно, на карту было поставлено семейное состояние, но исходя из крайне юного возраста детей и того, что мой приятель был старшим сыном, то вряд ли кто-то смог бы извлечь выгоду из устранения младших наследников.
Теперь я должен был отнестись к этому с большой осторожностью. Тогда, так же, как и теперь, для меня было крайне нелегкой задачей обвинить хозяйку дома в убийстве трех маленьких детей. Вы улыбаетесь, Уотсон, но уверяю вас , дело было нешуточным. Каким-то образом мне нужно было найти какую-то улику, которая подтвердила бы справедливость моих подозрений. Такой шанс у меня появился на следующий день, когда мистер и миссис О’Доннелл вместе с мисс О’Доннелл были приглашены на обед к соседям, которые хотели тем самым выразить свое сочувствие их утрате. Мой однокашник должен был их сопровождать и упрашивал меня пойти с ним в качестве друга семьи, но я отклонил его приглашение на том основании, что все это дело исключительно семейное, а я, как посторонний, буду там совершенно лишним.
Таким образом, дом оказался в моем распоряжении, и я мог никем не замеченный пройти в спальню миссис О’Доннелл и в гостиную, считая, что там вполне могли храниться вещества и инструменты, которыми она могла пользоваться для своих недобрых целей. К моему удивлению, я ничего там не обнаружил. С тех пор я усовершенствовал свои методы по проведению подобных розысков, но даже на том раннем этапе я могу смело утверждать, что моя техника намного опережала методы официальной полиции. Конечно, было вполне возможно, что она где-то спрятала яд или даже выбросила, но я закрыл за собой дверь спальни несколько озадаченный и расстроенный своей неудачей.
И тогда мне пришло в голову, что каким бы это не казалось невероятным, но мне следует уделить такое же внимание и мисс О’Доннелл. Этого требовал, как минимум , научный подход, если ни что-то иное. Вот таким образом, Уотсон, я и наткнулся на нечто такое, то изменило ход моих мыслей. Это был листок бумаги, на котором стояли три имени – имена умерших детей – а над ними название широко известной страховой компании. Это было письмо мисс Шарлотте О’Доннелл, в котором говорилось, что в случае кончины троих детей она сможет получить у своих банкиров значительную денежную сумму.
Я стоял, словно пораженный громом. При своем довольно ограниченном опыте, я никогда не слышал, чтобы дядя или тетя страховали жизни своих племянников и племянниц и уж, по крайней мере, не на столь значительные суммы. Я не сильно преувеличу, если скажу вам, что на эти деньги респектабельное семейство могло бы несколько лет вести безбедное существование.
Теперь у меня был мотив для убийства, но это был мотив преступления у женщины, которую я наименее всего подозревал в убийстве. Теперь я стал осматривать комнату и нашел очень интересную коллекцию. Два пузырька с теми же дьявольскими пилюлями, что и следовало ожидать, учитывая то, что сказал мне доктор, но еще и синий пузырек с белым порошком и с четкой надписью «ЯД». Пузырьки стояли так, что можно было предположить, что их поставили в таком порядке умышленно; один за пузырьком с ядом, а другой чуть поодаль. Тут мне, возможно, следует объяснить, что сами пузырьки были такими, в которых лекарство заключено в желатиновой капсуле, которую можно вынуть, а потом вновь убрать на место после применения.
Я решил, что в пузырьке с пилюлями, стоящим за пузырьком с ядом была капсула с добавленным туда ядом, а содержимое другого было безвредно. Поэтому я спрятал подозрительный пузырек в карман и направился в конюшни. Там я увидел одну из обитавших там кошек и засунул три пилюли ей в горло.
- Холмс! Меня возмущает такая беспричинная жестокость по отношению к бессловесным созданиям! – с негодованием воскликнул я.
Он печально улыбнулся.
- Это было во имя благого дела, сказал я себе, и в любом случае, это создание расквиталось со мной, ужасно царапаясь и кусаясь. Как бы то ни было, я не собирался убивать это животное. Я хотел посмотреть на действие яда, но мгновенный яд бывает, как вам известно, лишь в романах. И я подумал, что его действие, видимо, скажется к утру.
Теперь у меня был мотив, и было орудие преступления. А так как мисс О’Доннелл находилась возле больных, у нее была возможность дать им смертельную дозу.
- Но, - возразил я, - если я правильно помню, состояние детей ухудшалось в отсутствии тети и улучшалось только, когда она возвращалась.
- Все это так, и это определенно заставило меня задуматься. Но потом, когда я лежал ночью без сна, размышляя над этим, то неожиданно мне в голову пришла разгадка. Что если, спросил я себя, мой оппонент более хитер, чем мне это представлялось? Что если, например, она ухитрялась добавить яд в пищу детей до своего отъезда, так, чтоб они заболели, а затем устроила все так, чтобы преданная ей служанка заменяла пузырек с таблетками, что должен был прописать своим маленьким пациентам доктор , на пузырек, приготовленный ею ? Когда ей отправляли телеграмму с просьбой вернуться, яд заменяли безвредным лекарством и дети выздоравливали. Любой, кто пытался бы оценить эту ситуацию пришел бы к совершенно очевидному выводу: тетя спасала детей от козней их молодой мачехи.
- Ну, а как же самый первый случай?
- Я пришел к выводу, что тогда она экспериментировала с размером дозы. Так как тетя одна была тогда рядом с детьми, нам не известно, насколько серьезным в тот раз было их состояние, и я предполагаю, что тогда она пыталась установить минимальную дозу, которая, тем не менее, способна будет нанести вред здоровью детей, при чем создавалось впечатление, что они были серьезно заболели. Следующие два случая были предумышленными попытками навести подозрение на мачеху детей, и в то же время повысить статус истинной виновницы и показатья ее полную невиновность.
- Поистине дьявольский замысел, Холмс, - воскликнул я.
- Да, действительно. На этом я сделал паузу, повернулся на бок и заснул. На следующее утро рано проснувшись, я отправился в конюшни и обнаружил, что кошка испытывала на себе воздействие того принудительного лечения, которому я подверг ее накануне вечером, хотя , думаю, вы будете рады узнать, что это воздействие было не слишком серьезного характера.
Теперь я решил поговорить с Бриджет, служанкой мисс Шарлотты О’Донелл. Я нашел ее на половине слуг, и к ее большому удивлению, предложил ей пройти со мной в какое-то укромное место, где мы могли бы поговорить без риска, что нас кто-нибудь услышит. Я предъявил ей свои теории, говоря со всей убедительностью и горячностью, на которые только был способен, и был вознагражден тем, что она тут же , плача, во всем мне призналась, подтвердив справедливость моих подозрений. Она сказала, что за ее содействие этому преступлению ей была обещана приличная сумма денег, и она сделала все, что от ее требовали , боясь, что в противном случае ее могут выгнать прочь , дав плохие рекомендации.
Теперь я был совершенно доволен своими достижениями. Когда я входил в гостиную, у меня в карманах были два пузырька с этими ужасными пилюлями, один – с таким содержимым, каким его сделал аптекарь, а другой - подвергнутый зловещим действиям со стороны мисс О’Доннелл. Я подошел к ней, сидящей за столом, и встал так, чтобы она не могла игнорировать мое присутствие.
- Мистер Холмс, я желаю вам самого доброго утра, - сказала она с милой улыбкой, от которой мог бы растаять и камень.
- Боюсь, что вы немного устали после вчерашнего визита к друзьям, - сказал я.
- Ну, может быть, самую малость, - согласилась она.
- Возможно, одна из этих пилюль пойдет вам на пользу, - сказал я, вынимая из кармана один из пузырьков – тот, чье содержимое не подверглось изменениям.
- Боже, как вы узнали, что я принимаю это лекарство? – спросила она, слегка захваченная врасплох.
- Или может, таблетки из другого пузырька? – сказал я, вытаскивая другой. Ее лицо побелело.
- Где вы их нашли? – спросила она, внезапно разгневавшись.- Я хочу знать. И для чего весь этот фарс?
- Ну, что ты, Шарлота? – сказал ее брат, сидевший во главе стола. – Молодой человек просто немного шутит.
- Мне не до смеха, - выпалила она.
- Дэйзи, Мэри и Дермоту тоже было не до смеха, - отозвался я.
Теперь вся краска отхлынула от ее лица.
- Так вы все знаете? – произнесла она хриплым шепотом.
- Думаю, да. Бриджет только что подтвердила те выводы, к которым я пришел минувшей ночью.
- Боже мой… боже мой, - только и твердила она.
Молодая миссис О’Доннелл шагнула между нами и со всей силы ударила ее по лицу, а потом обошла ее сзади и связала ей руки за спиной так ловко, что это сделало бы честь любому констеблю.
- Проклятая убийца! – вскричала она.
- Что здесь происходит? – воскликнул ее муж
Я коротко изложил факты, так, как я понимал их, и его лицо стало мертвенно бледным.
- Это правда, Шарлотта? – спросил он свою сестру, которая не ответила, а лишь безмолвно кивнула и по ее щекам потекли слезы. – В таком случае тут уже ничего нельзя сделать, - сказал он и, вызвав лакея, отправил его за полицией.
Эта ужасная женщина, рыдая, покинула дом в сопровождении полицейских. В следующий раз я увидел ее на скамье подсудимых, когда был вызван в суд в качестве свидетеля. Так случилось, что после смерти первой жены ее брата она была главной наследницей в его завещании. Не ожидая, что он женится вторично, она наделала долгов – заметьте, Уотсон, все из-за азартных игр, - вновь погрозил он мне пальцем - с обязательством уплатить долг после получения наследства.
- А потом ее планы были нарушены появлением молодой жены ее брата?
- Именно. От этой новой жены нужно было избавиться, и быстро найти где-то деньги, ибо кредиторы преследовали ее по пятам. Она решила одним ударом достичь обеих целей сразу. Застраховав своих племянников, она могла обеспечить себе денежную прибыль, полученную по страховому полису после их смерти, и если ей удастся каким-то образом навлечь подозрения в убийстве на ее соперницу, каковой она считала Кэтлин О’Доннелл, то так будет реализована и другая ее цель.
Задуманная ею хитрая система небольших доз яда и периодов выздоровления детей приводилась в исполнение именно так, как я и вывел логическим путем. Служанка стала пособницей преступления при помощи угроз и подкупа. Исходя из ужасной природы преступления и столь юного возраста жертв, суд присяжных даже не удалялся на совещание перед тем, как объявить свой вердикт и приговор
- И каков же он был? – спросил я, хотя знал ответ.
- Она была повешена, - коротко сказал Холмс, и на какое-то время в нашем купе воцарилась тишина, пока поезд замедлял свой ход. – А, ну вот мы и в Паддингтоне, - заметил мой друг, когда поезд остановился, и наше путешествие подошло к концу. – Давайте поторопимся. В половине четвертого Сарасате играет в Виндзор-холле, и времени у нас в запасе совсем немного.

@темы: Университет, Шерлок Холмс

17:24 

Любовь к собакам обязательна - продолжение

21 февраля 1874 года, воскресенье

Эта ночь была гораздо хуже предыдущей. Не то, что бы я не спал, но в отличие от предыдущей ночи, я был подавлен бременем своих мыслей. Тревор вновь поставил меня в тупик.
Он вообще рассердился? Ни его вид, ни даже тон голоса не говорили об испытываемой им антипатии. Но он ушел так резко…
Да уж, «тешьте свою раненную гордость». Это прозвучало просто отвратительно…
Не лучше, чем «вы, словно женщина, хотите тешить свое чувство вины».

На самом деле, я боялся, что отпугнул его. В своих опасениях я зашел так далеко, что даже не был уверен в том, что он вернется утром. Я вовсе не был калекой, но, тем не менее… мне будет кто-то нужен, по крайней мере, на некоторое время, глупо было бы отрицать этот факт. И, возможно, этот кто-то – Тревор.
Я бы не предпочел никого другого. Конечно, никого другого у меня и нет, но все же.
Но вскоре меня одолело полнейшее изнеможение. Было около четырех утра.
--------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

- Проснитесь и пойте!
Я был довольно резко разбужен этим не в меру жизнерадостным восклицанием. (Я, на самом деле, и понятия до сих пор не имел, что могу храпеть, пока вдруг в момент пробуждения совершенно недостойный храп не коснулся моего слуха. Я был крайне смущен.)
Кто бы это мог быть?
- Ч-что? Который час? – спросил я сонным голосом.
-Который час? Час, когда лентяям пора вставать и немного подвигаться!
- Доктор, уверяю вас, я ничего так не желаю, но зачем было поднимать меня в такую рань?!
- Рань? Ради бога, уже половина десятого!
Куда подевалось мое чувство времени?
- О… ладно, не обращайте на меня внимания.
Доктор только усмехнулся и протянул мне руку.
- Давайте же, вы должны снова начать пользоваться своими ногами, не говоря уже о том, что пора научиться передвигаться на этих штуках.
Только тут я увидел, что в другой руке он держит пару деревянных костылей.
- И должен сказать, - начал он, неловко помогая мне опереться на один из них (ибо это было совсем не легкой задачей, так как пациент был на добрых шесть дюймов выше его самого), что за всю мою карьеру мне не приходилось заказывать таких высоких костылей. Изготовитель дважды обращался ко мне с вопросами: первый раз – чтоб убедиться, что правильно понял мой почерк, а второй – чтобы получить подтверждение, что все мои расчеты точные.
Я подсунул второй костыль под правую руку и в первый раз за эти семь дней наслаждался возможностью встать в полный рост.
В некотором роде.
Ибо, и в самом деле, сохранять вертикальное положение было довольно деликатной задачей, ибо на моей способности сохранять равновесие весьма негативно сказалось то, что я совершенно не пользовался ей целую неделю. У меня было ощущение, что я упаду, если попытаюсь сделать хоть один шаг.
- Отлично. Теперь самая трудная задача – все время держать правую ногу на весу и так, чтобы она не касалась земли.
- Да, я понял.
- Осторожнее, осторожнее! Выпрямите их, иначе они у вас выскользнут.
Я старательно выполнил наказ доктора и подтянул костыли к себе, а сделав это, ощутил, что сохранять равновесие таким образом немного легче.
- Теперь сделайте шаг вперед.
Немного поколебавшись, я поднял эти штуки и перенес их примерно на фут перед собой, после чего, шатаясь, подпрыгнул следом. Около пяти минут я ковылял по комнате, приноравливаясь к этим неудобным ходулям. Однако по истечении этого времени я был готов выйти на улицу (по крайней мере, я так считал).
- Ну вот, видите? Не успеете оглянуться, как снова начнете бегать по кругу, - сказал Стивенсон и вдруг неожиданно щелкнул пальцами.
-Кстати, для вас есть посылка, - сказал он, подходя к стулу, где он, очевидно, ее оставил. Когда он повернулся, я увидел, что у него в руках ни что иное, как мой костюм, тщательно выглаженный и аккуратно сложенный. Поверх него лежала изящная визитная карточка.
- Я оставлю вас, чтобы вы переоделись, но на вашем месте я бы поторопился, - сказал он, кладя на постель свою ношу, и исчез за дверью. Я сел и взял в руки эту карточку.

Я подумал, что возможно вы захотите получить свои вещи. Я имел смелость вытащить это из вашего шкафа. Приведите себя в презентабельный вид. Буду через полчаса.
Виктор


Переведя взгляд на свои вещи, чтобы понять , о чем он говорил в своей небрежно набросанной записке, я увидел, что под карточкой на галстуке лежал мой бритвенный прибор. Не в силах удержаться от смеха, я открыл его и вгляделся в свое отражение на лезвии. Господи, у меня был ужасный вид. Положим, у меня никогда не было яркого румянца, но я никогда не предполагал, что моя кожа сможет иметь такой ужасный оттенок желтизны. Темные круги под воспаленными глазами и неестественно выступающие скулы. Я начал понимать, что настояния доктора о том, что мне нужно прибавить в весе , были не такими уж необоснованными.
И, конечно, никуда не годилось ходить с этой ужасной щетиной.
---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Одеться было отнюдь не легкой задачей с этой штукой у меня на ноге, но, тем не менее, не прошло и десяти минут, как все было готово (довольно впечатляющий результат даже для здорового человека). Побриться было значительно легче, несмотря на то, что мне пришлось обойтись куском твердого мыла. Я всегда необыкновенно ловко управлялся с бритвой, и ухитрялся порезаться лишь в редких случаях. (С другой стороны, Майкрофт… Но это уже другая история.)
Как бы то ни было, к тому времени, когда я закончил свой довольно богемный туалет, я был уже в несколько лучшем расположении духа, нежели то, в котором был, когда проснулся, учитывая все обстоятельства.
Не прошло и нескольких минут, как пришел Тревор. Увидев меня, он широко улыбнулся.
- Рад видеть, что вы стоите, Холмс!
- И я рад, что стою, Тревор, - сказал я довольно неловко. Было очевидно, что он совсем не злился. Совсем наоборот.

