Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: детство шерлока холмса (список заголовков)
06:41 

Детство Шерлока Холмса Глава 7

Перед этой главой хочу кое-что сказать. Во-первых, я исправила в предыдущих главах правильное написание Аскригг и Карперби. Нашла их на карте и оказалось, что писала неправильно. И еще насчет этой главы. Мне самой вначале не очень понравилось изображение этого ребенка. И не только мне. Прочла в комментах на Амазоне, как один очень начитанный шерлокианец нашел у этой книги три недостатка и в их числе вот это изображение детей. Но сейчас, прочитав уже всю книгу, мне кажется, что все это как-то связано и с ее развязкой, поэтому я пишу все, как есть, ничего не меняя.

Майкрофт

Ребенок родился здоровым и пухленьким; с довольно большой головой, которую уже покрывали густые каштановые волосы, и был назван Майкрофт Синклер Холмс. Хотя мистер и миссис Холмс оба были высокими, мистер Холмс был коренастым, как и большинство Холмсов, а миссис Холмс была худощавой, поэтому было очевидно, что мальчик пошел внешностью в родню мистера Холмса. Счастливый отец гордо говорил об этом всем гостям и слугам при каждом удобном случае, только одному мне он сказал об этом не менее семи раз.
Казалось, что мальчик обладал уже полностью сложившейся флегматичной натурой, и он больше наблюдал за тем, что происходит вокруг него, нежели плакал или гукал, как это свойственно младенцам. Он всегда казался спокойным и довольным, и не возражал, если его брали на руки или клали в кроватку, пока рядом было что-то интересное, за чем бы он мог наблюдать. Несмотря на всю свою любознательность поспать мальчик любил. Когда его укладывали на ночь, он мгновенно засыпал и дремал еще пару раз в течение дня. Он пугающе быстро научился говорить и достигнув полугодовалого возраста уже мог сказать : «мама», «папа», «няня» и «спать».

Как только мальчик мог хватать какие-нибудь предметы, он стал рассматривать их – крутя их своими коротенькими толстыми ручками, чтобы увидеть со всех сторон – да так внимательно и напряженно, что право, было очень забавно наблюдать за ним.
С самого рождения сына миссис Холмс все время улыбалась. Конечно же, она наняла няню, но сама почти все свое время проводила в детской, вызывая тем самым полное неодобрение вышеупомянутой няни.
- Мадам, вы испортите мальчика, и он вырастет совсем избалованным, - говорила миссис Кирби.
- И пусть. Я всегда буду любить его, - отвечала миссис Холмс, прижимая сына к груди.
Однако, мастер Синклер, казалось, был равнодушен ко всему вниманию, что уделяли ему родители, ну если только изредка тихо смеялся, а в основном он был занят тем, что внимательно изучал то, что держал в руках или же рассматривал что-то , попавшее ему на глаза.

Он очень любил, когда его выносили на свежий воздух, где он мог наблюдать за фермерами и домашними животными - его радовало все новое и необычное. Вскоре заметили, что его несмолкаемый плач в детской тут же прекращался, если мальчика приносили в комнату, где были взрослые. Как только его сажали или укладывали на диван, он начинал слушать их разговоры и зачарованно следить за движениями. Гостей поражало, с каким благонравным вниманием он прислушивался и приглядывался к тому, что на их взгляд, было совершенно неинтересно для такого малыша.

Мастер Майкрофт продолжал наблюдать и за предметами. Кажется, он скорее пристально их изучал, нежели играл с ними – что приводило в отчаяние миссис Кирби – и ловко расправлялся с игрушками-головоломками, которые ему дарили. Мистер Холмс так и сиял от гордости, видя такую сообразительность сына, и покупал ему разные игры и кубики для строительства игрушечных крепостей – игрушечные лошадки и мячи были совершенно не интересны мальчику, и он не проявил не малейшей радости, когда его усадили на такую лошадку.
На самом деле, его больше всего привлекали люди, и когда в комнату входил какой-нибудь слуга – например, горничная, чтобы развести огонь в камине, - он тут же бросал все свои занятия и так пристально начинал смотреть на вошедшего человека, что мне приходилось даже слышать жалобы.
- У меня от него мурашки ползут сэр, уж поверьте, - пожаловалась мне Клара. Это была первая жалоба из множества других, которые мне пришлось выслушивать за эти годы от нее и других слуг, и от мастеров, исполняющих в доме какую-нибудь работу.
- Ну что ты, Клара, ему же только восемь месяцев, - сказал я, похлопав ее по руке.
- Это все из-за его глаз, сэр, кажется, что они буравят меня насквозь, - продолжала она. – Миссис Уинтерс говорит, что его принесли сюда феи. Пожалуйста, сэр, пусть он перестанет так смотреть на меня.
- Гм, я разберусь с этим, - сказал я. – Занимайся своей работой.
Так она и сделала, успокоившись, хотя бы на время и уверившись в моей поддержке.
Меня позабавило то, что Клару успокоило одно мое обещание «разобраться» с беспокоящим ее младенцем, и я выбросил этот инцидент из головы, лишь только сделал строгое внушение миссис Уинтерс за то, что она распространяет подобные слухи об отпрыске своих хозяев. Однако, постепенно нам всем стало ясно, что ум этого ребенка был развит не по годам, особенно, если учесть, что ему еще не было и года.