- Гм… Тревор , я понимаю вчера мы наговорили друг другу немало резкостей. Возможно, это были просто шутки, я право не знаю, но…
- Не беспокойтесь, Холмс, - небрежно прервал Тревор мое бормотание, легко, словно он больше и не стал бы об этом задумываться, если бы я вдруг об этом не заговорил.
- Что ж , ладно, - не успел я это произнести, как пришел доктор.
- А, доброе утро, Виктор. Я вижу, ты пришел сопроводить моего бывшего пациента назад, в лоно цивилизации, - сказал он со своей обычной улыбкой.
- Вы можете идти, мистер Холмс.
- Хорошо. Сердечно благодарю вас, доктор Стивенсон.
- Не за что, сынок. Надеюсь, что никогда не увижу вас здесь снова, - сказал он, протягивая руку. Я неохотно снял руку с костыля, но естественно ответил на его рукопожатие.
- Я тоже.
И мы с Тревором двинулись вперед, он по мере сил старался идти со мной в ногу. По коридору до двери мы дошли достаточно легко, но вскоре я буквальном смысле оказался лицом к лицу с новой проблемой.
И как же я буду спускаться по этой лестнице?
- Вы просто… гм, - забормотал Тревор, явно не зная, что ему делать: помочь мне или пощадить мою гордость. Снова.
- Полагаю, нам следует воспользоваться перилами, - наконец, предложил он.
- Думаю, это хорошая идея, - согласился я. По правде говоря, я вообще забыл о существовании перил, пока Тревор не сказал о них, ибо совершенно не привык ими пользоваться. Собравшись с духом, я доковылял до лестничной площадки и поставил костыли на первую ступеньку. Затаив дыхание я стал спускаться, как можно более осторожно, словно имея дело с бомбой с часовым механизмом. Слава богу, все прошло благополучно.
Убедившись, что спуск проходит довольно легко, я был уже не так внимателен, преодолевая следующие четыре ступеньки, и (как и следовало ожидать) едва не упал на последней, когда мой костыль скользнул по краю ступеньки.
Я охнул, но Тревор был рядом и осторожно схватил меня за руку повыше локтя, предотвратив , таким образом, мое падение.
- Благодарю вас, - прошептал я, выправляя костыль и сходя с лестницы. Тревор в ответ посмотрел на меня задумчивым взглядом, и в то же время удовлетворенным взглядом.
- Спасибо вам, Холмс.
У меня никогда не было намерения излишне умничать или проявить грубость, но сейчас я не мог не бросить на Тревора смущенный взгляд. Он лишь усмехнулся.
- Идемте завтракать. Я угощаю.
Я удивленно заморгал.
- Что? – почти неслышно спросил я, немало смущенный этим заявлением.
- Пойдемте. Я умираю от голода, и уверен, что вы тоже. Что вы предпочитаете на завтрак: блинчики или пиво?
Помедлив минуту для того, чтобы убедиться, что я правильно его понял, я невольно нахмурился.
- Конечно, блинчики; особенно если учесть, что еще совсем рано!
- Значит, решено. Идемте к «Дому красных листьев» и поедим.
- Виктор…
- Я уже отсюда чувствую аромат кофе, и он божественный…
- Виктор!
- Да?
Он повернулся ко мне с самым невинным видом, словно его поведение было в порядке вещей.
- Я…Ну… Я благодарен вам за предложение, но вам, право же, не нужно этого делать.
- Холмс, мое предложение ни к чему такому не относится. Если уж на то пошло, я сделал это из симпатии. Я этого хочу.
Это было последней каплей. Я хотел знать, к чему, черт возьми, он ведет, и хотел узнать это сию же минуту.
- Что вы имеете в виду, говоря, что хотите?
Теперь смущенный вид был уже у Тревора.
- Я имею в виду, именно то, что и сказал, Холмс. А теперь перестаньте стоять тут с этим озадаченным видом, и либо примите, либо отклоните мое предложение.
- Я…
Я умолк. Не знал, что ответить. Я был голоден…
Но зачем ему это?
- Это что ваша проклятая гордость снова заставляет вас раздумывать? Холмс, я буду рад вашему обществу.
- Да, но…
Моему обществу?
-Что ж… Хорошо, - наконец, согласился я, хотя все еще мало что понимал. Он снова улыбнулся, но его предыдущее утверждение было верным лишь отчасти. Моя гордость , конечно, имела немалый вес при принятия решения, но значительно большее влияние на него оказывал мой пустой желудок. И этого было достаточно.
- Отлично. Тогда идемте, - кивнул он, и мы двинулись вперед.
Кафе только начинало заполняться посетителями, и Тревор заказал для нас столик. Я усмехнулся, когда он довольно многозначительно отказался снять шляпу. Официант вручил нам меню.
- Сэр, могу я взять ее у вас?
Тревор помолчал. Через минуту он подозрительно провел пальцем по стене. Увидев, что на нем не осталось следов краски, он удовлетворенно кивнул и вручил свой головной убор слегка смущенному официанту. Он ушел за нашим кофе, а я тут же рассмеялся.
- Что на ваш взгляд лучше: французские тосты или хлебный пуддинг? – спросил меня Тревор, когда мы увидели, как два блюда с тем и другим кушаньем подали на соседний столик.
- И то и другое выглядит просто замечательно после того, как вы неделю просидели на баранине и холодном чае.
Он засмеялся.
- Думаю, меня больше привлекает второе.
Тут я впервые обратил внимание на меню. Смутное чувство радости, которым стало наполняться все мое существо, вдруг улетучилось – меня совсем не привлекала цена хлебного пудинга… или, если уж на то пошло, любого другого подаваемого здесь блюда.
- М-м, думаю , я возьму блинчики с клубникой, - рассеянно сказал он.
Я быстро заглянул в меню и почувствовал некоторое облегчение – выбранное им блюдо было дороже моего.
Официант вернулся с нашим кофе и мы сделали заказ. Потом мы уже мало разговаривали, но это молчание было комфортным. Мы оба оглядывали кафе – я наблюдал за сидевшим по левую руку от меня сапожником, который угощал завтраком свою маленькую племянницу, а Тревора, кажется, занимала весьма миловидная блондинка, сидевшая у окна… а потом брюнетка… и наконец, он остановил свой восхищенный взгляд на рыжеволосой даме , с губами весьма вызывающего оттенка.
- Не утруждайтесь, Виктор. Она дважды была замужем, а человек, сидевший напротив нее – даже не приходится ей мужем.
- Как вы об этом узнали?
- О, это не важно.
- Но вы же не можете сказать такое про кого-то и затем…
- Тогда я объясню позже. А сейчас я намерен до последнего кусочка съесть этот хлебный пудинг, - жадно сказал я, когда официант поставил перед нами еду.
- Это самое разумное, что вы сказали за весь сегодняшний день, - проговорил Тревор, сосредотачивая внимание на своей тарелке. Не думаю, что до этого я ел что-нибудь вкуснее. Нет, я уверен, что ничего вкуснее мне есть не приходилось.
И все было замечательно , пока не принесли счет.
- Дайте его мне, благодарю вас, - сказал Тревор, как только подошел официант, поэтому у меня не было возможности увидеть, какие убытки понес на мне Тревор. Но, учитывая наш завтрак и четыре чашки кофе по такой возмутительной цене… да, думаю, убытки были весьма значительные .
- Удивляюсь, как это вы еще не разорились, если имеете привычку угощать своих друзей завтраком в этом заведении.
- Исходя из того, что вы мой единственный друг, думаю, что смогу остаться на плаву еще долгие годы.
Я едва не захлебнулся своим кофе.
- Осторожно; он горячий.
- Тревор, когда это я стал вашим другом?
- Не понимаю, почему бы вы не могли бы им стать именно сейчас, - беззаботно сказал он, а я покраснел и, схватив салфетку, стал вытирать кофе, который самым отвратительным образом вылился у меня через нос. Тревор, казалось, и не заметил этого.
- И вы сказали, что я единственный ваш друг?
- Да, это так. И что из этого?
- Ну… Я просто подумал, что это странно, потому что…Ситуация очень схожая.
Его глаза распахнулись от удивления.
- В самом деле?
-Да, в самом деле, Тревор, - ответил я.
Я думал, что он снова подшучивает надо мной, но вскоре стало очевидно, что это не тот случай.
Ему потребовалась минута, чтобы прокрутить в голове полученную информацию, и он недоверчиво покачал головой.
- В это нелегко поверить. Вы приятный собеседник.
Я пристально взглянул на Виктора Тревора, внимательно изучая его лицо. Насколько я мог судить, он был, по меньшей мере, в здравом рассудке. Однако, я пришел к заключению, что он определенно был … странным. Не то, чтобы я мог винить его за это (или вообще кого-то, если уж на то пошло), это было бы слишком самоуничижительно для меня. И все же…
- Я не заслуживаю таких комплиментов.

- Vrecundia impedio potentia.*
- Я не верю в скромность.
Он открыл, было, рот, чтобы что-то сказать, потом в нерешительности остановился и промолчал
- Это вам тоже позже придется объяснить… У вас , что, серьезно, нет друзей?
- В последний раз…
- Хорошо, хорошо!
Вновь наступила тишина, и мы оба вновь стали изучать окружающую нас обстановку. Какой-то шум вдруг привлек наше внимание к столу на другом конце зала, где довольно тучный джентльмен только что, вставая, опрокинул свой стул.
- Меня поистине поражает, сколько могут съесть некоторые люди, - пробормотал я с отвращением, в той или иной степени, думая и о Майкрофте.
- М-да, и они сами , и вместительность их желудков, - понимающе кивнул Тревор. Прикрыв рот мокрой салфеткой, я кашлянул, чтобы скрыть улыбку.
- О, боже. А сейчас не смотрите туда, - внезапно выдохнул Тревор отрывистым шепотом, прикрыв лицо левой рукой, так чтоб его мог видеть только я. Однако, я украдкой все же бросил туда взгляд и обнаружил, что вышеупомянутый джентльмен, в самом деле, раздраженно смотрит в нашу сторону.
- Черт возьми, - проговорил я и последовал примеру Тревора, быстро отвернувшись и устремив неподвижный взгляд прямо перед собой. Когда через несколько минут этот человек, наконец, направился к двери, мы оба немного расслабились.
- Это было просто ужасно, - заметил Тревор, его лицо было ярко алым.- Думаю, что он каким-то образом нас услышал.
- Потрясающее наблюдение, Тревор.
- Да что это у вас за наблюдения и выводы такие, Холмс?
- Об этом тоже позже.
Я услышал, как он пробормотал что-то вроде: «ну, конечно, у нас еще не накопилось достаточно тем для беседы».





*Скромность – помеха на пути возможного

Но я все еще не мог поверить в то, что у него, так же, как и у меня, совершенно не было друзей. И у меня-то определенно были на то причины. С какой стати я должен был мириться с неуместной болтовней какого-нибудь малого? Люди невежественны, поверхностны, ограничены и глупы. (Не говоря уже о том, что никто из них не в силах узнать подлинный талант, оказавшись рядом с ним. Никто.) Это бесспорно. Честно говоря, я бы очень желал, чтобы все они отошли в сторону и оставили меня в покое. (Собственно говоря, лишь несколько недель назад мой сосед по комнате потребовал, чтобы его перевели в другой дортуар. Мы оба испытали облегчение, когда он съехал, хотя признаюсь, что почувствовал себя слегка не в своей тарелке, когда этот малый, выйдя за порог, и последний раз оглянувшись на меня, любезно со мной распрощался).
И если принять это во внимание, то нет ничего удивительного в том, что мне никак не удавалось подыскать подходящего компаньона, и могу вас уверить, то этот факт ни в малейшей степени меня не расстраивал. Но Тревор был моей полной противоположностью – он был веселый, энергичный, общительный и обладал бесподобным (хоть и чуточку вызывающим) чувством юмора.
И как же случилось, что этот добродушный малый, сидящий напротив, оказался в том же положении, что и я?
Однако, в нем определенно было нечто своеобразное. Очевидно, что и мне не чужда эксцентричность, но к его любопытной натуре вряд ли подошло бы определение «эксцентрик». Оглядываясь назад, я бы сказал, что больше тут подошло бы слово «аномальный», ибо было впечатление, что в нем словно бы отсутствовал некий баланс, хотя , возможно, я еще не до конца в нем разобрался.
- Не пора ли нам уходить? – спросил Тревор через несколько минут, очевидно, испытывая, как и я что-то вроде клаустрофобии, когда это небольшое кафе стало наполняться посетителями.
- Давайте, - коротко ответил я, берясь за свои костыли. И мы вышли на улицу из этой душной атмосферы, наполненной ароматом духов, болтовней и звяканьем столовых приборов.
- Не хотите прогуляться? Или желаете вернуться к себе? Вообще-то … Разумно ли будет сильно напрягать больную ногу? – спросил он.
- Тревор, меня не заботит, что говорит об этом доктор. И я пока еще не намерен менять одну душную комнату на другую. Простите за банальность, но мне совсем не помешает немного свежего воздуха… даже если его и не слишком много в этом городе.
- Великолепно! – улыбнулся Тревор, закидывая трость себе на плечо.

@темы: университет, Шерлок Холмс, Виктор Тревор

16:06 

Любовь к собакам обязательна - продолжение

20 февраля 1874 года, суббота

На следующий день на моем пути к выздоровлению от этой чертовой лихорадки произошло нечто вроде счастливой случайности. Ночью я почти не спал, разве что задремал на пару часов уже в предутренние часы. Я отчетливо помню, что в три часа уже проснулся, хотя и был совершенно измучен и обессилен, и после этого больше не заснул. В том, что не мог уснуть, я частично винил визит Тревора, ибо моя реакция на его своеобразное чувство юмора вызвала что-то вроде прилива адреналина, но я также бранил и себя не только за то, что такое произошло, но и за то, что на виду у всех вел себя подобным образом.
Я все еще не мог поверить, что кому-то пришлось сказать нам, что надо вести себя тише, словно маленьким детям!
Ну, конечно, мистер Шестьдесят три…

И так я лежал, раздраженно перемалывая в голове события минувшего вечера и расхлебывая последствия собственной неосмотрительности. Я, и правда, какое-то время был сердит на Тревора. Вот странный человек! (Когда я говорю «странный», то нередко употребляю это слово в положительном смысле.) Теперь он был для меня неразрешимой загадкой.
Я вспомнил его слова «по крайней мере, один из нас нормален». Что, черт возьми, он под этим подразумевал? Я уже говорил, что не являюсь идеальным воплощением нормального человека, и обычно среднестатистическому человеку не требуется много времени, чтобы понять это.
Так что же было не так с Виктором Тревором, что он решил, что каким-то образом расстроил меня? Это, и в самом деле, не совсем привычная тема для разговора, но, по крайней мере, она была отнюдь не избитой и не скучной.
И, произнеся это, он так помрачнел… однако, в ответ на мои расспросы утверждал, что все в порядке , и вел себя так, словно ничего не случилось. Я знаю, в чем тут дело – это была просто ошибка. Его маска упала, всего лишь на минуту, но ,тем не менее, упала. Но прежде всего, зачем она ему? Все, в чем только может нуждаться человек, у него есть – деньги, одежда, образование и определенно намного больше «знакомых леди» чем это было бы благоразумно…

Я так и не вышел из состояния своей гипнотической задумчивости, пока слабый луч желтого света не привлек к себе мое внимание. Ну, по крайней мере, в ближайшие несколько часов это место слегка оживится. Так все и было,и в четверть восьмого ко мне заглянул доктор, что совершенно не согласовалось с нашим обычным распорядком дня.
- Вы не спите, - удивленно сказал он вместо приветствия и вошел.
- Потрясающее наблюдение, доктор, - отозвался я слабым голосом, прежде, чем понял, что сказал.
- Вы плохо себя чувствуете?
- Нет, - ответил я, не настолько удивленный, насколько благодарный ему за то, что он оставил без внимания мою дерзость.
- Так, значит, плохо провели ночь?
- Она была довольно неспокойной.
- Мне жаль слышать это. Вам надо было попросить медсестру принести вам снотворное.
- Не думаю, что это того стоило.
Я имел в виду, что ради ночного отдыха не стал бы рисковать получить успокоительное, смешанное с мышьяком.
- Что ж, вам действительно надо бы немного поспать, но не думаю, что если дать вам снотворное сейчас, это приведет к чему-то хорошему. День будет для вас потерян, а ночь вы, вероятно, проведете так же, как эту.
- Мне ничего не нужно, благодарю вас.
- В любом случае, у меня будет одним делом меньше. Я всегда произвожу обход в этот ранний час, просто обычно в это время вы спите.
- Могу представить, как это неудобно, если вы пытаетесь произвести осмотр.
- По зрелом размышлении, не такой уж вы и противный, и тем не менее никто не может этого гарантировать.
Я сложил руки на груди.
- Вы что-то говорили, доктор?
- О, да. Похоже, завтра будет тот самый знаменательный день.
- Слава богу.
- Вы не должны напрягать эту ногу. Ни в коем случае.
- Что? Но, доктор, вы, кажется, сказали мне, что я уйду отсюда на костылях.
- Так и будет, но не делайте никаких глупостей, мистер Холмс, чтобы попытаться ускорить процесс выздоровления, предупреждаю вас, в этом случае вы снова можете оказаться здесь с ужасной болью в ноге.
- Уверяю вас, доктор, я не за что бы не стал так рисковать.
- Думаю, вы будете рады услышать, что вам следует ежедневно выполнять небольшие упражнения. Только не раздражайте рану, если она будет болеть. Ходите пешком из дома до университета и обратно и совершайте прогулки в перерывах между занятиями, и этого будет достаточно. И , ради Бога, мистер Холмс, наберите немного веса!
- Этот последний пункт входит в ваш официальный план лечения или это ваше личное пожелание?
- Я говорю, как ваш врач.
- Что ж, ладно.
Буду стараться изо всей мочи.
- Еще до конца дня мы наложим вам гипс. Чтобы полностью затвердеть понадобится сорок восемь часов, но он будет достаточно твердым уже к завтрашнему дню. И мы выдадим вам костыли.
- Очень хорошо. Э… доктор… Скажите, а есть хоть какой-нибудь шанс, что я смогу ходить сегодня?
Он вздохнул.
- Сомневаюсь.
- Даже несколько шагов? – я почти его умолял.
- Я бы на это не рассчитывал, мистер Холмс, но посмотрим, как пойдут дела. Никогда не знаешь, что может быть.
Теперь наступил мой черед тяжело вздыхать. Стивенсон лишь рассмеялся.
- Я верю в вас, мистер Холмс. Уверен, что вы доживете до завтра. Я мог бы дать вам какие угодно обезболивающие средства, но от скуки лекарства нет.
- Есть.
Я с удовольствием дал бы себе пинка. Если б у меня был нож, я бы отрезал себе язык. Я снова сделал это – говорил, не подумав, вероятно сказалось то, что я мало спал. Только на этот раз это вполне могло привести к появлению множества проблем с моим врачом.
Какой идиот!
Во время этой короткой паузы я задержал дыхание, как мне показалось, минут на десять, пока Стивенсон пытался понять, что точно я имел в виду. Когда он это понял, то засмеялся.
- О, вот вы о чем. Сожалею, мистер Холмс, но вы точно не получите порцию морфина, который может сослужить верную службу какому-нибудь несчастному на операционном столе.
- Я ничего такого не просил!
- Этим не шутят. В первый раз вы решили пошутить и уже обиделись.
У меня вырвался вздох облегчения.
Хорошо, хорошо. Он думает, что я просто шутил.
-… Если только вы не говорили серьезно, - сказал он в своей обычной оживленной манере, но в его речи было нечто необычное. И когда он говорил, то пристально смотрел на меня ледяным взглядом, который определенно не вязался с тоном его голоса и так отличался от его обычной манеры. И это было довольно пугающе.
- Я уже сказал вам, что не просил у вас никаких наркотиков.
- Я знаю, - с улыбкой произнес он, и довольно враждебный взгляд, который он бросил на меня за несколько секунд до этого, исчез без следа, не успел я и глазом моргнуть.
- Почему-то я не могу заставить себя поверить, что такой умный и энергичный молодой человек, как вы, стал бы засорять свое тело и разум этим мусором. Я прав?
Когда он замолчал, я подумал, что он сейчас повернется, чтобы уйти. Но через несколько секунд понял, что его вопрос был не риторическим, как я ожидал, и он ждет ответа.
- Я ни разу в жизни не употреблял этот наркотик, - машинально ответил я, глядя ему прямо в лицо и пытаясь разглядеть на нем признаки сомнения. Ибо всего несколько раз в жизни я слышал, чтоб сердце мое колотилось так, как сейчас, подобно барабану, в полной тишине, наступившей в комнате. Я почти ожидал, что он сейчас наклонится вперед и скажет, какой я ужасный лжец.
- Что ж, мистер Холмс, я очень рад слышать это. И никогда не начинайте, - улыбнулся он, понижая голос почти до шепота.
- Конечно, - сказал я , увы, довольно неловко, а доктор направился к двери.
- Потому что, говорю вам, это зелье прицепится к вам, как паразит и никогда не отпустит. Я видел, как это происходит… пожалуйста, послушайте меня. А у нас оживленный разговор, верно? Ну, по крайней мере, вы выйдете отсюда немного мудрее, пусть это будет вознаграждением за вашу сломанную лодыжку, на которую я сам наложу сегодня гипс.
И с этими словами он ушел. Я сидел некоторое время почти в шоке, поражаясь тому, как моя глупость едва не привела меня к разоблачению перед доктором, который мог бы узнать о моей нездоровой привычке.
Кажется, это обеспокоило его гораздо сильнее, чем он хотел бы признать.
Я виновато посмотрел на шрамы от уколов на моих запястьях. Их было четыре…
Сколько будет еще?
Для какого-нибудь другого медика это был лишь еще один пункт, который он мог бы добавить к списку моих пороков, независимо от того алкоголь это или курение. Но что-то в этом необыкновенном докторе заставляло меня задаваться вопросом о его опыте по части наркотиков, о том, что было ему известно об их воздействии на людей.
Почему я не желаю этого признать? У всех у нас есть свои пороки, у меня это кокаин. Чем это хуже ленности или обжорства, либо пьянства? Думаю, что он действует на организм не столь грубо, как другие пороки.
Возможно, он знал кого-то, кто…

Я покачал головой. Со мной нередко такое случается. У меня, конечно же, бывали периоды, когда меня охватывали сомнения по поводу наркотиков, но я не давал им пустить глубокие корни в свое подсознание и не обращал на них внимания. Этот случай не будет исключением.
У меня не было ампулы с кокаином; поэтому сейчас мне не о чем было беспокоиться, ведь так?
-------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Как и сказал доктор, к полудню моя нога была в гипсе. Что за странное это было ощущение – когда это клейкая, выпуклая, тяжелая штука слой за слоем была наложена мне на ногу. Однако, это был следующий шаг на пути к выздоровлению, и если с ее помощью я смогу подняться с этой постели, то так тому и быть.
Эта штука была на мне уже добрых четыре часа, когда пришел Тревор, и вместо того, чтобы поздороваться, он замер, как вкопанный в ногах моей постели, озадаченно на меня уставившись.
- Разве такие вещи делаются не после того, как вы уже умрете? – сказал он, указывая на мою ногу.
Я фыркнул.
-Еще немного этих бинтов, и они могли бы за несколько соверенов продать вас Британскому музею. Я слышал, что сейчас большой спрос на поддельные мумии.
-Да, ну разве это не прискорбно? В отделе Древнего Египта и Судана их уже две.
- Откуда вы знаете?
- Не важно. Доктор говорит, что завтра утром меня уже выпишут.
- Правда? Ну, наконец! – улыбнулся он.
- Моя реакция была точно такой же.
- Удивительные новости, Холмс. И что говорит врач?
- Ничего серьезного. Конечно, гипс, и костыли, и немного ежедневных упражнений, и чтобы пару недель нога была в приподнятом положении. На полное выдоровление потребуется более месяца.
- Более месяца, - Тревор вздохнул, качая головой. – я бы , наверняка, сошел с ума задолго до этого срока. Да, собственно говоря, если бы я был на вашем месте, то уже лишился бы рассудка.
- А вы думаете, что еще его не лишились?
- Очень смешно, Холмс. Но надеюсь, что нет. И кстати, полагаю, вы имели смелости назвать меня повесой, когда я прошлым вечером уходил отсюда, - сказал он в мелодраматичной манере, напуская на себя оскорбленный вид.
- Вы правильно полагаете.
- Говорят, что друг - это человек, которому все о вас известно и который, тем не менее, испытывает к вам симпатию, - и он непринужденно пожал плечами. Ключевое слово «друг» и то, насколько оно имело отношение к теме разговора, в тот момент я пропустил мимо ушей.
- Вы просто кладезь пословиц, да, Тревор? – сказал я скучным голосом.
- У меня привычка запоминать фразы, в которых таится та или иная мудрость. И еще благодаря этому пришлось запомнть примерно три четверти их авторов.
Тут мы немного посмеялись, а потом наступила пауза.
- Так…если вам, по меньшей мере, в течение двух недель будут нужны костыли, таскать с собой учебники будет нелегкой задачей, - тихо сказал он, очевидно пытаясь задать вопрос и сделать это как можно более дипломатично, чтобы не задеть мою гордость, но это было ему не по силам.
- Я знаю, - сказал я, испуская тяжелый вздох.
- И вам не придется это делать.
- Я должен.
- Нет. В этом , на самом деле, нет никакой необходимости.
Я знал, что могу спорить до хрипоты.
- Я на самом деле считаю, что вам совершенно не нужно таскать своить книи.
- Тогда я найду кого-нибудь еще! Вы ни в коей мере не обязаны…
Я замолчал. Способность Тревора говорить, не произнося ни слова, была его характерной чертой, которая меня поражала. Он лишь посмотрел на меня искоса своим характерным взглядом, сопровождаемым усмешкой, и поднял брови так высоко, как только мог, и я уже ясно мог услышать, что он хотел мне сказать.
О, найдете, да неужели? Уверен, что найдете. И именно того, мистер Шерлок Холмс, кто будет с таким жалостливым видом таскать ваши вещи эти две недели, пока вы будете ковылять сзади.
- Холмс, если и есть кто-то ,кто обязан помочь вам, то это, определенно, я, - сказал он таким тоном, словно говорил с маленьким ребенком.
- Что ж, отлично! Тогда можете делать все, что хотите!
- Да оставьте свою гордость. Вы же знаете, что этого никак не избежать.
- Конечно, знаю, - буркнул я, раздраженно складывая руки на груди.
Осознав, что вынужден капитулировать, я вздохнул последний раз. Тревор был прав, бесполезно было пытаться найти какой-то другой выход.
- Если вы, и впрямь, словно женщина, хотите тешить свое чувство вины… - начал я, но не договорил, не имея уже ни желания, ни какого-то смысла заканчивать это предложение.
- Это был удар ниже пояса, Холмс, даже для вас. Но я не буду воспринимать его как личный удар, хотя, видимо, таким он и является. И более того, да, я именно так и поступлю . Вспомните, ведь это я виноват в том, что с вами произошло такое несчастье. И будет только справедливо, если я помогу вам.
Я оказал ему любезность, помолчав пару минут после нашей словесной потасовки, но если он думал, что сможет вызвать у меня чувство вины…
- Знаете, Холмс, если кто из нас и привлечет к себе насмешливые взгляды, то это буду я, - сказал он, и я поднял на него глаза.
- Да, потому что все будут смотреть на вас и поймут, что это случилось из-за меня.
- Это, безусловно, не так.
- Уж поверьте мне. Верите или нет, но за эту неделю я уже замечал на себе немало подобных взглядов, - признался он, безрадостно усмехнувшись.
- Вы ведь уже приносили извинения, ведь так? Это уже в прошлом, Тревор. Но…как бы то ни было, будет лучше если вы не станете пытаться относиться ко мне как к калеке, - проговорил я, наконец.
За свои усилия я был вознагражден теплой улыбкой, и это зрелище было очень приятным, особенно после стольких трудностей, которые мне доставило общение с ним (да, я признаю это).
- Я понимаю, Холмс. Я приложу все усилия, что сделать все, как вы просите, - сказал он, выпрямляясь и заводя руки за спину. Не знаю, что точно промелькнуло в этот момент у меня в голове, но меня поразила его искренность.
- …Так как, очевидно, вы, словно женщина, хотите тешить свою раненую гордость.
Понять не могу, что случилось потом. Полагаю, вряд ли имеет смысл пытаться объяснить это чувство, но я все же попытаюсь. Это было почти, как если бы… какая-то часть меня, если можно так выразиться, в эту минуту презирала его. Не знаю. Думаю, я говорю, как полный дурак. Каким же идиотом я был, что пытался найти логику в этой эмоциональной пустой болтовне?
Улыбка, которая начала уже неосознанно появляться у меня на губах, померкла и сменилась угрюмой миной. И я намеренно устремил на него довольно злобный взгляд.
- Ну, может же джентльмен ответить ударом на удар? – воскликнул Тревор, видя мое мрачное настроение.-- У вас такой вид, словно вы хотите убить меня.
-Это было весьма сомнительное замечание.
- А назвать человека повесой не сомнительно?
Медленно, очень медленно, вместе с горечью, исчезла и моя недовольная мина.
Я кивнул. Нет, я не собирался говорить, что он был прав, но его слова были довольно логичны . Собственно говоря, я вообще не хотел больше о чем-то говорить. Будучи скомпрометирован этими чертовыми эмоциями, я больше не доверял себе…
- Я знаю, Холмс, что вы расстроены. Я тоже был бы расстроен. Но, по крайней мере, вы снова будете ходить. Я знаю, что вы бы предпочли две недели ходить на костылях, нежели лежать одну неделю в постели.
- Я не сержусь на вас, Тревор.
- Я знаю, - лукаво улыбнулся он.
При этом мне немедленно захотелось крикнуть: - Нет, не знаете!, но у Тревора был такой вид, словно он точно знал, о чем говорит, поэтому я промолчал. И, когда уже нечего было сказать, я вздохнул, должно быть, уже в сотый раз. На самом деле, это был один из самых утомительных дней , какие я только помнил.
-Знаете, наверное, я пойду, - тихо сказал Тревор.
- Вы…
Я прикусил язык. На этот раз я не собирался говорить, не подумав, и позволить Тревору взять надо мной верх.
- Очень хорошо.
- До встречи, Холмс.
- Всего хорошего, Тревор.

@темы: Виктор Тревор, Шерлок Холмс, университет

21:56 

Любовь к собакам обязательна - продолжение

19 февраля 1874 года, пятница

- До-оброе утро!
Это было первое, что я услышал. Ну, честное слово, неужели прежде, чем начать донимать меня, этот человек не может подождать, пока я хотя бы открою глаза?
Я нарочито медленно приоткрыл веки и посмотрел на веселое лицо доктора взглядом в упор, способным расплавить железо. Однако, железо было жалкими опилками в сравнении с его аномальной жизнерадостностью.
- Ну, прекратите. Кто перед вами стоит: доктор или чудовище какое?
- Если б у меня был выбор…
Я специально не договорил и Стивенсон рассмеялся.
- Какой вздор. А ведь вы мне сказали, что не были другом Виктора Тревора.
-Я даже не был с ним знаком до этого ужасного происшествия; премного благодарен! – резко отозвался я, когда Стивенсон стал внимательно рассматривать меня, а потом, не успел я возразить, как он внезапно с силой приложил ладонь к моему лбу.
- Почему вы сегодня столь раздражены? Смотрите-ка, жар спал.
- Правда?
- Ну, да. Так что теперь вы можете уже есть нормальную еду.
- О, доктор, откуда такая навязчивая идея меня накормить?
- Я уверен, что в медицинских кругах то, что вы назвали навязчивой идеей, сочли бы совершенно нормальным.
- Как раз после того, как они бы одобрили вашу новаторскую идею чая со льдом?
- Именно, - быстро ответил он, и я даже слегка удивился, но потом понял, что он шутит. Снова.
Раздавшийся звук приближающихся женских шагов привлек мое внимание к двери, и вскоре в комнату вошла медсестра.
- К вам посетитель, сэр, - кратко объявила она, и вышла, даже не взглянув в мою сторону.
- Для Виктора еще очень рано, верно? – спросил озадаченный доктор.
Это совсем вас не касается.
- Да, - согласился я. В конце концов, было всего лишь пол-одиннадцатого.
Однако звук приближающихся шагов поведал совсем другую историю. Они были неторопливыми и довольно звучными, и это совсем не было похоже на быструю, стремительную походку Тревора. Загадка разрешилась, когда раздался стук, и в дверь просунул свою большую голову никто иной, как мой брат Майкрофт.
- Добрый день, сэр, - приветствовал он доктора своим низким, сиплым голосом, но безукоризненно вежливым тоном.
- Добрый день, сэр. Надеюсь, вы простите, но я должен идти.
- Конечно, - ответил Майкрофт, и доктор, отвесив нам поклон, тут же удалился.
- Это был «отличный врач из Америки»? –насмешливо спросил этот сноб.
- Да, но оценить его по справедливости можно, лишь оказавшись в трудном положении, ты согласен?
- Прекрати изрекать свои прописные истины, Шерлок. Ну, и где эта твоя инфекция, о которой ты так много и нудно писал?
- Слава богу, все уже прошло. Доктор Стивенсон сказал, что сегодня утром мой жар уже спал.
-О, и верно, хвала небесам!– насмешливо проговорил он.
-Из-за совершенно убийственного тона посланного тобой письма, ты заставил меня вообразить, что пребываешь у врат смерти. Кстати, я должен поблагодарить тебя за это эпическое послание. Я не смеялся так уже почти восемнадцать месяцев.Определенно, его стоит сохранить.
И подумать только, я сам навлек это на себя.
- Брат, чему я тогда обязан удовольствием видеть тебя?
- Этот Виктор Тревор, о котором ты говорил… он состоятельный человек?
- Да.
- Скромный, сдержанный?
- Думаю, да, - ответил я, не понимая, к чему он ведет.
- Он умен?
- Возможно.К чему все эти неуместные вопросы?
- Шерлок, ну неужели ты думаешь, что я стал бы тебя спрашивать об этом без всякой цели? Так или иначе, я говорил, что у меня есть один малый на Веллс-стрит, который за разумную цену готов заняться этим делом.
Теперь я был совершенно сбит с толку.
- Что? Майкрофт, ты о чем?
- Юрист, Шерлок! Неужели пять дней в больнице сделали тебя таким непроходимым тупицей?
- Мне совершенно не нужен никакой юрист! И даже, если б был нужен, я не настолько «туп», чтобы обращаться за этим к тебе!
-Как в таком случае ты собираешься возбуждать судебный процесс?
- Майкрофт, ты еще не понял? Я не буду подавать в суд.
На минуту его рот приоткрылся.
- Что?
- Ты меня слышал.
- И почему же, нет?–свирепо воскликнул он, его лицо пылало от гнева.Честно говоря, от этого он стал похож на арбуз.
- Ты ведь читал мое письмо? Как я мог выразиться яснее, что это был лишь несчастный случай!
- О, несчастный случай, что эта дворняжка была не на привязи? А то, что она злобно набросилась на тебя, было чистым совпадением?
- Ни один из нас даже не знал, что там есть кто-то еще!
- Какая разница!
- Майкрофт. Я. Не буду. Подавать в суд. Это мое окончательное решение.
- Тогда зачем, черт возьми, ты вообще написал мне?
Я пожал плечами.
- Я похож на человека, у которого здесь масса занятий?
Майкрофт отвернулся, издав дребезжащий гортанный звук, который сильно напомнил мне пса-виновника происшествия.
- Брат мой, - усмехнулся я, - ты, в самом деле, должен научиться сдерживать свой темперамент, если хочешь, чтоб тебя воспринимали на полном серьезе. Ты такой потешный, когда сердишься.
При этих моих словах Майкрофт повернулся ( так же быстро, как это сделал бы гиппопотам), схватился за веревку, привязанную к каркасу, который держал мою ногу в приподнятом положении, и посмотрел на меня с самым угрожающим видом.
- Вымолвишь еще одно слово и не сможешь ходить целый год.
- Великолепно. А до той поры я приберегу адрес юриста. Твой офис в клубе «Диоген» вполне подойдет в качестве моей личной лаборатории.
Тут его свирепый взгляд исчез и, когда он повернулся, чтобы удалиться, на смену ему появилась надменная усмешка .
- Ну, по крайней мере, я снова выше тебя.
- Это пока. И…брат мой! – позвал я, когда он уже почти ушел, заставив его вновь повернуться.
- Я ценю твою заботу.
Издав последнее напыщенное «Мпх!», он повернулся и, наконец, ушел.
---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

C6H5N2 + 3KOH + ___________- C6H5 + 3KCL + 3H2O
Одна часть анилина, смешанная с тремя частями гидроксида калия и одной частью неизвестного вещества позволяет получить одну часть фенилисоцианида , три части хлорида калия и три части воды.
В недостающем реагенте должно быть три единицы хлорина, чтобы был сбалансирован исходный продукт, в котором остается лишь одна часть водорода и одна – карб…