То, как он говорил в свои одиннадцать месяцев, приводило в полное замешательство. Этот мальчик уже имел представление о числах, цветах и времени, что показывало, насколько он был развит в столь нежном возрасте. И его речь менялась на глазах, в его словарном запасе появлялись новые слова – в какие-то дни он что-то без умолку говорил, что было на него не похоже, а потом часто пару дней молчал, наблюдая за разговором других, казалось , понимая о чем они говорят и безо всяких усилий впитывая все услышанные им слова. Ему едва исполнился год, когда он впервые сказал экономке: « Здравствуйте, миссис Бёрчел? Как вы поживаете?»; бедная женщина была так шокирована , что забыла убрать утреннюю комнату.
Однажды, ранним летним утром 1848 года, когда миссис Кирби в детской коляске вывезла его в сад, мальчик так приветствовал свою мать:
- Доброе утро, мама. Какое красивое зеленое платье. Какие кружева.
Его мать тут же откликнулась.
- О, спасибо, Синклер. Я купила его два года назад в Лондоне, на пути во Францию.
- А ты навестила бабушку Камиллу? – спросил он.
- Да. Моя мать была…
Неожиданно миссис Холмс поняла, что она ведет этот разговор со своим годовалым сыном и оторопела. Мастер Синклер спокойно наблюдал за ее удивлением.
- Ну, хорошо, играй пока, Синклер, - сказала миссис Холмс, помахав ему и миссис Кирби.
- Я лучше посмотрю на фермеров.
- Я больше не буду сидеть и ждать, пока вы насмотритесь, молодой хозяин, - строго заявила миссис Кирби. – Мы вышли, чтобы подышать свежим воздухом, так давайте будем гулять.
Мне казалось иронией судьбы, что именно женщина, находившаяся рядом с мастером Синклером большую часть времени, не обращала ни малейшего внимания на его довольно развитый ум. Строгая женщина лет сорока, с начинающими уже седеть волосами, собранными в строгий пучок, одевавшаяся всегда только в черное и коричневое, миссис Кирби воспитала в избранной ею манере так много детей, что не хотела признать, что для этого мальчика не годились ее твердые и всегда неизменные методы воспитания, несмотря на то, что она весь день проводила в его присутствии и разговаривала с ним.
Мастер Майкрофт нахмурился, кажется , в отличие от нее, он понял, что миссис Кирби не желает признавать его раннего развития. Но, улыбнувшись матери, он в своей детской коляске, которую везла миссис Кирби, отправился на прогулку.
Миссис Холмс вошла в утреннюю комнату и встав перед небольшим зеркалом , разгладила кружева, украшавшие ворот ее платья.

Он вырос и порядком набрал вес, хотя, казалось, что не очень ловко мог владеть своим телом – иногда ему не сразу даже удавалось взять с тарелки ломтики фруктов, и ходить он начал только в в возрасте полутора лет, и даже тогда не очень уверенно, хотя эта медлительность, кажется, совсем его не расстраивала. Однако, это вызывало беспокойство его отца.
Мистер и миссис Холмс стали родителями в первый раз и, конечно же, не знали, что ожидать от их ребенка. И так как они искренне любили сына, то к его недостаткам они также относились с большой нежностью. И хотя их друзья и знакомые, у многих из которых были дети, были поражены странностями маленького мастера Синклера, они лишь говорили, как счастливы за молодых родителей, и ни словом не обмолвились о том, каким странным казался им этот ребенок. И вот однажды, когда в доме были гости, и в разговоре в гостиной возникла пауза, мастер Синклер, которому миновало уже четырнадцать месяцев, вдруг сказал:
- Мама, пожалуйста, позови няню. Уже два часа и я устал. Я хочу спать..
Гости стали хвалить мастера Синклера, охая и ахая, что такой маленький ребенок может говорить столь разумно, и никто не сказал насколько это странно.