- Здравствуйте, Холмс.
Я вздрогнул.
- О… Здравствуйте, Тревор.
Сколько времени?
Было уже десять минут шестого, но я потерял счет времени. Начинало темнеть, и я с удивлением увидел , что на моем столе стоит ланч, состоящий из тушеного мяса и чая.
Кто поставил его туда и когда?
- Я прервал вас?
- Ну… не важно. Гм… Вы не присядете?
Мне нелегко в этом признаться, но мне нечем было умиротворить его после того, как я полностью игнорировал его присутствие. Вновь полностью поглощенный изучением своих книг по химии, я лихорадочно листал их, разыскивая нужный мне реагент, который мог бы сбалансировать одну химическую формулу. Уже немного узнав Тревора, я понял, что он мог стоять там три-четыре минуты, ожидая, когда я замечу его присутствие.
- Спасибо, - ответил он, пододвигая стул, стоящий в ногах моей кровати, и садясь. Этот старый предмет меблировки нашел на редкость подходящее время, чтобы громко заскрипеть.
- Удобно? – не смог я удержаться от сарказма, когда он бросил обеспокоенный взгляд на эту развалину.
- Он мягче, чем кровати в наших спальнях.
Его слова помогли рассеять неловкость, и мы рассмеялись.
- И как это ни странно, мне приятно сообщить вам, что это, наконец, случилось, - заявил он с довольной улыбкой.
- Что, наконец, случилось?
- Стул профессора Кавендиша. Он сломался прямо во время занятий.
- Нет!
Профессор Кавендиш был одним из преподавателей математики. Этот человек действительно был горемыкой, ибо, если бы он был на четыре или пять дюймов выше, все обошлось бы для него благополучно, если б телосложением он был похож на Майкрофта – громоздкого, но не обрюзгшего. Однако, все было совсем иначе, и он скорее походил на большую чашу для пунша.
Учитывая этот факт, было бы понятно, если бы руководство университета снабдило этого человека более достойным образчиком стула, чем тот на котором сейчас сидел Тревор, но и тут все было совсем иначе. Каждый раз, когда он садился, все мы без исключения сидели, затаив дыхание, когда этот стул качался и скрипел под его тяжестью. Какие-то шутники даже делали ставки на то, когда точно этот стул развалится.
Но я отвлекся. Я был поражен, а Тревор посмеивался над моим удивлением и вскоре я присоединился к нему.
- - Господи, - проговорил я. – Что же случилось?
- Как только он плюхнулся на стул, раздался треск… и спинка полностью отвалилась.
- Так он упал на спину? – поразился я, ясно представляя эту сцену.
- Он покатился !
На этот раз я хохотал так же, как Тревор (если не громче), по крайней мере, пока к нам не заглянул Стивенсон. Он не вошел в комнату, но просто остановился в дверях, и, бросив на меня довольно странный взгляд, неодобрительно покачал головой и пошел дальше. Тревор этого даже не заметил.
- А-ах, - простонал он, когда мы слегка овладели собой после взрыва этого хохота. – Бедный мистер Шестьдесят тр…
- Что вы сказали?
- Видите ли, - начал он уже тише, вспыхнув до корней своих светлых волос и оглянувшись по сторонам, прежде, чем продолжить.
- Ну… понимаете, полагаю, это можно назвать шуткой, понятной только «своим». Понимаете, вскоре после того, как он стал читать нам геометрию Эвклида, я начал называть его… мистер Шестьдесят три.
Если б я не так владел собой, то , наверняка, вновь расхохотался бы, до того, как моя джентльменская сдержанность заговорила бы о себе громким голосом. Тем не менее, мы пару минут хихикали, как девчонки.
- Ребячество, я знаю, - кивнул Тревор.
- Возможно, но аналогия проведена довольно точно.
-Холмс, вы определенно выбрали хорошую неделю, что пропустить занятия, - усмехнулся он.
Однако не прошло и полсекунды, как он умолк на полуслове, вновь вспыхнув на этот раз еще сильнее.
- Я ничего не выбирал, Тревор. Полагаю, это я вас должен благодарить за это.
- Я-я знаю, Холмс, то есть я хотел сказать, и-и-извините. Я понимаю, как это прозвучало, - забормотал он так быстро, что я удивился тому, что вообще его понял.
- Тогда, может быть, будет л-л-лучше, если вы сперва будете думать, а потом уже г-г-говорить,- насмешливо передразнил его я, хотя, клянусь, это было только шуткой. Однако, Тревор , очевидно, расценил мой ледяной взгляд, как знак, что я говорю крайне серьезно, и он слегка приоткрыл рот, пытаясь что-то сказать , но не смог найти подходящие слова и опустил взгляд. Охотно признаюсь, совершенно не стыдясь этого, что мне было очень трудно не рассмеяться уже в тысячный раз за этот вечер, видя, как смущен Тревор, хотя должен признать, что я все же почувствовал легкий укол вины, когда Тревор стал подниматься со стула, чтобы уйти.
- Подождите!
Он, наконец, снова взглянул на меня.
- Тревор, ведь вы же знаете, что я сейчас шутил?
Его губы перестали дрожать, а глаза широко распахнулись.
- …Сейчас?
- О, боже, Тревор, да вы безнадежны. Что бы сказал доктор Стивенсон?
-Вероятно, он бы напомнил мне, что разрешил мне побить вас; а эта книга по химии, которую вы так кстати держите в руках, кажется очень тяжелой. Или вот даже еще лучше – где та миска?
- Вы ударите инвалида? – спросил я полушутя, полусерьезно.
- Поскольку я только что вынудил самого выдающегося боксера нашего клуба добровольно назвать себя калекой, то думаю, в этом нет нужды.
- Я бы просил вас забрать свои слова обратно, но раз уж в ближайшие два месяца я и шагу не сделаю на ринг, то боюсь, это не столь важно.
- Говорят, что перо острее меча.
- Это вряд ли, ведь я также довольно искусный фехтовальщик, если только можно так сказать о себе.
- Вот, что я вам скажу. Через два месяца мы встретимся с вами на площадке, мы двое, и вы принесете свою рапиру, но я напишу всем нашим однокашникам и попрошу их принести с собой их клинки.
- На здоровье, Тревор! Ваш план восхитителен. Но боюсь, что в спортивном зале будет царить сплошной хаос к тому времени, когда я доберусь до вас.
- Не могу поверить, что вы столь самоуверенны, Холмс, - сказал он, посмеиваясь.
- Это вовсе не самонадеянность, Тревор. Я говорю правду, и мое самомнение здесь не при чем. Но ваш довольно образный сценарий был действительно, как глоток свежего воздуха.
- Холмс, какой странный разговор мы ведем. Я серьезно.
- Если б вы ничего такого не сказали, то мы продолжали бы в том же духе, словно это в порядке вещей.
- Но один из нас достаточно нормален, чтобы осознать это, - тихо проговорил он, и это столь сильно отличалось от его грубоватого сумасбродного дурачества, что я быстро стал думать о том, что из сказанного мной так обидело его.
- Что вы имеете в виду?
- А? О, ничего…ничего, Холмс, - ответил он, вновь повернув свой блуждающий взгляд в мою сторону. И только тут я понял, что когда он сказал «один из нас достаточно нормален», он исключал из этой категории себя, а не меня. И по правде говоря, это порядком напугало меня.
- Тревор, с вами все в порядке?
- Да, конечно. Почему вы спрашиваете?
- Да нет, просто так, - заверил я, удивляясь, как быстро на его лицо вернулось нормальное и довольное выражение.
- Кстати, я отправил то письмо вашему брату.
- А, да, я знаю. Спасибо, Трев… Тревор, как, черт возьми, вы узнали, что Майкрофт мой брат?
- Вы сами сказали мне, Холмс.
- Что?
- Вы сказали мне , что письмо адресовано мистеру Майкрофту Холмсу. Я, - он покраснел, - я… полюбопытствовал, не ваш ли это отец. Вы сказали, что он ваш брат.
Что? Он знал о Майкрофте? Я рассказал ему о Майкрофте?
Не то чтобы я был совершенно против того, что он поинтересовался, кем является получатель письма. Если б это был кто другой, то конечно, но Тревор не вызывал у меня раздражения. Но если б я был в здравом уме, то я бы просто вежливо проигнорировал все вопросы и ничего бы не сказал.
Так нет же, я сказал ему, что у меня есть брат.
- Тревор, я должно быть теряю рассудок. Я совершенно не помню, как…
- Холмс, не стоит так смущаться. Вы помните, что были практически в бессознательном состоянии к тому моменту, когда я вас оставил?
- Я был утомлен, это я помню. От жара и действия того лекарства, что тут мне дали…да, теперь я помню. Я провалился в сон еще до того, как вы вышли из комнаты. Я за всю жизнь не спал так много, - добавил я с отвращением.
- Вероятно, это пойдет вам на пользу.
- Почему все считают, что я специально лишаю себя всего, чего только могу, чтоб просто позабавиться? Если я нуждаюсь в сне , то буду спать! Неужели это так трудно понять?
- Н-нет, Холмс, конечно, нет.
Он вновь стал запинаться, это был верный знак того, что я заставил его нервничать. Снова.
Говоря совершенно серьезно, я не мог не ругать себя. Ну, один раз, это вполне допустимо. Два – досадная неудача, но три раза это уже никуда не годится. Я не потерплю, чтобы этот человек посчитал нужным уйти.. из-за моего поведения.
- Тревор, я был резок с вами? Прошу прощения. Просто вы, кажется того же мнения о моих привычках, что и доктор Стивенсон.
- Я бы ничего не стал говорить по этому поводу, если бы за последние два дня в вашей внешности не произошли кардинальные перемены в лучшую сторону.
Простите? Вот, честное слово, возможно, я выгляжу не лучше всех в Лондоне, но и уж явно не хуже! И сомневаюсь, что именно несколько часов сна могут как-то улучшить мой внешний вид
- Хотел бы я сказать то же самое о своей ноге.
- Вы ею двигали?
- Только один раз, еле-еле. Доктор Стивенсон был недоволен.
- Чем он грозил вам в этот раз?
- В том не было нужды. Того факта, что я мог обречь себя на пребывание здесь на день или два больше, было достаточно, чтобы я прекратил.
- Хотите сказать, что не придете в восторг от еще одного дополнительного дня в обществе доктора? – усмехнулся он.
- Тревор, я согласен, что он добрый малый, особенно для человека его профессии, которая вынуждает его видеть много ранений и прочих ужасов, но он неизменно пребывает в радужном настроении. Я просто не понимаю этого… Что?
Этот вопрос вырвался меня, когда я понял, что моя оценка доктора заставляла Тревора все сильнее и сильнее смеяться по мере того, как я продолжал.
- Вам и не нужно это понимать, Холмс. Он по своей натуре очень жизнерадостный малый, вот и все. Что тут не понятного?
- Люди не могу быть счастливы просто так. Не буду говорить вам, как отчетливо я вижу этого человека, насвистывающим что-то веселое, в то время как он ампутирует больному руку.
Тревор выпрямился на стуле и вдруг стал производить рукой движения, будто он что-то пилит.
- Теперь вы будете официально признаны левшой, - весело сказал он с прекрасно скопированным американским акцентом, - но, по крайней мере, можете говорить окружающим, что лишились ее, вытаскивая двух детей из горящего дома.
Взрыв последовавшего за этим смеха привлек внимание проходящей мимо медсестры, которая на минуту заглянула в комнату и приложила палец к губам, а потом столь же быстро удалилась.
- Нет, вы только посмотрите на эту несчастную, - проговорил Тревор.
- Перестаньте же! – воскликнул я, отчаянно пытаясь подавить новую волну веселья, охватившего меня после последней его фразы.
- Скажите честно, Тревор, вы явились сюда сегодня с единственной целью развлекать меня?
- В любом случае, Холмс, похоже, что вам это не помешает.
-Так, теперь я уже мрачный мизантроп, который мало спит.
-Мизантроп, страдающий анорексией, который мало спит! – прозвучало вдруг из коридора, по которому снова проходил доктор Стивенсон и очевидно мог прекрасно слышать наш разговор.
- Идиот, - прошипел я, удостоверившись, что он ушел.
- Вы читали книгу Шарля Ласега?
- Да, «Истеричная анорексия». Хотя если вы спросите меня, это «состояние» всего лишь еще одно из многих беспричинных и иррациональных образчиков женской чувствительности.
- Ваше сострадание очень трогательно.
- Ну, это правда.
- Простите меня, сэр.
Мы с Тревором в унисон подняли головы и увидели, что в дверях стоит медсестра.
- Да? – ответил Тревор, ибо было очевидно, что она обращалась к нему.
- Половина седьмого, сэр. Приемные часы окончены.
Словно сговорившись, мы с Тревором, ошеломленные, вновь посмотрели друг на друга, а потом перевели взгляд на часы. Вне всяких сомнений они показывали половину седьмого.
Невозможно!
- Да… действительно, - пробормотал Тревор, вставая. – Холмс, я и в самом деле не заметил, что отвлек вас на целый час и даже больше.
- Отвлекли меня от чего?
- Ах да… верно подмечено. Но , в самом деле, Холмс, если я…
- О, господи, Тревор, да с чего вы взяли, что вы здесь нежеланный гость?
За все время нашего общения еще ни одна моя фраза не была настолько близка к словам благодарности.
- Что ж, Холмс, я… - нервно замялся он на минуту, но мои последние слова по какой-то неясной причине возымели на него благотворное влияние, да и я сам чувствовал себя уже не так неловко.
- Надеюсь, что не очень действовал вам на нервы.
- Вовсе нет, Тревор, честное слово, - я махнул рукой с самым равнодушным видом, какой только мог на себя напустить.
- Ну, в таком случае , до завтра.
- Доброй ночи, Тревор.
- Доброй ночи, Холмс и… хорошего вам вечера, мадам.
Последние слова, конечно, относились к медсестре, и Тревор сопроводил их улыбкой и даже в знак приветствия обнажил голову, взмахнув снятым цилиндром. Увидев эту сцену, я насмешливо закатил глаза, а смущенная медсестра сделала Тревору знак выйти из комнаты; он еще раз с лукавой усмешкой оглянулся на меня и вызывающе приподнял бровь.
- Повеса, - пробормотал я, когда он исчез за дверью, но убежденный в том, что он меня слышал. Настоятельная потребность преследовать своим вниманием каждую встречную особу женского пола, несомненно, одна из самых прискорбных мужских слабостей.
Виктор Тревор. Может быть , средств у него и было больше, чем достаточно, но он не был джентльменом!

______________________________________________________________________________________________

Если честно, на мой взгляд тут несколько наивный юмор, который я даже не всегда понимаю. И далеко не все в этом больничном фанфике мне нравится, но очень хотелось, чтоб как-то прозвучала тема Виктора Тревора. Почему-то почти не осталось фиков о нем вот этого университетского периода. Есть фики с его участием времен хиатуса, а вот этих юношеских почти нет. Я имею в виду более-менее каноничные, без слэша