Время шло, и хотя Холмсы были бы рады появлению на свет еще одного ребенка, но этого не происходило. Поэтому всю свою любовь они сосредоточили на Синклере, который прямо таки купался в этой любви, но, тем не менее, совсем не был зависим от нее. У мальчика всегда было ровное расположение духа, независимо от того, один он или нет, главное, чтобы у него был объект для наблюдения. Его радовало появление новых людей, и у него всегда вызывали радостную улыбку регулярные поездки в Карперби и другие соседние деревни, а также на фермы, в рудники и каменоломни, где можно было наблюдать за работающими там людьми. Оказавшись в таком месте, он мог часами сидеть и наблюдать за тем, что происходит, хотя, конечно, его никогда не оставляли без присмотра.

Хотя его и пугало, когда отец сажал его перед собой верхом на Первенца, но ему все же больше нравилось, когда они ездили на фермы и в город, чем просто ездить кругами перед домом, при этом к его страху добавлялось еще и раздражение, и он начинал тоскливо ныть. Он прекрасно мог играть с любым ребенком и много времени проводил с детьми друзей своего отца, но был молчалив и почти ничего не говорил, кроме тех случаев, когда вспыхивала ссора, и он пытался помирить своих друзей.

Мать любила его все также пылко и также проводила с ним много времени, но он никогда не требовал ее внимания, хотя ее присутствие было ему приятно. Мистер Холмс, казалось, испытывал бОльшую неловкость по отношению к своему необычному сыну, чем его жена. Понятно, что у каждого отца при рождении первого ребенка, особенно сына, появляются в отношении него свои собственные идеи и мечты. Мистер Холмс, так же, как и его жена, хотел принять самое деятельное участие в воспитании мастера Синклера. Мне казалось, что шокирующее умственное развитие мальчика и довольно малая физическая активность были как раз полной противоположностью того, что хотел бы видеть в своем сыне мистер Холмс, как типичный владелец поместья. И можно честно сказать, что в отличие от миссис Холмс, которая примирилась со всеми необычными качествами сына из чувства безграничной любви к нему, мистер Холмс пребывал в большем расстройстве и замешательстве, хотя должен сказать, что он никогда не сердился на мальчика и был все так же привязан к нему. Когда мастер Синклер стал расти, положение дел не улучшилось, ибо мало-помалу он начал как мог бороться с болезненной скукой от обыденности.

Казалось, что у него появилось какое-то пренебрежительное отношение к нам, слугам, ибо когда бы кто-то из прислуги не вошел в комнату, он явно раздосадованный бормотал: «Все те же!» и на его лице появлялось выражение ужасной скуки до той минуты, пока он не оставался один. Всех это очень огорчало, но как-то раз миссис Холмс пришла в голову идея одеть нас не в обычную форменную одежду, а как-то иначе, и мастер Синклер уже более благосклонно реагировал на наше появление. И нам всем тогда выдали деньги, чтобы мы приобрели себе хорошую одежду, чтобы как –то возбудить интерес Синклера. Мистер Холмс продолжал покупать сыну новые книжки и игрушки, ибо мальчик начинал впадать в апатию, хорошо изучив свои сокровища, и это случалось гораздо быстрее, чем вы можете себе вообразить.

Вскоре после случая с одеждой он стал вялым и даже раздраженным, когда входил в утреннюю комнату, где много времени проводил с миссис Холмс.
- Мама, - сказал он - ну неужели все вещи должны оставаться все теми же? Это же так неинтересно.
Миссис Холмс, всегда идущая навстречу его пожеланиям, сказала экономке, чтобы после того, как мастер Майкрофт ляжет спать во всех комнатах поменяли убранство, так чтобы их новый вид удивил его по утру. Она также призвала ей на помощь садовника и распорядилась, чтобы в комнатах была переставлена мебель, чтобы как-то изменить их вид. Или даже перенести мебель из одной комнаты в другую, но так, чтобы это не причинило неудобств мистеру Холмсу, и было в рамках благоразумия. Все это доставило молодому хозяину большое удовольствие, и он постоянно подолгу задерживался то в одной, то в другой комнате, замечая, какие именно перемены там произошли, и с гордостью объявляя о результатах своих наблюдений.
Позволю себе заметить, что было что-то жуткое в том, как этот мальчик, на несколько секунд прищурившись, тут же говорил, что точно изменилось в комнате. Конечно же, родители потакали ему, но они были так искренне рады его рождению, даже если порой с ним было не просто, что в первую очередь они всегда учитывали его желания. И потом, мастер Майкрофт был внимательным мальчиком, и он всегда благодарил родителей за их усилия.

Должен подчеркнуть, что по большей части мастер Майкрофт был очень благонравным, уважительным, спокойным ребенком. Он сидел спокойно, как взрослый и делал, то, что ему было сказано, хотя и мог порой состроить недовольную гримасу, если ему это было не по вкусу. Он не производил беспорядка, был аккуратным и чистым, убирал на свои места игрушки и книжки, был добр к животным и к другим детям, делился с ними своими игрушками, и почти никогда не попадал ни в какие неприятности, если только в силу своей неловкости. Он без всяких капризов съедал все, что клали ему на тарелку.

Худшими его чертами была некоторая раздражительность, нетерпение, которое он порой проявлял да еще скука, которой мальчик поддавался так легко. И уж если он начинал выражать недовольство, то это могло продолжаться не менее получаса. Однако, когда я наблюдал за ним в такие минуты, то мне казалось, что в его глазах можно было прочитать скорее тонкий расчет, нежели раздражение, и они всегда продолжали неотступно наблюдать за теми, кто находился рядом с ним. У меня появилось довольно неприятное чувство, что по большей части его поведение, в том числе и жалобы, капризы, были для него экспериментами, дабы проверить реакцию окружающих на его настроения и слова. Я бы поклялся на Библии, что пару раз, делая паузу между своими вечными фразами «Нечего делать и не на что смотреть» и «Все то же самое», сжав губы и издав что-то вроде «Гм», он наблюдал за тем, как взрослые попытаются ублажить его. Мне подумалось, что этот мальчик понял, каким пользуется влиянием. Однако, если это его уныние, разыгранное или неподдельное, можно было предотвратить, перенося горшки с цветами из комнаты в комнату, Холмсы с готовностью шли на это ради своего обычно довольно покладистого мальчика. Через некоторое время я заметил, что, казалось бы, мастеру Синклеру наскучили эти его вспышки раздражения, словно бы он узнал то, что хотел, и они прекратились, хотя его родители – особенно мать – старались менять что-то в доме, по меньшей мере, раз в неделю.

Но при всей необычной речи мастера Синклера, наблюдая за тем, с каким пристальным вниманием смотрит он и на свои игрушки и на окружающих и в то же время, видя, как он пытается отбить ножкой мяч, играя с отцом или садовником, мы все пришли к мнению, что это все же обычный мальчик , хоть и возможно с некоторыми гениальными задатками. Возможно, читатели этой биографии придут к выводу, что его родители допустили ошибку, что не стали развивать в нем эти задатки и никак не уделяли им нужного внимания, но в их защиту я могу сказать лишь, что эти преданные друг другу и очень достойные люди просто хотели , чтобы у них была обыкновенная семья, и они любили друг друга и сына. Я думаю, что так долго мечтая иметь хотя бы одного ребенка, Холмсы не хотели признавать, что из-за своей гениальности этот ребенок был потерян для них. Поэтому они полностью сосредоточились на том, что было общего у мастера Синклера со всеми другими детьми, и хоть они и сознавали его не по годам развитой ум, но игнорировали его насколько это было возможно, либо относились к нему, как к чему-то совершенно обыденному.