@темы: фанфик, университет, перевод, Шерлок Холмс, Виктор Тревор

16:16 

Любовь к собакам обязательна - продолжение

18 февраля 1874 года, четверг

Когда я проснулся, мне в лицо ярко светило солнце. И я оказался в буквальном смысле меж двух огней: между лихорадочным жаром моей болезни и лучезарным теплом, которое излучала эта огромная звезда. (То, что это звезда, мне было известно по одной единственной причине. Несколько недель назад у меня состоялся короткий разговор с одним моим однокашником, во время которого я назвал Солнце планетой. Он посмотрел на меня с таким видом, словно у меня было две головы, а потом долго доказывал мою неправоту. Больше мы никогда с ним не разговаривали.) Как бы там ни было, было слишком жарко, чтоб и дальше оставаться в лежачем положении, поэтому я сел и с наслаждением потянулся, впервые за эти четыре дня.
После этого я впервые, с тех пор, как меня доставили сюда, обратил внимание на свою ногу. Осторожно я попробовал медленно согнуть пальцы и к своему огромному облегчению совсем не почувствовал боли. Я знал, что для того, чтобы оценить вред, нанесенный моей ноге, мне придется хотя бы попытаться пошевелить лодыжкой, но я очень опасался нанести еще больший вред больному месту. Поэтому, затаив дыхание, я двигал лодыжкой так медленно, что мне понадобилось две минуты, чтобы сдвинуть ее на полдюйма. Однако еще через минуту резкая боль стала мешать совершать любые движения, и я тут же перестал напрягать больную лодыжку.
- Надеюсь, вы не пытаетесь ее двигать, - раздался вдруг голос доктора Стивенсона, заставив меня вздрогнуть.
- Там все не настолько страшно, как кажется, - с надеждой заметил я.
- Если вы хотите, чтобы все, как следует, срослось, вы должны дать покой хрящевой ткани и не тревожить ее, поэтому не двигайте ногой. И вас все еще лихорадит, да? Откройте, - сказал он, снова махая термометром. Когда он засунул его мне под язык, вошла маленькая медсестра с миской воды и полотенцем, которые она поставила на стол, и ушла, не взглянув на меня. Как, собственно, и должно бы быть.
- Чуть не дотянуло до ста градусов. Гм, - кивнул он. – Ну, теперь можете немного расслабиться, потому что с такой высокой температурой, я и не помыслю снимать ваши швы, пока к вам не вернется здоровье, конечно, если оно вообще у вас было. Ладно, выкиньте из головы. Вы собираетесь что-нибудь поесть после того, как я промою эту…
- А вы не можете просто оставить ее в покое? – тихо взмолился я.
- Нет. Вы уже и так достаточно рискуете получить инфекцию с этой вашей лихорадкой. А теперь не мешайте мне. Лягте и расслабьтесь. Это займет всего несколько минут.
Он взял низкий деревянный стул, стоящий в углу комнаты, и, поставив его в ногах кровати, сел. С грызущим меня беспокойством, не зная чего ожидать, я наблюдал, как он осторожно разматывает длинный бинт на моей лодыжке. Когда он снял последний слой с пятнами крови, я, наконец, смог в первый раз взглянуть на рану. Кожа вокруг глубоких отметин зубов приобрела ужасный пурпурно-синий оттенок, и я увидел семь швов, покрытых запекшейся кровью.
- Доктор, вы думаете, что, увидев это, я буду есть?
- Вы будете в полном порядке, как только я очищу рану и наложу на нее свежую повязку.
- Сейчас, - начал он, вытаскивая из своего медицинского чемоданчика коричневую бутылку с перекисью водорода и пачку ваты, - это покажется очень холодным, но жечь не будет.
Смочив вату жидкостью, он осторожно приложил ее к моей коже, от чего по мне пробежала весьма неприятная дрожь. Она была холодной, как жидкий азот, и меня несколько обеспокоило, что Стивенсон прилагал все усилия, чтобы этот процесс продолжался как можно дольше. И во время этой довольно мучительной операции мои руки то сжимались в кулаки, то невольно дергались.
Тем не менее, даже когда он проделывал все это, я вдруг обратил внимание на нечто странное. Как ни светло бывало в моей комнате по утрам, сейчас солнце стояло слишком высоко…
- Доктор, который сейчас час?
- Уже почти пятнадцать минут третьего.
- Боже милостивый! Доктор, почему я спал так долго?
- Просто ваше здоровье подорвано лихорадкой. Чем больше вы будете отдыхать, тем быстрее это пройдет.
Я хотел ему ответить, но тут он приложил тампон к довольно чувствительной ссадине, и вместо этого я поморщился.
- Уже почти все, - сказал он, туго бинтуя ногу чистым белым бинтом.
- Ваши страдания почти окончены, но боюсь, я должен еще некоторое время испытывать ваше терпение, - сказал он, вставая и подходя к столу, где стояла миска с водой. Он смочил полотенце, отжал его и аккуратно сложил
- Наверное, вы возненавидите меня за это, но…
- О!
Я вскрикнул, когда доктор неожиданно приложил холодной полотенце к моему лбу. Я не отреагировал бы таким образом, если бы не перестал обращать внимание на его болтовню, но когда я чисто машинально стал подниматься после такого шока, он принудил меня снова лечь.
- Все, все, все, все в порядке.
- Доктор, от нее же кровь застывает в жилах! Да зачем эта маленькая…
Я остановился как раз во время, чтобы не проговорить грубость, пришедшую мне в голову. Очевидно эта маленькая …дрянь сделала это нарочно.
- Вы хотели что-то сказать о моей племяннице, мистер Холмс?
Я застыл (простите за невольный каламбур).
- О медсестре…? Конечно же, нет! С какой стати я должен дурно говорить о ней? – быстро проговорил я, благодаря Бога за то, что к моему лбу была приложена эта ледяная штуковина, и он мог подумать, что я дрожу от холода. В душе я не сомневался, что этот человек ударил бы меня, если бы я не закрыл рот за сотую долю секунды до того, как стало бы уже слишком поздно…
- И в самом деле, незачем. Бедняжка Лиз не виновата в вашем состоянии. Я специально проинструктировал ее, чтобы вода была совершенно ледяной. Теперь вы можете возненавидеть меня за это, но в ближайшие несколько часов от этого спадет ваша температура и жар уже не будет так вас мучить.
- Конечно. А теперь, пожалуйста, не могли бы вы убрать это полотенце?
- Помолчите. Пятилетние мальчишки переносят это легче, чем вы.
- Держу пари, что вы им говорите, что они сморщатся, как чернослив, и умрут, если не дадут вам охладить их, я прав?
- Еще одно слово, и я вылью на вас всю миску.
У меня не было причин не верить ему, поэтому я лег и замолчал, и жилка на моей голове отчаянно пульсировала под этим ледяным полотенцем.
- …Но вообще-то да, - сказал Стивенсон после минуты молчания.
Не знаю, почему это признание показалось мне таким забавным; либо из-за образа доктора Стивенсона, до смерти пугающего какого-нибудь малыша, либо из-за самой идеи, что кто-то мог бы угрожать своему пациенту, но, несмотря на все мои усилия и желание не доставить ему такого удовольствия, я никак не мог сдержать улыбку.
- Такое лечение никуда не годится, Стивенсон. И на вашем месте я бы не говорил людям подобных вещей…
- Хорошо, на этом все, - сказал он, убирая полотенце и взяв в руки миску с водой.
-Доктор, не смейте!- почти закричал я, увидев, как он держит над моей головой эту посудину.
- Что здесь происходит?
И в комнату вошел обладатель этого голоса. Повернув головы, мы с доктором увидели Виктора Тревора, стоявшего в ногах постели.
-О, да это же Виктор Тревор! - радушно сказал Стивенсон, поставив миску на стол и подходя к Тревору.
- Как дела, мой мальчик? Давненько мы не виделись, а?
- Да, действительно, кажется, почти три года, - ответил Тревор, пожимая протянутую руку доктора.
- Пришел навестить этого вертопраха? – усмехнулся тот, указывая на меня.
- Да, действительно, хотя я и не могу понять, что он сделал, чтобы навлечь на себя гнев доктора Стивенсона, - шутливо отозвался Тревор.
- Нет, мальчик, на этот раз никакого гнева, все это просто шутки. Что ж, полагаю, мне следует вас оставить, но я был рад вновь повидать тебя, Виктор. Разрешаю тебе шлепнуть его, если он будет скверно себя вести.
- Хорошо, - ответил Тревор, ради меня пытаясь прекратить его насмешки. – Я тоже рад был повидаться с вами, сэр. Хорошего вам дня.
Стивенсон ушел, и Тревор перестал смеяться, но все еще весело улыбался.
- Что здесь произошло, Холмс?
- Думаю, вы уже знаете, - угрюмо ответил я, так как мое хорошее настроение, длившееся всего три секунды, было совершенно испорчено.
- Ну да, Но… скажу вам сразу, он бы не сделал этого.
- О, я склонен думать совсем иначе, Тревор.
- Нет, право же, я слишком хорошо его знаю. Он наклонил миску лишь, чтобы убедить вас, что обольет вас, а потом бы убрал ее и посмеялся над вами за то, что вы… такой доверчивый….
- На самом деле, я совсем не нахожу это смешным, Тревор!
Легко было понять, что он считал иначе, хотя вновь попытался сдержать свой смех.
- Ну, все, - сказал он, наконец, покончив со своей смешливостью. – Простите. Вам немного лучше?
-Да, самую малость. Хотя меня все еще немного беспокоит температура, так же, как и шутки нашего доктора.
- О, не обращайте на него внимание. Он лишь пытается немного отвлечь вас.
- Тревор, мне же не семь лет.
- Холмс, простите, что я это говорю, но не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы заметить, что вас одолевает смертельная скука.
- Как это вы догадались? – усмехнулся я, и вдруг понял, что мне представилась прекрасная возможность хоть ненадолго от нее избавиться.
- Ну, раз уж вы заговорили об этом, давайте посмотрим, что я смогу сказать о вас. Для начала, совсем недавно вы находились в обществе очень сильно надушенной женщины.
- Это правда, - ответил Тревор, весело усмехнувшись и приподняв бровь, что привело меня к следующему выводу.
- И эта женщина – вам не родственница.
- Да, в самом деле, - улыбнулся он. Излишне говорить о том, что тут я решил больше не говорить на эту несколько неловкую тему…
- А-а, я понял. Сегодня день практических занятий; лекций нет. Поэтому вы завтракали с этой леди в кафе «Дом Красных листьев. Вижу, что его, наконец, починили.
На какую-то минуту Тревор вытаращил на меня глаза, но потом, прищурившись и сложив руки на груди, спросил:
- Хорошо, а теперь скажите, как вы об этом узнали.
- Вы ели яйцо-пашот. Возможно, вы не заметили, но вы испачкали желтком свой рукав, когда положили правую руку на стол.
Тревор быстро взглянул на руку.
- О! Похоже на то. А как вы узнали, что кафе отремонтировали?
- Точнее говоря, ремонт делали неопытные и весьма небрежные маляры.
- Да… кафе было покрашено…Минуточку, Холмс! А если бы я не подтвердил вашу гипотезу, откуда вы вообще узнали, что мы завтракали в «Доме Красных листьев»? А ни в каком-либо другом лондонском ресторане?
- Помимо того факта, что это единственное место в радиусе ближайших восьми кварталов, где поддают достойную еду, тут еще и краска. Тревор, снимите ваш головной убор.
Он бросил на меня вопросительный взгляд, после чего поднес руку к цилиндру.
- Переверните его.
Он подчинился. С двух сторон полей его цилиндра виднелись две размазанных полосы бледно- желтого цвета.
- Мой цилиндр! Но как вы… И я в таком виде целый день разгуливал!?
-Теперь понимаете? Маляры не потрудились предостеречь владельцев этого заведения, что краска еще не просохла. Поэтому, когда вы повесили свой цилиндр на крючок, то он испачкался об стену. Ну и надо начать с того, что, как вам известно, стены там окрашены именно в этот цвет.
Наступила короткая пауза, во время которой Тревор смотрел на меня с таким видом, словно у меня выросла вторая голова, и наконец, от души рассмеялся.
- Боже милостивый, Холмс, вы, что, прячете под кроватью хрустальный шар?
- Право же, Тревор, вы говорите об этом так, словно я двигаю предметы на расстоянии. Все дело в простой наблюдательности и построении выводов.
- Кто научил вас такой силе мысли?
- Краснею, Тревор, я – самоучка. Это просто хобби, ничего больше.
- Послушайте, Холмс. Охота, рисование, рыбалка. Это хобби.
- И почему же к ним нельзя отнести и мое? Потому что вы никогда не слышали ни о чем подобном?
- Я и все остальные жители Земли.
- Глупости. За эти дни произошло что-нибудь интересное, что я пропустил?
Тревор задумался, слегка застигнутый врасплох моей внезапной сменой темы разговора.
- По психологии не было ничего примечательного. Э… Вы ведь были на лекции по анатомии? В таком случае, ничего, если только вас не интересует структура лимфоузлов. Химия… С сожалением должен сказать, что профессор Эддингтон прочитал весьма увлекательную лекцию о свойствах этого нового элемента, галлия…
- И я это пропустил! - горестно воскликнул я.
- Вы бы как обычно сидели впереди , отвечая на каждый вопрос профессора, - пробормотал он.
- Было еще что-нибудь важное?
- Мне ничего такого не приходит на ум, нет.
- Не удивительно.
- Вы выглядите усталым, Холмс.
- Уж не знаю, с чего бы. Последние четыре дня я лишь болтаю да сплю.
- И надеюсь, едите.
- Гм…
- Буду расценивать это, как «да».
- Вам легко улыбаться, Тревор. Вам не приходится есть больничную еду.
- Холмс, я заглажу свою вину. После того, как вы выйдете отсюда, мы пойдем с вами на ланч в «Дом красных листьев». Надеюсь, к тому времени краска уже высохнет.
- Договорились, - неуверенно ответил я, вдруг почувствовав, что , как бы мне не хотелось это признавать, я и в самом деле устал.
- Хотите, я отправлю его?
Открыв глаза, я увидел, что Тревор указывает на письмо, которое лежало на учебнике по химии.
- Да, пожалуйста. Письмо адресовано мистеру Майкрофту Холмсу , клуб «Диоген» на Пэлл Мэлл.
- Конечно. Э… Простите мое любопытство, это ваш отец?
- Что? О, нет. Брат.
- А. Ну, думаю, мне пора.
- С вашей стороны, Тревор, было очень любезно зайти ко мне. Спасибо. И хорошего вам дня.
Тревор направился, было, к двери, но затем повернулся и с довольно легкомысленным видом добавил:
- Хорошего дня, Вертопрах.
И с этими словами он выбежал за дверь и побежал по коридору. Я слышал, как, убегая, он смеялся, и к своему удивлению, я последовал его примеру, заразившись его легкомыслием.
Так я веселился, пока вдруг меня не осенила внезапная мысль, от которой моя улыбка тут же погасла.
Я только что согласился пойти на ланч с Виктором Тревором?

@темы: Виктор Тревор, Шерлок Холмс, перевод, университет, фанфик

22:32 

Любовь к собакам обязательна - продолжение

17 февраля 1874 года, среда

Проснувшись на следующее утро, я чувствовал себя еще более обессиленным, чем после принятия снотворного. В ту ночь мне больше не снилось, что я тону, но мне с лихвой хватило и одного такого сна, чтобы мой мозг не в силах был предаться отдыху. Поэтому, когда я, наконец, проснулся, глаза мои все равно оставались плотно закрытыми.
В таком состоянии я пребывал около часа, после чего какое-то видение желтого цвета заставило меня открыть глаза. Я сел и, взглянув на окно, увидел за ним розово-желтое небо, окрашенное в эти краски рассветом. Было шесть часов. Однако, увидев эту картину, я начал кашлять. Сначала всего один раз и мне удалось на минуту сдержать кашель, но потом у меня начался настоящий приступ. Меня выгнуло с потрясающей силой чуть ли не вдвое, грудь тяжело вздымалась и горло так и горело. Я едва мог сделать вдох, и от этого стало только хуже.
Через пять-шесть минут таких мучений, я осознал, что кто-то появился в поле моего зрения. Медсестра стояла у двери, наблюдая, как доктор Стивенсон начал простукивать мне спину, пытаясь совладать с этим спазмом, пока я не задохнулся. Через пару минут ему это , в конце концов, удалось, и я сидел, сгорбившись и совершенно обессилив, судорожно вдыхая воздух и пытаясь перевести дыхание, в то время как доктор продолжал крепко нажимать мне на спину.
А другую руку оно приложил к моему лбу и нажав на него, отклонил назад мою голову, чтобы лучше видеть мое лицо, и пока я не почувствовал, как его рука скользит по моему лбу, я не осознавал, что весь покрыт испариной. Я был слишком слаб, чтобы сопротивляться. Но когда он рассматривал меня, я заметил, что его лицо стало очень серьезным и в то же время решительным.
- Он весь горит. Дайте мне жаропонижающее средство и стакан воды, - спокойно приказал он медсестре, которая тут же исчезла.
- И как только вы смогли за одну ночь так заболеть? – спросил он довольно сочувственным и заботливым тоном, берясь за свой стетоскоп, висевший у него на шее. Я был слишком изнеможден, и слишком нуждался в его помощи, чтобы возмущаться подобной постановкой вопроса.
- Теперь сделайте глубокий вдох, - приказал он. Я подчинился, а он прижал к моей груди холодный инструмент, заставив меня вздрогнуть, а потом приложил его несколько раз к каким-то точкам у меня на спине. Несколько раз я не смог сдержать кашель, который никак не стихал, и мне было от этого чрезвычайно неловко. Я терпеть не могу, когда ко мне прикасаются, даже если это должно принести пользу моему здоровью.
Затем доктор поправил подушки у меня за спиной так, чтобы я мог сидеть , прислонившись к ним, и только потом отпустил меня, и несмотря на все мои усилия, глаза мои тут же закрылись.
- Откройте, - услышал я. Я открыл глаза и увидел, что доктор держит в руках термометр, и я с трудом приоткрыл губы. Доктор сунул эту стеклянную трубку мне в рот под язык, отчего я снова закашлялся, но он крепко держал термометр. Через пару минут он его вытащил.
- Сто два. Это не пневмония, но ваша трахея в жутком состоянии. Если только вы уже не заболели, прежде, чем сюда попасть, я не представляю, как вы могли дойти тут до такого состояния.
Не знаю, ждал ли он, что я ему отвечу, и меня это, на самом деле, совершенно не заботило.
- Как бы то ни было, вы выбрали отличное место, где заболеть.
Вот как.
- А, ну вот, - сказал доктор, когда вошла медсестра и вручила ему стакан с какой-то мутной жидкостью. Он дал его мне, и я с опаской поглядел на него прежде, чем выпить эту микстуру. Она была холодной, и обладала отвратительным вкусом, который напомнил мне смесь уксуса со смолой.
- Вам сейчас жарко или чувствуете озноб? – спросил врач, забирая у меня стакан.
- Я уже дошел до точки кипения, - ответил я, только что осознав это.
- Хорошо. Принесите ему горячего чая, - приказал доктор медсестре, которая тут снова ушла.
- Немного позже мы позаботимся о том, чтобы вы почувствовали себя более комфортно, но пока мне хотелось бы, чтобы вы пропотели. Гм… Я вот думаю, не следует ли дать вам еще и снотворное?
- Нет,- я попытался, как мог, повысить голос, чтобы он прозвучал решительно и твердо, но звук, вырвавшийся из моего припухшего больного горла, был больше похож на какой-то хриплый, протяжный шепот. Я почувствовал, что вот-вот чихну, и зажал нос в надежде, что это будет не так громко.
- Больше так не делайте, - строго сказал доктор, погрозив мне пальцем. – Так у вас может порваться артерия или лопнуть барабанная перепонка.
- Это еще одна из ваших шуточек, Стивенсон? – рассеянно пробормотал я себе под нос.
- Нет, - многозначительно заявил он, слегка усмехнувшись. Поняв, что он услышал мои слова, я стушевался.
Доктор еще некоторое время похлопотал вокруг меня, и, выпив успокаивающий чай, я заснул крепким, расслабляющим сном.
---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
До половины десятого я не пошевелился. Некоторое время спустя доктор зашел посмотреть, в каком я состоянии.
- Как вы себя чувствуете нынче утром, мистер Холмс?
- Так же, - ответил я, чуть более энергичным тоном, нежели это было три часа назад. Тем не менее, из-за моего больного горла звучал он все-таки довольно странно.
- Так я и думал. Сейчас при дневном свете я хочу, чтоб вы откинули голову назад, чтоб я смог , как следует, осмотреть ваш рот.
Я подчинился и немного приподнял подбородок. Доктор стоял рядом, нависнув надо мной и его лицо было сейчас в нескольких дюймах от моего. У него был такой взгляд, словно он тщательно обследовал каждый зуб у меня во рту и я чувствовал себя при этом весьма некомфортно.
- Как я и подозревал, это инфекция, - констатировал он, закончив свой осмотр и отходя от меня.
- Несомненно, это болезненно. У вас пощипывает горло?
- Да.
- В таком случае, чай со льдом.
Услышав «настоящее» название этого питья, я почти (почти) усмехнулся от того, насколько противоречиво это прозвучало. (Фактически эти два слова вообще никак не могут сочетаться и тем более быть связанными в одно предложение.)
- Ах, вот как вы это называете?
- Да и он очень вам будет полезен. Без сахара и молока, просто чай с лимоном. Знаете, я провел несколько исследований и выяснил, что вся польза, которую человек получает от чая, нисходит на нет , если туда добавить молоко. К тому же, что касается вас, то холодный чай еще и приуменьшит боль у вас в гортани.
Даже с этой «болью в гортани» я готов был спорить с этим человеком до второго пришествия относительно того, каким смехотворным было то, что он сказал. Даже если это было правдой, попробуйте убедить в этом факте любого мужчину, женщину или ребенка в Лондоне. И даже если вам это удастся, то посмотрите, кто из них по доброй воле будет пить чай без молока.
Болван.
Однако, что проку от спора с кирпичной стеной? Никакого. Поэтому я сдержался и не проронил ни слова.
- Этого не может быть.
- Мои коллеги тоже не верят. Однако, подумайте о такой возможности. Особенно, если собираетесь стать химиком.
Только тогда я задумался, в результате какой химической реакции молоко, это натуральное вещество, может понизить целебные свойства смешанного с ним чая…
Галиматья.
- Очень хорошо.
- И еще кое-что – откройте, - продолжал он, протягивая мне термометр. Я, как ребенок, машинально подчинился и ждал, когда он продолжит.
- Пока никаких посетителей.
- Чт..? Мн… - это заявление так возмутило меня, что я попытался выразить свои протесты вслух даже с градусником во рту и потерпел полную неудачу. Я и сам не мог разобрать произнесенных мною слов.
- Что-то между сто и сто одним градусом. Тем не менее, это явное улучшение. Ну, так что вы пытались сказать мне?
- Нет, я категорически против. Я жду всего лишь одного посетителя, того, что был здесь вчера и позавчера, и мне необходимо его увидеть, - заявил я требовательным тоном.
- И вы собираетесь заразить своей болезнью и его?
- Доктор, я уверен, что он будет держаться на расстоянии, и кроме того, я не собираюсь стать источником новой лондонской эпидемии.
- Хорошо. Если вы настаиваете, то значит, дело решенное, - усмехнулся он, принимая мою последнюю фразу за шутку.
- Но если я увижу, что вам сегодня стало хуже, то боюсь, что мне придется выставить вашего друга за дверь.
- Он мне не друг, - машинально ответил я. Однако, тут же обругал себя за дурацкую привычку думать вслух ( вдвойне дурацкую для человека с таким непостижимым умом, как мой.).
- Да что вы? И при этом вы так сильно желаете с ним увидеться?
- Ну, он… у него мои книги по химии, доктор, - ответил я, чувствуя себя полным ничтожеством.
- А! – улыбнулся он. – Тогда понятно. Ну, если вы не хотите говорить с ним, моя медсестра , Лиз, всегда может их вам принести.
- Спасибо, но я действительно должен с ним увидеться.
- Как скажете. О, и вот еще что. Лиз говорит, что вы ничего не ели с тех пор, как вас принесли сюда в понедельник.
- Нет, не ел.
- Вас тошнит?
- Нет.
- Так значит, вы голодны? – спросил он, глядя на меня с явным недоумением.
- Сейчас нет. Может быть, завтра, - ответил я спокойно и честно.
- Послушайте, если вы хотите побороть эту болезнь, я уже не говорю о том, что чтобы срослась сломанная кость у вас на ноге, вашему организму нужно хорошее питание. И что еще более важно – у вас, что, вошло в постоянную привычку не есть по три-четыре дня? Я припоминаю, что когда вы здесь впервые появились , у вас был крайне изможденный вид.
Ну, начинается. Я, что, настолько здоров или вообще горю желанием подробно рассказать вам о всех своих привычках (которые, хотя и кажутся странными по общепринятым нормам, но, тем не менее, не раз сослужили мне хорошую службу)? Думаю, что нет.
- Нет, это не постоянная привычка.
- Неужели? – воскликнул доктор довольно сердито. Неужели он, вправду считает, что он раздражен более меня?
- Ради бога, доктор! Я только что сказал вам!
- В таком случае у нас с вами явно не совпадают взгляды на такое понятие как «постоянная». Всему тому, что вы с собой творите, будет положен конец, по крайней мере, пока вы находитесь здесь. Совершенно очевидно, что до положенного веса вам не хватает фунтов семь или восемь, и это еще не прибегая к помощи весов!
- Очень хорошо, доктор, вы высказали свою точку зрения! – воскликнул я, чувствуя, как вспыхнуло мое лицо и совсем не от жара. Я почувствовал, как от негодования кровь прилила к моей шее, а потом поднялась к голове, еще более распаляя мое и без того разгоряченное тело, с которым я уже не в силах был совладать. Я почувствовал, как капельки пота потекли по моей голове и шее и без сил откинулся на подушки.
- Ну, не принимайте это так близко к сердцу, не нужно так волноваться, - сказал он, в одну минуту смягчившись.
Честное слово, этому человеку нужна жена, ребенок и какая-нибудь аквариумная рыбка, чтобы он мог хлопотать вокруг них; я не в силах их заменить.
- Не стоит поднимать вашу температуру выше, чем она уже есть. Я немедленно распоряжусь, чтобы вам принесли тарелку супа, и лучше бы вам его съесть к тому времени , когда я зайду к вам в следующий раз.
Или что? Вы уморите меня голодом? Выкрутите мне лодыжку? Откроете все окна?
- Итак, мы угрожаем пациентам?
- Тщательный уход. Суровый, но эффективный.
- Не сомневаюсь.
- Очень хорошо. Увидимся позже.
- Прекрасно. Хорошего дня, доктор.
Через полчаса медсестра принесла мне что-то вроде супа, и я с удивлением заметил, что она перестала мне улыбаться. Ну, конечно, я не поблагодарил ее, и она попросила доктора Стивенсона сообщить мне ее имя. Просто отвратительно.
Чувствуя себя, как ребенок, которого отругали и велели доесть овощи, я с неохотой взял ложку и с трудом съел большую часть супа. Что я хотел сейчас меньше всего, так это есть. Я отставил тарелку и стакан с чаем на столик рядом с кроватью, и, откинувшись назад, стал в ожидании изучать потолок. Было только одиннадцать – видимо, пройдет еще не меньше пяти часов, прежде, чем здесь окажутся мои книги по химии и эти мучения хоть в какой-то мере закончатся.
Держу пари, если я достаточно долго буду тереть этой ложкой по железной спинке больничной кровати, то смогу наточить ее так остро, что ей запросто можно будет вскрыть вены на запястье…
----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

- К вам посетитель, сэр, - прощебетала, проскользнув в комнату, маленькая рыжеволосая медсестра, а за ней с несколько застенчивым видом вошел Виктор Тревор. Она забрала у меня тарелку и ложку, но нахмурилась, когда увидела, что я не притронулся к чаю.
- Что ж чай я вам пока оставлю, - и она весело мне улыбнулась.
- Отлично, - проговорил я и тут же чихнул.
- Будьте здоровы, - вставил Тревор довольно веселым тоном, и медсестра бросила на него взгляд прежде, чем уйти.
- Сэр, выпейте все до дна, - шутливо сказала она мне, уже стоя в дверях.
- Вы же так больны. Вам нужно пить больше жидкости.
- Э… конечно, - наконец, пролепетал я, от смущения не зная, что сказать. Она еще раз шаловливо улыбнулась мне и ушла. О, женщины…
- Кажется, она к вам неравнодушна, а? – усмехнулся Тревор, подняв бровь.
- Видимо, да. Хотя даже вообразить не могу, что я сделал, чтоб заслужить ее привязанность.
- А имя у нее есть?
- Несомненно.
Мой гость от души рассмеялся над моей остротой.
- Хотя, честно говоря, меня гораздо больше интересуют те книги, что вы принесли, чем наша рыжеволосая медсестра. Вы можете положить их вот сюда, на стол. От всего сердца благодарю вас, Тревор. Право же не знаю, что бы я в конечном итоге стал делать, если бы у меня не оказалось книг, чтобы более приятно провести время.
Оглядываясь назад, могу сказать, что я нес сущий вздор от радости, что теперь у меня есть нечто, что позволит сохранить мне в этих стенах ясность рассудка. Все же я должен признать, что помимо этого мной овладела огромная радость видеть перед собой еще одно человеческое лицо кроме раздражающего меня врача и его высокомерной помощницы.
- Вы ужасно выглядите, Холмс!
- Спасибо.
- Нет, я имею в виду… Еще вчера, когда я приходил, у вас был совсем другой вид!
- Доктор говорит, что это какая-то инфекция. И невзирая ни на что, я ухитрился ее подхватить.
- О, господи, - он опустил взгляд и покачал головой.
Если б я не знал, что это Тревор, то мог бы подумать, что он испытывает чувство вины.
- Тревор, мне сказали, что я, так или иначе, заболел бы. Вы не должны чувствовать себя виновным в этом.
Я изрек совершенно очевидный факт, смущенный тем, что он чувствовал вину из-за события, в котором совершенно не виноват.
- Я знаю, что вы правы, Холмс, но вы должно быть довольно скверно себя чувствуете.
- Да, это неприятно, но теперь имея книги, моя жизнь здесь пойдет гораздо лучше, независимо от того, болит у меня горло или нет.
- А… ну, раз вы так говорите… А как ваш доктор?
- Он… замечательный.
- В самом деле?
- О, не поймите меня неправильно, Тревор, за мной тут отличный уход. Просто… он довольно разговорчив. Да, нет , мне не на что жаловаться.
- Поверьте, я сочувствую. Он знаком с моим отцом, поэтому я встречаюсь с ним не в первый раз. Славный малый, но, и, правда, слишком общительный. Я представляю, как те, кто не настолько разговорчив, могут устать от него.
А сам он совсем не показался мне необщительным. А совсем наоборот.
- Он прекрасный врач, - сказал я, чтобы поддержать разговор.
- Да. Полагаю, он закончил Бостонский университет.
- Вот как? – машинально отозвался я, не в силах удержаться от легкой улыбки, полной удовлетворения. Тревор кивнул и разговор на минуту прервался, прежде, чем…
- Что это? – спросил озадаченный Тревор, указывая на стакан на столе.
- Чай со льдом, - ответил я, усмехнувшись так же, как и он.
-Чай со льдом? – недоверчиво повторил он.
- Очевидно, это фаворит доктора Стивенсона.
- Он, может, решил, что может специально подавать такой чай, чтобы люди не жаловались, что чай остыл, пока им его принесли?
По какой-то причине этот вопрос, который был вполне законным, до слез рассмешил меня. И вскоре к моему веселью присоединился Тревор. Это предположение казалось очень логичным, но тем не менее, ситуация казалась такой смехотворной, что я никак не мог удержаться от смеха.
- Приняв во внимание, личность нашего доктора, в этом нет ничего не вероятного,- заметил я, все еще посмеиваясь. Тревор несколько раз покачал головой, и наконец, по мере того, как утихало наше веселье, разговор также сошел на нет.
- Ну, что ж… думаю, теперь я пойду, - тихо проговорил он.
-Тревор, если б я мог еще обратиться к вам с просьбой, то я попросил бы вас, когда вы зайдете в следующий раз, принести мне лист бумаги, ручку и флакон чернил.
- Вы меня нисколько этим не затрудните, Холмс. Я могу принести все это вам и сегодня.
- Прошу вас, не меняйте из-за меня свои планы…
- Холмс, мне совсем не трудно, - заверил он меня с улыбкой.
- До конца дня я пришлю их вам, - продолжил он, направляясь к двери.
- Огромное вам спасибо, Тревор, - сказал я, немало обескураженный тем, что он решил выполнить мою маленькую прихоть как можно скорее.
- Не за что, Холмс. Хорошего дня, - и уходя, он кивнул.
- И вам того же.
О, Господи! Неужели уже 4:34!
Я был немало удивлен тем фактом, что наша маленькая беседа продлилась так долго. Я углубился в статьи "Об атомной массе" и "Принцип авогадро", когда услышал легкий стук в дверь. Подняв голову, я с удивлением обнаружил, что в комнате стоит мальчик восьми-девяти лет.
- Да? – спросил я, нахмурившись.
- Мистер Шерлок Холмс?
- Это я.
- Это для вас, сэр, - сказал мальчик, делая шаг вперед. Я увидел, что он держал два скатанных в рулон листа бумаги, закупоренный флакон чернил и ручку. Теперь я узнал в нем посыльного из одного небольшого магазина на Вентворт-стрит.
- О… спасибо. Давай, я возьму это у тебя - И не пытайся так на меня смотреть, я знаю, что ты уже получил и оплату и чаевые. Ну, теперь беги!
Этот плутишка выскочил за дверь, а я задумался о том, почему Тревор вздумал так баловать меня. Не нужно было обладать какой-то особой наблюдательностью, чтобы понять, что Тревор располагал средствами, это как минимум. Его костюм был не броским, но легко можно было сказать, что этот малый одевался в магазинах, где я не помыслил бы купить даже галстук. Несомненно, он привык к посещению Бёрлингтон Аркад и Сент-Джеймс –стрит, а шелковый цилиндр, видимо, заказывал в «Лок и Ко».
Но даже если и так, он не должен настолько потакать мне. Либо он просто хочет пустить пыль в глаза, чтобы я не стал подавать на него в суд, либо он и в самом деле внимательный и щедрый человек. Я сильно сомневался в первом, но был еще не готов поверить и в последнее.
Люди выказывают добро не только потому, что они добры по своей природе. Тут может быть еще одна логичная причина…
С минуту я размышлял над этим, а затем не в силах найти какое-нибудь подходящее объяснение, мысленно хлопнул себя по лбу.
Вот уж, правда, избаловал. Чем я недоволен?
Я довольно охотно выбросил это из головы и, захлопнув свою книгу, положил поверх нее лист бумаги. Я хотел написать Майкрофту, хотя не был уверен, о чем именно. Он не приезжал ко мне и его ответы на мои письма заключали в себе, в лучшем случае, насмешку. Но это все-таки было какое-то занятие, а мое письмо может в какой-то мере прервать монотонное течение рутинного существования, которое, так любил мой брат.


<Майкрофт,

Как идут дела в клубе «Диоген»? Как ты, возможно, уже догадался по этому моему письму, у самого меня дела не настолько хороши. Собственно говоря, я лежу в Черринг-Кросской больнице с переломанной лодыжкой и больным горлом. Как все это произошло, я расскажу подробно, но позволь мне сперва заверить тебя, что все мои расхода оплачиваются и…Вот еще кое-что. О, боже, что же я хотел сказать…? Ах, да. Жить буду.
Не буду излагать здесь мой подробный отчет обо всем, уверен, что Майкрофт этого не оценил.
Итак, теперь я оказался в своей маленькой комнате, где пробуду еще шесть дней, если не больше. Обо мне заботится отличный врач из Америки, поэтому, пожалуйста, не беспокойся о моем состоянии. Этот доктор говорит, что я еще две недели буду ходить на костылях, но я уверен, что со всем справлюсь . Возможно, я увижу тебя к концу семестра или чуть раньше. А пока, дорогой брат, остаюсь, твой брат

Шерлок/i>



На самом деле в мои планы не входило, чтобы это послание оказалось таким саркастическим и длинным, но от сарказма практически невозможно удержаться, когда имеешь дело с Майкрофтом. Я знал, что мое письмо бесконечно его позабавит, независимо от того, будет там едкий сарказм или нет. Я оставил законченное письмо у себя на коленях и переключил свое внимание на книгу, и тут в комнату снова вошла эта маленькая настойчивая медсестра.
- Вы будете обедать через час?
- Нет, я не достаточно хорошо себя для этого чувствую.
- Вы уверены? Я могу принести вам…
- Послушайте, я знаю, что вы хотите сделать, как лучше, но… Не могли бы вы уйти? Пожалуйста?
Она бросила на меня взгляд, исполненный такой тоской, что можно было подумать, что я отказался на ней жениться.
- У меня ужасно болит голова , - быстро добавил я в качестве ложного оправдания. Она кивнула и вышла , к моему облегчению, не сказав больше ни единого слова.
Теперь нужно только отправить это письмо Майкрофту. И так как у меня нет сомнений, что об этом будет кому позаботиться, то остается только поразмышлять над химической задачей .Итак, константа; 6,022 141 29(27)•1023 моль−1, если я не ошибаюсь…