Но я точно помню день в конце 1848 года, когда Холмсам пришлось отбросить все попытки считать их сына обычным ребенком. Он был в библиотеке со своей матерью, она читала , а он, расположившись на полу, медленно переворачивал страницы какой-то книги.
Я только что принес мадам чашку чая, и тут мастер Синклер встал и подошел еще довольно шаткой походкой к своей матери, обеими руками держа книгу. Она улыбнулась ему, но когда он заговорил, мгновенно побледнела.
-Я хочу научиться читать, мама, - сказал мальчик, указывая ей на книгу.
Мне следовало уйти, но должен признать, что был также ошеломлен, как и мадам, и ноги мои точно приросли к полу.
- Прости, что ты сказал?- спросила миссис Холмс, ее рука с чашкой замерла в воздухе.
- Я хочу научиться читать, - повторил мастер Синклер. Он указал на шкафы с книгами. – Здесь много книг. И я очень хочу научиться читать их.
- Ну, хорошо, позволь мне сначала поговорить об этом с твоим отцом. – Миссис Холмс слегка пришла в себя. Затем принужденно засмеялась и посадила мальчика к себе на колени. – А ты уверен, что уже готов к этому? Не лучше ли тебе пока играть с другими детьми или ездить с отцом на Первенце?
- Нет, я готов. Я устал от игрушек, - сказал он. – Я хочу научиться читать. И говорить по-французски , как ты, папа и мистер Брюстер.
Холмсы, и правда, говорили и на французском, ибо оба они прекрасно владели обоими языками, и как я сказал, одна из причин, по которой меня взяли на эту должность, заключалась в том, что я мог говорить по-французски. Однако, обычно они говорили с мастером Синклером по-английски, ибо считали , что такой маленький ребенок мог пока освоить только один язык.
Можете представить себе реакцию мистера Холмса, когда он вернулся домой и миссис Холмс рассказала ему о желании мастера Синклера; его ответ легко можно было услышать из коридора; он повторял :
- Что он сказал? Читать в его возрасте? –и – Не могу поверить. Дорогая, ты уверена? Ему же только два года!
- О, боже, Дэвид, пожалуйста, поговори с ним сам.
- Думаю, что мне следует это сделать. Брюстер, принесите сюда Синклера, - сказал мне мистер Холмс .
Мальчик был наверху, в детской с миссис Кирби. Она пыталась вызвать в нем интерес к книге, показывая ему изображения различных животных.
- А это корова, - сказала она, показывая мальчику очередную картинку.
Никогда прежде мне не доводилось видеть такое безразличие на лице маленького ребенка. Собственно говоря, я даже не представлял, что у ребенка может быть такое выражение лица. Неожиданно он перевернул страницу и стал показывать на изображенных там животных, одного за другим.
- Лошадь, лиса, олень, ястреб. – Он перевернул еще одну страницу. – Собака, утка, цыпленок, рыба. – Снова.- Слон, тигр, обезьяна, верблюд. – Он посмотрел на няню. – Ты показывала мне эту книгу уже дважды. Хватит.
Няня удивленно уставилась на мальчика. Сначала в ее глазах был гнев, но потом он уступил место страху.
Я кашлянул, чтобы как-то разрядить сложившуюся обстановку.
- Миссис Кирби, мистер Холмс требует, чтобы я отнес мастера Синклера в библиотеку.
- Отлично, - сказал мастер Синклер, вставая со своего стульчика и подходя ко мне. – Пойдемте.
- Миссис Кирби? – я не хотел, чтобы между нами возникла антипатия из-за моего участия в том, как легко отказался от занятий с ней мастер Синклер.
- Ах, отведите же мальчика к отцу, - вот все, что она сказала, махнув мне рукой.
Я не видел того, что происходило в библиотеке, ибо был занят подготовкой к ужину. Однако, в столовой я заметил смесь тревоги и смятения на лицах обоих Холмсов, и некоторое самодовольство, если это можно так назвать, на лице их сына. Несколько месяцев назад мастер Синклер попросил, чтобы ему разрешили сидеть за столом вместе с взрослыми.
Две недели спустя миссис Кирби получила расчет с прекрасными рекомендациями и платой за три месяца вперед, и в начале 1849 года ее место занял домашний учитель, мистер Энтони Уортон, прежде служивший в школе в Бэйнбридже. Майкрофт ликовал и приступил к занятиям с сосредоточенностью и быстротой, поразившей его наставника.
- Сэр, мадам, я должен сказать, что этот мальчик – гений, - сказал он мистеру и миссис Холмс после месяца занятий с мастером Синклером. – За все годы преподавания я не встречал ничего подобного. Если так пойдет и дальше, в двухлетнем возрасте он будет читать на английском языке, а вскоре еще и читать и говорить по-французски.
- Вот как, - сказал мистер Холмс, выбивая свою трубку об каминную решетку.
Я заметил, что миссис Холмс пришлось распустить ошибочно набранные в ее вязании петли.
- Ну что ж, мистер Уортон, продолжайте ваши занятия, - сказала она.

В течение года мистер Уортон занимался с мастером Синклером с понедельника по пятницу два часа по утрам и три часа днем. Я уверен, что мастер Синклер был бы рад заниматься и по субботам, но миссис Холмс придерживалась твердого мнения, что для нервной системы мальчика будет полезнее сосредотачиваться не исключительно на одних занятиях, и у него должно быть время для игр со сверстниками и прогулок на свежем воздухе. Что же касается Синклера, то хотя это был крупный, здоровый мальчик с хорошим аппетитом , он все еще был довольно неловким, и надо признать, несколько неуклюжим. Он тянулся за чашкой и ронял ее или же без каких-то особых причин натыкался на ножки стула.
Мистер Холмс пытался скрыть свое разочарование от того, что его сын не проявлял особого интереса хотя бы к играм с мячом. Мастер Майкрофт соглашался ездить на Первенце со своим отцом, но я чувствовал, что мистера Холмса огорчало то, что его сын никогда не просил его взять с собой, а просто подчинялся, когда тот сажал его перед собой на лошадь.