@темы: Виктор Тревор, Университет, Шерлок Холмс, перевод, фанфик

14:10 

Любовь к собакам обязательна - продолжение

16 февраля 1874 года, вторник

Проснувшись, я с удивлением обнаружил, что уже девять часов. Как мне удавалось так много спать тогда, всего лишь шесть лет назад?
Утром ничего существенного не произошло, и так как я больше не ощущал потребность в отдыхе, то стал остро ощущать приближение жуткой скуки. Единственным, что несколько облегчило мои муки, был приход раздражающе оптимистичного доктора Стивенсона, который буквально вплыл в мою комнату около десяти.
- Доброе утро, мистер Холмс. Рад, что у вас такое бодрое настроение, - прочирикал он, постучавшись ко мне; он говорил в некоторой степени настороженно, но все с той же неизменной улыбкой. Должно быть, мой вид соответствовал моему мрачному настрою, раз он вызвал у доктора это саркастическое замечание.
Кажется, что я что-то буркнул в ответ. Я подумал о больницах и обо всех практикующих врачах Лондона. Если бы мне пришлось побывать во всех, то скольким из этих докторов, чье терпение постоянно подвергалось испытанию, кто постоянно видел кровь и грязь, лечил бессчетное количество далеко не самых приятных людей, все же удавалось оставаться столь неестественно жизнерадостным?
Ни одному – ответил я сам себе. Так почему же – ради Бога, почему – я угодил в руки одного единственного, кто был на это способен?
- Ну же, не вешайте нос. Осталось всего шесть дней.
Не думаю, что у меня когда-нибудь были настолько отчетливые мысли об убийстве человека, как в ту минуту, когда я это услышал. Никто не может сказать мне «не вешайте нос», не оказавшись при этом в еще более мрачном расположении духа, чем мое.
- Я умею считать, благодарю вас, - сказал я, потерпев полное фиаско в попытке скрыть за саркастическим замечанием свою горечь .
- О, так вы сможете сосчитать все швы на вашей ноге, когда через несколько недель мы будем снимать их?
Полагаю, мое сердце болталось в груди совершенно свободно, потому что при этих его небрежных словах, оно тут ухнуло куда-то вниз.
- Швы?
- О, да. Ваша лодыжка порядком пострадала от зубов этого пса.
Возможно, этот доктор не настолько добродушен, как мне показалось сначала.
- Но, пожалуйста, не тревожьтесь. Это не так страшно, как могло показаться по моим словам. Уверяю вас, вы ничего не почувствуете, - заявил он, утвердительно кивнув.
- Это…э…гм… прекрасно, доктор, - запинаясь, проговорил я, будучи сейчас не в силах ответить ему какой-нибудь язвительностью.
- В любом случае пока ваше состояние остается стабильным, мы вряд ли пока можем еще что-то сделать для вашей лодыжки. Однако, мне бы очень хотелось, чтобы вы оставались здесь, так как кости сейчас слишком хрупкие, чтоб подвергать их даже минимальному напряжению. К тому же, если вдруг в рану попала инфекция, то ей может потребоваться срочно уделить внимание, и нужно будет регулярно промывать ее. Я продержу вас здесь до…до пятницы, посмотрим, как пойдут дела, а затем мы наложим на нее гипсовую повязку. Недели две вы походите на костылях, и примерно месяц вам нельзя будет сильно напрягать эту ногу.
Костыли? Я буду две недели ковылять по университету на костылях? Об этой истории узнают все, как только увидят, как я тащусь на этих ужасных штуковинах… Виктор Тревор должен мне намного больше счета за больницу, он должен мне за этот урон, нанесенный моему чувству собственного достоинства!
Две недели…Полтора месяца, а то и больше не будет ни бокса, ни фехтования
.
Пытаясь подавить суицидные мысли, проникшие в мой мозг и отгородиться от суровой действительности, я сказал себе, что посвящу эти полтора месяца химии.
- Сколько вам лет, мистер Холмс?
- Двадцать, - машинально ответил я, ибо углубился в другую реальность, которую представляли собой мои мысли. Если бы я принимал в разговоре более активное участие, то возможно сказал бы, что мне пятьдесят три.
- Да, так я и думал, слишком молоды даже для женитьбы.
Ну, хватит.
- Два месяца, мистер Холмс, это всего лишь капля в море, - улыбнулся доктор, но неожиданно его лицо вдруг помрачнело.
- … Конечно, при условии, что у вас нет бешенства.
Оглядываясь назад, я понимаю, что это было довольно глупо, но на минуту мне и на самом деле показалось, что этот человек говорит на полном серьезе. Должно быть, глаза мои расширились от ужаса или приоткрылся рот, так как его серьезная мина тут же исчезла, и он внимательно наблюдал за мной с некоторой долей веселья.
- У вас нет бешенства, - сказал он и засмеялся.
В порыве негодования я так и вспыхнул.
- Это не смешно, доктор! – почти прокричал я ему.
Проходящая по коридору медсестра остановилась и заглянула в дверь, после чего быстро скрылась. И веселье доктора испарилось, не успел я и глазом моргнуть.
- Простите меня, мистер Холмс. Это была крайне глупая шутка. В мои намерения совсем не входило напугать вас до полусмерти.
- Дело даже не в этом, доктор. Да вы просто ужасн…
Я стиснул зубы и каким-то образом ухитрился овладеть собой.
- Прошу прощения, - пробормотал я тихо и довольно неохотно. Я был удивлен, что он вообще услышал меня.
- Не нужно извиняться, - ответил доктор. – Я вижу, что перешел черту. Я не хотел вас обидеть. Могу ли я что-нибудь сделать для вас перед уходом?
- А…нет. Нет…благодарю вас, доктор.
- Что ж, очень хорошо. Хорошего утра, - сказал он, выходя за дверь. К нему вновь вернулось его веселое настроение, словно я и не думал его бранить.
- И вам того же.
------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Пробило десять, потом одиннадцать, наступил полдень. Медсестра принесла мне поднос с ланчем, от которого я отказался. Мне стало плохо от одной мысли о еде. Я был прикован к постели ( скорее даже, приговорен к ней), и не сдвинусь с нее всю следующую неделю, будучи лишен любой возможности расходовать свою энергию. И последнее, в чем я нуждался, так это в дополнительном топливе для того чтобы накапливать ее, не имея возможности для его сгорания. У меня даже не было книги, чтоб как-то провести за ней время и, уж конечно, не было ампулы кокаина. О, чтобы я только не отдал сейчас хоть за капельку этого раствора! ( И интересно, чтобы предпринял доктор, если б это было ему известно.) Ничто в этой жизни не презираю я так сильно как застой, полное бездействие.
В тот день доктор Стивенсон больше не вернулся, и без особой на то причины мои мысли устремились к Майкрофту. Я почти ждал, что получу от него письмо или, по крайней мере, телеграмму, пока не вспомнил, что ни одна живая душа во всем университете, не говоря уже о Треворе, даже не знала о его существовании, поэтому вполне очевидно , что его не проинформировали о том, в каком затруднительном положении находится его брат. А у меня, понятное дело, не было возможности сообщить об этом самому. Но даже, если б я и располагал письменными принадлежностями, вряд ли можно сказать, что его бы это сильно озаботило или заставило приехать ко мне. О, нет. Я представил, как он вскрывает мое письмо и читает его в полном одиночестве, сидя за столом в своем маленьком кабинете в клубе «Диоген» и как он смеется, тряся своей большой головой. И в самом деле, гиблое дело.
К трем часам я уже был в состоянии, весьма близком к депрессии. И в качестве последнего средства занять и чем-то отвлечь свой ум, я стал продумывать различные интересные способы свести счеты с жизнью. Среди прочих других была идея сесть, схватиться за каркас, свисавший с потолка, который поддерживал мою лодыжку в приподнятом положении, и попытаться как-то раскачаться и выброситься из окна. Не то, чтобы я на самом деле намеревался осуществить одну из таких своих идей, но меня это некоторое время хоть как-то забавляло.
И вот пробило четыре, и вместе с этими ударами появился посетитель. В мою комнату вошла медсестра и сообщила мне об этом. И через несколько минут в комнату неуверенно вошел Виктор Тревор. Когда он впервые увидел меня и взглянул мне в лицо, то тут же покраснел и на минуту отвел взгляд.
- Добрый день, - заговорил я доброжелательным тоном, чтобы он и впрямь почувствовал свою вину. Я злорадствовал, видя, что мои усилия не пропали даром; было слишком очевидно, как неловко и смущенно он себя чувствовал.
- Ах, да, конечно, добрый день, - быстро проговорил он, запинаясь, взглянув мне в лицо и быстро отведя взгляд, а потом все-таки снова посмотрел в мою сторону.
О, решайся же.
- Как ваша нога?
Ну, и как она смотрится?
- Ну, конечно, неприятно, но мне не больно.
- О, ну…это… Это хорошо.
- Это точно.
На пару минут воцарилась полная тишина, и все это время я прилагал огромные усилия, чтобы не рассмеяться над тем, каким он выглядел смущенным.
Поверьте, даже если я лучший боксер, какого только может заполучить боксерский клуб, я, как вы видите, совершенно выведен из строя. Вам не нужно бояться, что я поднимусь с этой постели и изобью вас до полусмерти.
- Ну, Холмс, я… я должен принести вам извинения, - тихо сказал он, явно заставляя себя смотреть мне в глаза. Должно быть, он забыл про свой цилиндр, ибо быстро поднял руку, чтобы снять его и некоторое время нервно теребил его в руках.
- Понимаете, я решил, что о существовании этой тропинки известно только мне. Я ходил по ней каждый день с собакой и не встретил там ни одной живой души. И решив, что там никого нет, я подумал, что не будет ничего плохого в том, если я спущу там Перси с поводка. И, когда вчера он убежал вперед, я подумал, что он побежал за белкой или лисицей… Пока не услышал крик. Я был ошеломлен, что он напал на человека, который никак его не провоцировал. Честно говоря, он, вообще-то, очень дружелюбный щенок… Но думаю, что часто бывая в том месте и никогда никого там не встречая, он про себя решил, что эта тропинка - его территория, поэтому он отнеся к вам как к незваному гостю. Я и представить не мог, что там может еще кто-то быть и мне следует держать Перси на поводке.
Правда? Он ходил там каждый день, и я не заметил свежих следов? И, на самом деле, я не такой уж наблюдательный, каким себя считаю?
- И, конечно же, я оплачу все ваши расходы, которые вы можете понести в результате этого происшествия. Мне, правда, очень жаль, Холмс.
А, так он знает мою фамилию.
- Ваши извинения приняты, Тревор. И я в свою очередь не намерен выдвигать обвинения против вас или вашего верного друга, если только впредь вы будете держать его на поводке.
При этих словах я практически воочию увидел, как огромный груз свалился с его плеч. Он смотрел на меня, не отводя глаз, и даже смог улыбнуться.
- Спасибо, Холмс. Хотите, чтоб я принес вам что-нибудь, когда зайду в следующий раз?
- Мои книги по химии были бы сейчас для меня большим утешением. Вы увидите, что у меня их четыре штуки, и если вас не затруднит, мне хотелось бы, чтобы вы принесли их все. Полагаю, вы нашли ключ от моей комнаты? – спросил я, ссылаясь на то, что он должен был найти ключ в кармане моих брюк, если, как сказал доктор,он попросил у него мою одежду, чтобы отнести ее в чистку.
- Да, нашел. Хотите, чтобы он пока остался у меня или вернуть его вам?
- Э… Пусть лучше останется у вас, Тревор. Я не стал бы доверять персоналу больницы вещи, которыми дорожу, - сказал я, понижая голос. В конце концов, из двух зол надо выбирать меньшее.
- Без вопросов, Холмс. Что-нибудь еще?
- Нет, Тревор, пока этого достаточно, благодарю вас.
- Хорошо… Думаю…думаю, что тогда, наверное, пойду. И, - он понизил голос – спасибо вам, Холмс, - он с облегчением улыбнулся. Из вежливости я ответил на это своей быстрой улыбкой.
- Я приду завтра днем. До свидания, Холмс.
- Хорошего дня, Тревор.
Тут он вновь надел свой цилиндр, еще раз улыбнулся напоследок и повернулся, чтобы уйти. Я и представить не мог, когда он вошел, что он был таким энергичным малым с пружинистым шагом. Его визит на некоторое время поднял мне настроение, но крупицы радости, принесенные им, начали мало-помалу таять , когда из коридора раздались его удаляющиеся шаги. Ну, по крайней мере, теперь я знал, что завтра мне будет, чем занять свой ум.
А теперь, как мне пережить эту ночь?
Когда мне принесли ужин, я снова от него отказался, на этот раз вызвав явное неудовольствие медсестры. Однако, я потребовал снотворного, чтобы до утра не возвращаться к печальной реальности. Некоторое время спустя она вернулась со стаканом воды, в котором потом размешала белый порошок. Я залпом выпил его.
Действие снотворного оказалось удивительно быстрым, так как, насколько я понимаю, в течение часа я погрузился в почти парализующий, навеянный лекарством сон, и это было весьма неприятным опытом. Не то чтобы я не привык к длинным ярким снам, которые еще некоторое время спустя оставались у меня в памяти, эти образы из снов отпечатывались там, словно вырезанные рукой искусного мастера. За свою относительно короткую жизнь я видел немало ночных кошмаров, и лишь некоторые из них повторялись впоследствии. И этот был одним из них.
Мне снилось, что я тону. Я оказался на песчаном дне реки, к которому был пригвожден какой-то невидимой силой. Небо над водой было почти черным, за исключением частых вспышек молний, прорезавших эту тьму. Я даже видел пузырьки воздуха, выходящие у меня изо рта и поднимающиеся к поверхности, когда я кричал. Но меня охватил почти панический ужас от понимания того, я на самом деле тонул. Сражаясь с мчавшимся мне навстречу поразительно реальным потоком и молотив руками и ногами в тщетной попытке выбраться на поверхность, я вдруг понял, что не могу сделать вдох.
Я тут же резко проснулся и судорожно вдохнул воздух через рот, было ощущение, что мои легкие очень слабые и почти лишены воздуха. Я в панике оглядел окружавшую меня темную комнату. Рассуждая со свойственной мне почти на уровне инстинкта логикой, я быстро понял, что «снова» оказался на своей больничной кровати и весь этот кошмар оказался ничем иным, как вымыслом моего воображения. Проклиная это чертово снотворное ( и я не прошу прощения за столь грубый язык, ибо это снадобье именно таким и было), я сел и стал глубоко дышать через нос, но вдруг понял, что не в состоянии это сделать. Я глупо попробовал сделать это снова, но ничего этим не добился, почувствовав у себя в горле какой-то мерзкий комок, и тут же чихнул. Чувствуя себя полной развалиной , я пытался проглотить этот комок и почувствовал, что мое горло воспаленное, припухшее и очень болит. Измученный и раздраженный, я вновь рухнул на подушку и сдался, снова провалившись в сон.
Ну, по крайней мере, я могу теперь понять, что послужило причиной моего «утопления».


***
А сейчас поделюсь некоторым мыслями на тему. Поневоле приходит на ум этот общий"шерлокианский гобелен", о котором говорил Маркум. Тема ночных кошмаров, по-моему, почти не звучит в Каноне, слегка затронута в Гранаде, главным образом благодаря "Дьяволовй ноге", но в англоязычных фиках это нечто само собой разумеющееся. Целый ряд фиков посвящен исключительно этой теме. И в одном из них она стоит настолько остро, что Холмс вообще старается не спать. И сами эти сны довольно загадочны, ибо , видимо, Холмс видит там нечто такое, что когда-то происходило в действительности. А дальше уже кому, что подсказывает фантазия. Ну и естественно в первую очередь можно подумать, что это как-то связано с детством и юностью...
И раз уж я здесь заговорила о каких-то внутренних страхах Холмса, нашедших отражение в фиках, то могу еще прибавить к ним болезненное недоверие к больницам. Насколько я помню в Каноне мелькает это лишь однажды, когда во "Влиятельном клиенте" Холмс требует отвезти его домой. Но натыкалась ни на один фик, где это требование не просто каприз или нежелание лежать в больнице, а твердая уверенность в том, что там творятся самые ужасные вещи... И видимо, Холмс хоть однажды, но столкнулся с этим на собственном опыте.
А еще насчет Виктора Тревора. Возможно, в голове у меня уже небольшая каша, потому что за последние годы приходилось читать с его участием несколько фиков и пастишей, в том числе и слэшных, хотя, к сожалению, похоже, что часть их уже недоступна. И у меня в голове сложилась примерно такая картина.
Это был первый друг Холмса, но дружба эта была, скажем так, не очень удачной.И, возможно, со стороны Холмса отношение было более искреннее, чем со стороны Тревора. Может, в конечном итоге на все еще повлияла история с отцом Тревора, но, как бы то ни было, произошел разрыв, видимо, по инициативе Тревора и даже в несколько наивном фике "Лучший друг Холмса, и это не я" Холмс говорит, что все это было очень болезненно для него. Читала еще один слэш, где Тревор выступает настоящим злодеем-шантажистом.
Это я все к тому, что если взять образ Тревора в целом, то он мне представляется довольно сомнительным. И в любом случае, видимо, между друзьями потом пробежала какая-то "черная кошка", но здесь в этом фике, а также в его продолжении лишь самое начало дружбы, и, кажется, все довольно безоблачно.

@темы: Виктор Тревор, Университет, Шерлок Холмс, перевод, фанфик, фанфикшн

16:22 

Любовь к собакам обязательна - продолжение

15 февраля

Когда некоторое время спустя я пришел в себя, то обнаружил, что лежу в небольшой, но вполне вместительной постели. Я полусидел, под спину мне было подложено несколько подушек, а одеяло, которым я был накрыт, было заботливо подоткнуто со всех сторон.
К тому же, я с удивлением, смешанным с облегчением ощутил, что был чистым; на мне не осталось ни единого следа грязи, что могло означать, что кто-то снял с меня мою (вероятно, испорченную одежду) и надел на меня свободную белую шерстяную рубашку и свободные пижамные штаны из того же материала.
Какой-то незнакомец (или незнакомцы) раздел меня, смыл с меня грязь и одел в чистую одежду, а я даже не осознавал это…?
Одна эта мысль заставила меня поежиться и покраснеть, что случалось со мной нечасто. Что ж, ладно, возможно, некоторые вопросы лучше оставить без ответа.
Я переключил внимание на свою ногу и понял, что она была туго забинтована и покоилась на подушке. И какое бы обезболивающее средство мне не дали, оно еще действовало. И хотя в правой ноге все еще ощущалась тупая боль, ее нельзя было и сравнивать с той пронзительной сокрушительной болью, что мучила меня до этого.
В дверь постучали, и, подняв голову, я увидел все того же доктора, что «приветствовал» меня у входа в больницу. Он улыбнулся с порога и вошел.
- Добрый день, сынок.
Это он мне?
Я быстро бросил взгляд налево и направо и убедился, что в комнате кроме меня никого нет. Я находился в отдельной комнате, а не в какой-нибудь переполненной больными палате, поэтому было очевидно, что мое пребывание здесь было оплачено. И этот человек определенно не был моим отцом, но, тем не менее…
- Гм… Да, добрый день, докт… Уже день, доктор?
- Да, именно так. Сын мой, вы крепко проспали добрые двадцать четыре часа. Господь свидетель, что вы в этом нуждались. Мало кто смог бы заснуть на ходу, как это произошло с вами, если б только я не дал бы им хорошую дозу морфина, хотя я, кажется, припоминаю, что с вами, мягко говоря, случилась неприятность, когда вчера вас принесли сюда ваши друзья, - сказал он, пройдя по комнате, и опершись о подоконник, на минуту выглянул из окна.
Это был не англичанин. Его несколько грубоватый акцент определенно выдавал американца – а точнее уроженца Новой Англии, его выдала полная неспособность правильно произнести любое слово, оканчивающееся на букву «r» . Очевидно, он также отличался добрым нравом. Этот факт и то, что он продолжал настойчиво называть меня «сынок» были предвестниками того, что этот визит врача может быть каким угодно, но временными рамками он точно ограничен не будет.
- …Да.
- Несмотря ни на что, вы в надежных руках. Я доктор Джек Стивенсон. Всю следующую неделю вы будете на моем попечении.
- Неделю?!
Я пытался говорить так вежливо, как только мог, но боюсь,что ужас все-таки прозвучал в тоне моего голоса.
- О, это определенно. У вас же трещина в хрящевой ткани лодыжки и, кроме того, небольшой перелом, для исцеления которого потребуется время. И к тому же, есть небольшая вероятность, что вы могли подцепить инфекцию, хотя меня это не слишком беспокоит.
- Да, но… целую неделю? Нет. У меня занятия.
- А, да, вы же студент, мистер…
- Холмс. Шерлок Холмс, - резко прервал я его.
- Ну, мистер Холмс, я уверен, что один из ваших друзей будет настолько любезен, что принесет несколько ваших книг, когда забежит сюда, чтобы проведать вас.
У меня вырвался вздох разочарования. Очевидно, эта любовь к болтовне служила оправданием для этого медика, который понятия не имел, о чем говорил.
- Ну же, не будьте таким хмурым, - сочувственно улыбнулся он, пытаясь меня подбодрить. Весьма вероятно, что я представлял собой зрелище, достойное его жалости, но если б не моя нога, удерживающая меня в этом беспомощном состоянии, я метнулся бы через кровать и придушил этого человека.
- Собственно говоря, час назад к вам уже приходил посетитель – пришлось отослать его, потому что вы крепко спали. Однако, он попросил у меня ваш костюм, - добавил он небрежно.
- Но зачем ему мог понадобиться мой костюм?
- Ну, конечно же, для того, чтобы отдать его в чистку. Я же говорил, что вы были…
- С головы до пят в грязи, я знаю, доктор. Вообще-то я был там, когда это произошло, благодарю вас, - язвительно бросил я ему. В ответ доктор рассмеялся с самым довольным видом.
- Конечно, мистер Холмс, конечно.
О, у меня мучительно разболелась голова. Идиотские врачи, злые собаки и Виктор Тревор, не понятно почему, сдающий в чистку мой костюм…
Я откинулся на подушку и на минуту прикрыл глаза. Столько всего, во всем этом надо разобраться и все это совершенно бессмысленно…
- Вы голодны?
Я открыл глаза и вновь взглянул на доктора. В первый раз я окинул взором всю его фигуру, и, когда приготовился провести собственное исследование, по моим губам скользнула насмешливая улыбка.
- Я – нет, а вот вы голодны.
Очевидно, он не ожидал такого ответа и не был к нему готов, и, когда он в замешательстве пристально посмотрел на меня, в его худощавой фигуре, опиравшейся о подоконник, было заметно некоторое напряжение .
- Как вы это узнали?
- Я заметил, что пара довольно странных ваших взглядов, что вы бросили из окна, была направлена в сторону кафе « Дом красных листьев» или, по крайней мере, на доску с меню на его фасаде, в котором сегодня, как и обычно по понедельникам, значится новоанглийский чаудер из моллюсков. По вашему необычному акценту я пришел к выводу, что вы не только американец, но уроженец Массачусетса, весьма вероятно, что вы родились в портовом районе Бостона или в предместьях этого города. На часах, что висят у вас на цепочке, видно время: 12 :34. И я так понимаю, что половина первого – обычное время вашего обеда, судя по тому, что вы уже не один раз бросали на них красноречивые взгляды с тех пор, как вошли в эту комнату. После разговора с довольно раздражительным пациентом… позволю себе заметить, что вон те красные следы у вас на ладонях говорят о том, как сильно вы сжимали в кулаки ваши руки, пытаясь сдержать свое раздражение. И по вашему подбородку видно, как плотно вы сжимали зубы. А после общения с таким человеком вы надеялись перед тем, как идти на обед, быстро познакомиться с вашим новым пациентом.
Я вновь откинулся назад вполне, удовлетворенный тем выражением изумления, что появилось на лице доктора. Я непринужденно закинул руки за голову, а он беззвучно зашевелил губами, вытаращив глаза и молча качая головой.
- Нужно ли что-то прояснить, доктор? – спокойно спросил я, словно это мое маленькое хобби было самым обычным делом.
- Так какой, говорите, предмет вы изучаете, мистер Холмс?
Я попытался изобразить раздражение, которого на самом деле не чувствовал из-за того, что он стал отвечать вопросом на вопрос.
- Я ничего об этом не говорил. Но если вам интересно, то это химия.
- …Химия, - повторил он со скепсисом, вероятно, считая, что я говорил в шутку.
- Все так, как я сказал, доктор Стивенсон, - ответил я. В это время мне стоило уже не малых усилий сохранять серьезное выражение лица.
- Удивительно… у меня нет слов, мистер Холмс. Вы только что в двух словах описали то, как прошла первая половина моего сегодняшнего дня. Вы… вы не могли знать ничего из этого, вы едва открыли глаза, когда я сюда вошел.
- Простое наблюдение и дедукция. Собственно говоря, все довольно тривиально.
- Тривиально! – он усмехнулся, покачивая головой.
- Вам лучше бы съесть ланч, пока не кончилось время вашего перерыва на обед, - заметил я.
- И верно, - согласился он, бросая еще один взгляд на часы. Потом отошел от подоконника и встал перед моей кроватью.
- Могу я что-нибудь сделать для вас перед уходом? Вы уверены, что не голодны?
Как только он произнес слово «голоден», о себе решил громко заявить запоздалый ответ моего желудка. Я ничего не ел со времени субботнего завтрака .
- Собственно говоря, доктор, теперь, когда вы сказали об этом… Немного перекусить, было бы весьма кстати.
Доктор улыбнулся и кивнул.
- Тогда я прямо сейчас пришлю вам сюда что-нибудь из еды.
- Хорошо. Спасибо, доктор. Идите есть ваш чаудер, - добавил я после того, как он вышел из комнаты, и я услышал , как он рассмеялся в ответ, идя по коридору.
Интересно, что убьет меня раньше: рана или лечение?
-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Ну, об этом дне рассказать осталось немного. Через некоторое время после ухода доктора Стивенсона медсестра принесла мне на подносе что-то вроде баранины в собственном соку и большой стакан холодного чая, и я мог бы проглотить этот ланч еще до того, как она вышла за дверь, если бы не побоялся показаться невежливым. Покончив с мясом, я обратил взор на этот чай.
Что ж, я полностью признаю, что я и сам не являюсь идеальным воплощением нормального человека, но каким же странным малым надо быть, чтобы специально просить принести холодный чай! Это было странным и само себе, но, ради бога, неужели он не понимает, что сейчас зима? Этот американский доктор, должно быть, важная птица, иначе его давно бы упекли в Бедлам, не заботясь о том, что заставляет его поить людей чаем со льдом…
Я бросил на этот напиток презрительный взгляд, которым до сей поры удостаивал не так уж многих людей. Думаю, что если бы там внутри было молоко, оно запросто могло бы от этого прокиснуть.
К сожалению, не прошло и нескольких минут, как из-за своего скудного питания и солоноватой подливки мне дважды пришел на ум этот странный напиток. Из-за этой травмы мне и так придется пропустить неделю занятий, и я не хотел пропускать еще одну из-за обезвоживания. И поэтому, чувствуя себя скорее солдатом, нежели пациентом, я взял стакан и сделал большой глоток. Вкус у него был таким же отвратительным, как и его вид – холодный, без сахара и горький, с легким привкусом лимона. Омерзительный, с какой стороны не возьми.
Мне понадобилось менее дух минут, чтобы осушить этот стакан.
Сделав это, я отставил его в сторону и снова откинулся на подушки. Проспав целые сутки , я бодрствовал самое большее, три часа. Какого же черта, я чувствовал такую усталость?
Мои веки стали тяжелыми и начали медленно опускаться, а я тем временем стал размышлять о случившемся со мной инциденте впервые с тех пор, как проснулся. Несколько раз я прокручивал весь ход событий в своей голове и понял, что, слава богу, там не было для меня ничего неясного , включая и те моменты, когда я с трудом балансировал на грани сознания. Напротив, все было очень четко и ясно, и я знал, что все это еще некоторое время будет неотступно преследовать меня.
Так и вышло, что постепенно в мои мысли проник Виктор Тревор.
Хотя и без слов ясно, что в его намерения не входило, что его пес нападет на меня, это не причина не держать эту псину на поводке. Особенно, если он знал, какая она злобная. И как бы то ни было, какого черта он делал на моей дороге? Раньше его никогда там не было…
И так я некоторое время сидел, размышляя и пытаясь найти всему разумное объяснение, и в конечном чете отбрасывая такие нелогичные и непонятные толком мысли, как эти.
Но если он и раньше ходил там, то тогда он, должно быть, так же одинок, как я. К тому же я точно знаю, что он приходил сюда, по крайней мере, один раз. И так как он понял, что не сможет меня увидеть, он подумал, что перед тем, как извиняться, он мог бы найти какой-нибудь способ подольститься ко мне ( отсюда и эта чистка костюма). По крайней мере, я надеюсь, что он собирался извиняться…
Нет, это исключено. Мне, право же, совершенно безразлично, придет ли он сюда завтра и скажет, что я могу гнить тут целую вечность, пока за больничный счет будут платить другие.

И пока я так лежал, думая о следующем визите Тревора, сон опустил на меня свой покров, так же быстро, как и накануне.

@темы: Виктор Тревор, Университет, Шерлок Холмс, перевод, фанфик

03:06 

Любовь к собакам обязательна - Тревор и Холмс

Начну выкладывать новый фик о знакомстве Холмса с Виктором Тревором

Любовь к собакам обязательна

14 февраля 1874 года


Начну с того, что все это произошло шесть лет назад. А если точнее, 14 февраля 1874 года, когда я учился в университете. Всю ночь накануне я не спал, тщательно анализируя все книги, статьи и всю информацию, которую мне удалось собрать относительно нового элемента под названием «галлий», который, как мне помнится, как раз и был открыт в упомянутом мной году. Я вряд ли прошел и половину пути в своих изысканиях, когда поднялось солнце. Даже, если придется признаться в этом на представлении моего научного метода, должен сказать, что с наступлением утра я почувствовал себя крайне уставшим. Пока, шаг за шагом, я одевался, приводил себя в порядок, побрился и самое большее час подремал , видя сны о блестящем серебристо-белом металле, было почти девять часов. Схватив свою шляпу и оставив трость, я покинул эту пещеру, считавшуюся моей спальней, намереваясь пойти в церковь.
Несмотря на то, что мои родители воспитали нас с братом в лоне римско-католической церкви, меня ни в коей мере нельзя назвать набожным или благочестивым. Посещение мессы – для меня скорее сила привычки, нежели акт богослужения. (Хотя, как известно любому проницательному человеку, в ночь перед экзаменом атеистов не бывает). Поэтому, возможно, какое-то высшее существо то здесь, то там тянет за ниточки этот грешный мир, чтобы мы не навлекли на себя гнев божий. Но даже если это правда, то почему, черт возьми, я должен позволять кому-то учить меня, как мне следует ему поклоняться?
Но я отвлекся. Воскресную службу я нахожу довольно успокаивающей. Бывает еще вечерняя служба по субботам, но ее я посещаю крайне редко, так как даже у меня, начисто лишенного друзей, в субботний вечер находятся занятия получше, нежели посещение церковной службы. Воскресные дни были довольно вялыми (некоторые вещи не меняются),и я нахожу, что роспись на стенах, органная музыка и общий дух спокойствия, царящий в этом здании, способны были несколько раз совершить подлинное чудо – простите за невольный каламбур - с той сумятицей, что творилась в моем уме.
Ну и еще сам путь к нашей маленькой церкви и обратно. Чтоб от дверей вестибюля дома, где я жил, добраться до церкви, нужно идти по тротуару приблизительно квартал, но я неизменно выбираю другой маршрут. Я выхожу из парадного и обхожу здание, за которым лежит неприметная, довольно узкая грунтовая дорога, с обеих сторон обрамленная густыми зарослями деревьев, и ведет она в ту же сторону. Идти по ней несколько дольше, чем по тротуару, но я бы покривил душой, если бы сказал, что не люблю ходить … так сказать, «нехожеными тропами».
И там было очень тихо и спокойно. Очевидно, экипажи никогда здесь не ездили. И полагаю, что я никогда не встречал тут ни единой живой души. По крайней мере, до того памятного утра…
Идя по этой узкой тропинке, я был погружен в собственные мысли, но отвлекшись от них, начал думать, что решение пойти здесь в этот день было не лучшей идеей. Минувшей ночью шел дождь, и вследствие этого дорога превратилась в настоящее месиво с глубокими лужами на всем ее протяжении. И я знал, что они были довольно глубокими, потому что пребывая в задумчивости, я наступил прямо в одну из этих луж и моя нога на три-четыре дюйма погрузилась в холодную, грязную воду (а я разразился при этом потоком таких ругательств, что, видимо, до начала мессы мне неплохо было бы посетить исповедальню). Излишне говорить, что теперь я уже не терял связи с реальностью и шел дальше уже не в столь благостном настроении, в каком вышел из дома.
Когда я перепрыгивал через гигантскую лужу, размышляя над тем, где я мог получить образчик этого так называемого «галлия», мое внимание привлек какой-то шлепающий звук у меня за спиной. Я повернулся и сперва ничего не увидел. Однако, услышав громкий хриплый лай, я перевел взгляд на дорогу. И только тогда понял, что крупный пес довольно угрожающей наружности мчится с огромной скоростью прямо на меня.
С вытаращенными глазами и открывшимся от ужаса ртом, я круто повернулся и пустился бежать со всей скоростью, на какую только был способен. Если мне что и было известно о животных, особенно о собаках, то это как раз то, что по какой-то непостижимой причине, известной лишь этим чудовищам, я совсем им не по нраву. Через три – четыре минуты после того, как я бросился бежать, пес все еще горел желанием преследовать меня. Я вновь услышал его жуткий лай и повернул голову, чтоб еще раз взглянуть на него. И я тут же увидел по очертаниям его безобразной чудной яйцеобразной головы, что это, собственно говоря, был бультерьер.
Я начал выдыхаться и на долю секунды обернулся, но и этого было достаточно, чтобы споткнуться. Я упал на одно колено и быстро поднялся, но это дало собаке преимущество. Она прыгнула вперед ,словно кенгуру и сомкнула свою челюсть на моей правой лодыжке. Этой внезапной остановки и силы вцепившегося в меня пса оказалось на этот раз слишком много, чтоб я мог удержаться на ногах и я упал ничком прямо в грязь.
Довольно странно, что в ту минуту, когда я ударился оземь, меня охватила паника, но не из-за животного, чьи зубы плотно прокусили мою ногу, а потому, что я понял, что погружаюсь в это месиво , фактически тону в нем. От удара все мое тело на секунду оказалось под воздействием шока, я почувствовал, что не в силах поднять голову из этой лужи с грязной, ледяной водой, в которую она была погружена чуть ли не до половины.
Когда я оправился настолько, что, по крайней мере, смог контролировать некоторые мускулы, и, дернув шеей и выплюнув набившуюся в рот грязь, вдохнул и набрал в легкие столько воздуха, сколько они только могли вместить. Затем внезапно я ощутил, как мучительная вспышка ранее не прочувствованной мной боли обрушилась и пронеслась по моим нервам, а потом была вторая еще более сильная, когда пес стал вертеть головой вверх и вниз, словно стараясь оторвать от ноги мою ступню в области лодыжки.
Я попробовал перевернуться на спину и стряхнуть с себя это чудовище или откинуть в сторону сильным ударом, но быстро понял, что попытки двигаться в ледяной грязи тщетны. И лишь тогда я в панике закричал (так громко, что думаю, меня могли услышать и в Дартмуре)
- А-А-А-Ах!
Не думаю, что до этого дня, я по своей воле допускал, чтоб в моем голосе прозвучал такой страх, этот крик был наполнен только им, а не огромной болью, которую я испытывал в тот момент.
Пытаясь стряхнуть с себя пса, я продолжал кричать, и вдруг, к своему ужасу осознал, что деревья, небо, дорога, все краски вокруг меня стали тускнеть и блекнуть, как на промокшей картине. Даже в своем полусознательном состоянии я знал, что вероятно не выживу, если лишусь здесь сознания и останусь тут вместе с этим псом на своей лодыжке.
-Ко мне, Перси… Ко мне!
Я едва услышал человеческий голос, отдающий команду. Почти тут же после нее я ощутил, что на ногу мне уже ничто не давит. Конечно, боль оставалась и очень сильная, но что-то в моем подсознании подсказало мне, что собачьи клыки больше не сжимаются на моей ноге, и мои глаза закрылись. Однако, даже при этом я каким-то образом ощутил чью-то руку у себя на плече и почувствовал, что меня переворачивают.
- Шерлок?
Полагаю, что мой рассудок на какую-то минуту не выдержал нагрузки, ибо меня основательно напугала мысль, что человек, стоящий возле меня на коленях, был кем-то кого я знал, судя по беспокойству в его голосе и тому, что он знал мое христианское имя. Однако, в эту самую минуту тайна прояснилась. В колледже у меня не было друзей, и так как большинство людей, ненадолго сталкиваясь со мной, мгновенно забывали мою фамилию, то в университете я, главным образом, был известен, как любопытный феномен под именем Шерлок.
Несмотря на то, что он назвал меня по имени, я смог лишь натужно застонать в ответ.
- Шерлок! – настойчиво повторял он, лихорадочно похлопывая меня по щекам, чтобы привести в чувство. И я снова не смог ему ответить. Затем я почувствовал, как он обхватил меня за плечи и помог сесть. Этого было достаточно, чтобы я пришел в себя, и я открыл глаза, но тут же закрыл их снова, ослепленный белизной покрытого облаками неба. Однако, теперь я был в сознании и постарался помочь человеку, который пытался поставить меня на ноги. Через пару минут я стоял на одной ноге, ухватившись за плечо человека, рука которого обвилась вокруг моей спины, и тяжело опирался на него. Я почувствовал, что вновь готов потерять сознание и на минуту, пока мы так стояли, моя голова безжизненно склонилась вниз.
- Шерлок?
Я поднял голову и в первый раз взглянул на своего спасителя. Это был молодой человек, со светлыми волосами и голубыми глазами, он был гладко выбрит и имел довольно приятную наружность. Я мгновенно узнал его, так как он сидел за мной на лекциях по психологии.
О, Господи, как же его зовут?
- Вик.. Ви – Тревор? – проговорил я
Он кивнул.
- Ну-ка, давайте, нам нужно немедленно доставить вас в больницу.
Когда мы повернули назад, чтобы идти к больнице, которая, слава богу, была совсем близко, я понял, что не могу ступить на раненную ногу иначе, как теряя при этом сознание от боли. И во время нашего пути назад Виктор практически тащил меня, а его верный пес следовал за нами на расстоянии пяти-шести шагов. Ни один из нас не произносил ни слова. Думаю, что про себя мы понимали, что я хотел слушать его извинения не больше, чем он мои гневные угрозы покончить с этой дворнягой.
Через несколько минут после того, как мы двинулись в путь, я почувствовал, что страшно замерз. Не то, что бы до этого я совсем не ощущал холода, но сейчас, похоже, температура моего тела стала стремительно падать и меня охватила дрожь, которую я не в силах был сдержать. Я бросил взгляд на свою безвольно висевшую замерзшую руку и увидел, что кожа на ней синеватая, почти обмороженная. Не сомневаюсь, что мои губы и ноги тоже начали приобретать этот оттенок, так как, когда Тревор взглянул мне в лицо, я заметил, что он встревожился и постарался двигаться быстрее.
Но даже при самой большой скорости, на какую мы были способны, нам понадобилось добрых двадцать минут, чтоб дойти до конца дороги и оказаться на тротуаре. К тому времени от боли вкупе с полным изнеможением и переохлаждением я снова был близок к полубессознательному состоянию и едва удерживался от того, чтобы в ту же минуту не заснуть.
Вновь с трудом открыв глаза и приподняв голову, я увидел приближавшихся к нам нескольких своих однокашников, которые вероятно только что вышли из Дома Красных листьев , чтобы идти на завтрак. Увидев меня, они застыли на месте. Некоторые указывали на меня пальцем и смеялись, ибо, и в самом деле, я представлял собой уморительное зрелище, будучи спереди с головы до ног покрыт грязью , а сзади – мокрый, как мышь. Однако, когда мы приблизились, смех умолк, и они, видимо, поняли, в каком я состоянии. У них уже был серьезный и (что удивительно) обеспокоенный вид, и они даже предложили помочь нести меня и сообщить доктору о том, что случилось. Один юноша даже закинул себе на плечо мою руку и, обхватив меня за талию, стал помогать Тревору тащить меня и сделал так, что моя раненная нога совсем не касалась земли. Однако, до сих пор я так и не знаю, кто, черт возьми, был этот малый…
Подняв голову, я увидел, как четверо или пятеро других студентов, в самом деле, вывели из дверей больницы какого-то врача и указали ему на меня. Это был высокий, бледный человек средних лет с густыми бакенбардами и жесткими вьющимися волосами каштанового оттенка. Его глаза широко распахнулись при первом же взгляде на меня, но вскоре на его лице появилось выражение, которое можно описать, как воплощение разочарования. Он тяжело вздохнул, и не надо было делать каких-то особых умозаключений, чтобы понять, что со мной придется повозиться.
Тревор и его безымянный помощник пронесли меня через шесть каменных ступенек, ведущих к двери в больницу, и я, наконец, потерпел поражение в своей битве, упав без чувств прямо к ногам этого эскулапа.

@темы: Виктор Тревор, Университет, Шерлок Холмс, перевод, фанфик

13:38 

Пастиш и фанфик -две большие разницы

Захотелось написать вот о чем. Я, конечно, об этом уже говорила, но... факт остается фактом - очень хороших официально опубликованных изданных пастишей всего-то ничего... Это даже не обязательно кейсы, могут быть и рассказы про отношения Холмса и Уотсона, слэш, рассказы о каком-то периоде в жизни героев - не важно. Фанфики из сети периода 2007-2010 (именно этого периода) в разы лучше, более в характере, охватывают большее количество тем, и если честно, их даже сравнивать нельзя. Если я сейчас покупаю какие-то пастиши, то лишь потому, что вот те самые фики иссякли, им на смену пришли другие, но они именно "другие",а хочется же чего-то нового. Надежда умирает последеей...
А заговорила я об этом вот почему. После детства Холмса перешла к теме его юности и периоду учебы в университете. Хотела привести несколько больших цитат из второй части "Трещины в линзе" - "Университет". И снова погрузилась в эту безрадостную книгу, половину которой Холмс проводит в больнице, то оп пытается покончить с собой, то лечится от депрессии, то его собака Тревора покусала. Все там очень грустно, и ,еще раз скажу, ну, не Холмс это, у него там нет стержня что ли... Тем не менее, кое какие куски оттуда я все-таки вскоре приведу, потому что больше ни в каких фиках не встречала вот эти самые первые шаги Холмса в роли сыщика, самые-самые первые...
Но на днях изучала я фики, которые отметила, как понравившиеся ей, моя любимая KCS. И был там довольно длинный фанфик "Любовь к собакам обязательна". Мне сначала показалось, что просто какой-то юмор, но нет. Это первая неделя знакомства Холмса с Тревором, та самая, когда он лежал покусанный этим псом. Рассказ идет от лица молодого Холмса. И вот это свовсем другая история - тут и увлеченность химией, и нетерпение вкупе с язвительностью, и "нежелание завязывать новую дружбу" ,где-то резкость, где-то характерный холмсовский юмор. Я пробежала глазами несколько глав и мне понравилось. Потихоньку приступила к переводу.
И хочу сказать, что рассказ о Холмсе может быть написан по разному -грустно, весело, трогательно, страстно, как угодно, но должно быть понятно, что это Холмс, а не просто грустный молодой человек в депрессии

@темы: Трещина в линзе, Шерлок Холмс, Университет, фанфикшн

Приют спокойствия, трудов и вдохновенья

главная