Мастер Синклер с радостью наблюдал за каким-нибудь механизмом и машиной на фермах, но если дать ему подержать какой-нибудь инструмент, то дело чаще всего кончалось тем, что он мог уронить его кому-нибудь на ногу. Мистер Холмс купил ему трехколесный велосипед, но сделав на нем несколько кругов перед домом, мастер Синклер всегда говорил, что хочет спать. Когда он бегал и играл с другими детьми, то всегда первый прекращал играть и садился, чтобы передохнуть. Ему, и в самом деле, не хватало выносливости для физических упражнений, хотя его родители настаивали, чтобы он занимался ими – мать – чтобы направить его энергию в другое русло, нежели умственная работа, отец же пытался побороть его неловкость и постепенно подготовить к роли своего сына, которому однажды предстоит взять в свои руки управление поместьем. А мастеру Майкрофту нравилось проводить время с его отцом, когда тот просматривал счета по поместью, или же, как мировой судья выступал посредником в тяжбе, поэтому мистер Холмс позволял ему при этом присутствовать.

По воскресеньям ходили в церковь, ибо миссис Холмс была очень религиозная женщина, и она предпочитала посещать в Карперби и утреннюю и дневную службу. Мистер Холмс присутствовал, по меньшей мере, на одной, но часто и на обоих, чтобы сделать приятное своей жене. Остаток дня миссис Холмс проводила за чтением Библии, читая ее мастеру Синклеру, который очень любил ее слушать.
Мастер Синклер занимался со своим учителем уже полтора года и за это время его способности к чтению и его речь стали еще лучше. Мистер Уортон с гордостью показывал Холмсам учебники , по которым теперь занимался их сын – они были почти на уровне первого класса школы - и с жаром говорил об интересе мальчика к истории и политике.
- Кажется, у него огромное желание узнать о том , как в мире все было устроено прежде и как все происходит теперь. Он уже знает наизусть английских королей и важные события во время их правления. Мы начали с ним заниматься латинским и греческим. Это поразительно, сэр.
- Я не знал всех королей, пока мне не исполнилось тринадцать, - сказал своей жене мистер Холмс, после того, как мистер Уортон вернулся к своему ученику.
Когда мастеру Синклеру исполнилось три года, мистер Уортон стал учить его писать, ибо у него уже вроде появилась необходимая для этого координация движений. Тогда он и узнал, что его полное имя Майкрофт Синклер Холмс, так как после того, как он освоил все буквы алфавита, первое, чему стал учить его мистер Уортон, это написанию своего полного имени.
Как вы, несомненно, заметили во время моего краткого рассказа о генеалогии этого рода, в каждом поколении у одного из Холмсов было имя Майкрофт. Кажется, эта традиция взяла начало от самого первого Холмса, поселившегося здесь, в Карперби , и который назвал так своего первенца от радости , что жил на «моей маленькой ферме» (собственно «my croft»). Но вы должны понять, что, хотя в роду Холмсов с тех пор появилась традиция давать первенцам каждого поколения имя Майкрофт, как первое или второе имя, но фактически никого этим именем не звали в силу его не совсем обычной природы. Таким образом, к мастеру Синклеру всю его жизнь обращались как к Синклеру, и он был очень удивлен, когда узнал, что его христианское имя, на самом деле, древнее, почитаемое, но игнорируемое всеми - Майкрофт.

Как-то в четверг я принес чай и сконы в гостиную, где мистер и миссис Холмс сидели в обществе отца Меткалфа и миссис Меткалф, а мистер Уортон как раз ушел, и по желанию Холмсов мастер Синклер тоже сидел в гостиной.
И тут мальчик встал перед своими родителями и сказал:
- Папа и мама, простите меня. Мы можем попозже поговорить?
Его родители, пребывая в отличном расположении духа, улыбнулись друг другу. Отец посадил мастера Синклера на колени.
- Ну, давай поговорим сейчас. Ведь нам же нечего скрывать от отца Меткалфа и его жены, правда?
- Мне нечего скрывать, папа, - сказал мальчик.
Мистер Холмс засмеялся.
- Твоей маме и мне тоже. Так скажи нам, что ты хочешь.
Мастер Синклер с минуту внимательно смотрел на них, а затем повернулся к священнику и его жене. Мне казалось, что он каким-то образом в своем блестящем детском уме обдумывает ситуацию, пытаясь выработать стратегию, как ему действовать и что сказать. Это продолжалось не больше минуты, и, тем не менее, воцарившееся молчание, когда четверо взрослых ждали, что скажет ребенок, было довольно дискомфортным.
Наконец, мальчик заговорил.
- Мне бы хотелось, чтобы меня называли не Синклером, а Майкрофтом, папа, - сказал он.
Это было довольно неожиданно. Первой в себя пришла его мать.
- Майкрофтом? Но, Синклер, почему ты хочешь, чтобы тебя так звали? Синклер это гораздо более… подходящее имя.
- Но мое христианское имя – Майкрофт. Мистер Уортон показал мне, как пишется мое полное имя и объяснил, что оно значит. Оно мне нравится.
Реакция его отца была довольно болезненной.
- Боже мой! Тебе оно нравится? Это же очень странное имя; это просто семейная традиция, но к нему нельзя относиться серьезно. Мы никогда ни одного члена семьи не называли Майкрофт – это просто формальность. Так всегда было, сынок.
Мальчик снова на минуту задумался. Затем он произнес:
- Папа, я горжусь тем, что я Холмс. И также горжусь тем, что я Майкрофт. Мне нравится, как оно звучит. Оно не обычное.
Миссис Холмс настаивала.
- Но я боюсь, что над тобой будут ужасно смеяться твои друзья, если ты решишь так называться.
- Не беспокойся на этот счет, мама, - ответил мальчик. – Не думаю, что у меня когда-нибудь будет много друзей.
При этих словах глаза его отца широко распахнулись, и он надул щеки.
- Какой вздор, мой мальчик. Мой сын будет столь же популярен, как теплый день среди зимы.
Он встряхнул мастера Синклера для пущего эффекта.
И снова это пугающе задумчивое лицо. Затем мальчик улыбнулся отцу.
- Да, я буду пользоваться популярностью, папа. Возможно, и не публично, но буду популярен среди тех, с кем буду работать. И я буду очень важен для этой работы. – Он сделал паузу, затем продолжил. – Но я хочу быть известен, как Майкрофт Холмс. Пожалуйста, можно меня буду звать так?
- Но почему же, дитя мое? – воскликнула миссис Холмс.
Мальчик оглядел каждого присутствующего взрослого и прижал руки к груди.
- Майкрофт, - сказал он, медленно и четко произнося каждую гласную. Затем он раскинул руки в сторону, словно пытаясь охватить всю комнату и то, что было за ее пределами.
- Мой мир, - заявил он безрассудно и самоуверенно, словно предъявлял права собственности на то, что стояло за этими словами.
В комнате воцарилась мрачная тишина. Миссис Меткалф поднесла руки ко рту, не могу сказать, от благоговения или от ужаса. Мистер и миссис Холмс смотрели друг на друга, открыв рот. Тут нечего было больше сказать, разве что молиться. Ребенок в ту минуту был уже вне пределов досягаемости. И с тех пор его звали Майкрофт Холмс.

@темы: Детство Шерлока Холмса, Шерлок Холмс, перевод

21:42 

Детство Шерлока Холмса Глава 6

Семья Холмсов

Зовут меня Перси Брюстер, и я был дворецким в семье Холмс в поместье Хиллкрофт Хаус с 1840 года и до самого его несчастного, но неизбежного конца в 1872 году. Прежде, чем я начну рассказывать дальше о Холмсах, позвольте старику немного поведать и о себе.

Родился я в 1810 году, в Бридлингтоне, в семье моряка, я был старшим из двух его сыновей. Отец мой был очень добрый человек и крепко любил нашу мать и нас, мальчиков. Для всех нас было ужасным ударом, когда 12 июня 1818 года мы узнали, что корабль, шедший в Гренландию, на котором он плыл, пошел ко дну во время шторма, и вся команда погибла. Тогда мне было восемь, и мать вне себя от горя и отчаяния заставила нас поклясться на Библии, что ни один из нас не посвятит себя морской стихии. После этой трагедии жизнь была очень трудной; мать продолжала работать швеёй-надомницей, зарабатывая жалкие гроши.

Будучи способным учеником, я учился в школе до двенадцати лет, когда благодаря работодателю моей матери я был принят на службу в один богатый дом в Халле. На дворецкого произвело большое впечатление то, что я умею читать и писать , быстро считаю в уме, и вдобавок обладаю приятными манерами. Я унаследовал нрав своего отца, который еще был подкреплен воспитанием, полученным мной от моей добродушной матери. Это сослужило мне хорошую службу, ибо я почтительно исполнял свою работу, не болтал, проявлял искреннее уважение к старшим по званию и не причинял никаких проблем. Мои обязанности были тяжелыми и утомительными, спал я на грубой деревянной койке в подвале, но работу свою исполнял хорошо и не жаловался. Когда мне было пятнадцать , меня сделали помощником дворецкого, научили тому, как прислуживать в столовой и как вести себя с хозяином дома и его семьей. Дворецкий также начал учить меня французскому языку, ибо у хозяина был брат во Франции, который приезжал с визитами и любил отдавать распоряжения слугам на языке этой страны.

По какой-то прихоти фортуны я получил работу, которая идеально мне подходила. Я понял, что достойная служба хозяину и его семье, исполнение важных обязанностей, виртуозное решение сразу несколько задач одновременно, будучи при этом организованным и спокойным, это как раз то, на что я способен, я чувствовал, что у меня были нужные для этого качества и все, чтобы продвинуться на этом поприще. Таким образом, я решил посвятить свою жизнь этой работе, и ни разу в жизни не пожалел об этом. Я служил в том доме еще четырнадцать лет, пока мне не исполнилось тридцать; с двадцати двух лет, после смерти моего предшественника я исполнял обязанности дворецкого.

Когда я достиг тридцатилетнего возраста, умер мой хозяин, и его вдова решила переехать во Францию. Она написала мне отличные рекомендации и вскоре сама нашла мне место дворецкого в доме одного сквайра в Карперби, в Уэнслидейле. Я предложил свои услуги мистеру Дэвиду Холмсу и, после того, как он прочитал мои рекомендации и проверил мое знание французского, я был принят на это место. Я занимал место дворецкого в этом доме на протяжении тридцати трех лет.

Но хватит обо мне, мистер Коббет, позвольте мне теперь перейти к другим темам, которые, несомненно, волнуют вас.

Для меня было совсем не трудно заключить договор, о котором, как я понимаю вам известно, мистер Коббет. Я бы в любом случае хранил молчание относительно тех лет исключительно из своей преданности. Как бы несправедливо не обходился мистер Холмс со своими детьми, он всегда был добр ко мне, также , как и его сыновья. И только после того, как бедняга Ной был брошен в тюрьму – по смехотворному обвинению в предательстве – только после этого я стал думать, что следует открыть правду, что люди, которых я считал благородными представителями британского правительства, были никем иным, как наемными исполнителями чьей-то воли и, может быть, действовали совершенно незаконно, хотя возможно за ними стояли большая власть и деньги. И, тем не менее, я был связан своим словом, и так как я дал его, то очень бы не хотел нарушать.

Однако, с течением лет , видя каким почитанием и широкой известностью пользуется имя Шерлока Холмса, я начал понимать, что узнать о том, каким было его детство, было бы очень ценно для тех, кто восхищается им и особенно для грядущих поколений, которые захотят побольше узнать о его гении и методах работы. Однако, в основе моего столь продолжительного молчания лежало мое огромное уважение к нему, я думал, как недостойно это будет с моей стороны, если я нарушу полную секретность, которой он придерживался во всем, что касалось его детства. Что касается Майкрофта Холмса, он стремится к той же полной секретности, но о нем, в любом случае, будет сказано меньше, и это может заинтересовать лишь небольшой круг людей, ибо он не публичная фигура, в отличие от его младшего брата Шерлока.

Однако, с болью узнав о безвременной и трагической гибели Холмса у Рейхенбахского водопада, – он всегда любил водопады – я уже твердо уверился в том, что надо нарушить условия договора, даже если это и заденет мою честь. И ваше появление, мистер Коббет, навело меня на мысль, что, может быть, молодой Шерлок не стал бы порицать мое решение поведать миру свои воспоминания, возможно, он поддерживает это решение, ибо можно считать, что ваше появление это дар небес.

Не знаю, нужны ли были все эти ухищрения, проделанные Гарри, но восьмидесяти- четырехлетнему старику трудно спорить, поэтому я здесь, в Ричмонде и рассказываю вам свою историю.
Я не буду забегать слишком далеко – не буду рассказывать всю историю английских Холмсов или французов Верне; я ведь даже не знаю их всех; важность того, что я хочу сказать, не требует глубоких познаний всего генеалогического древа этой семьи. Однако, я коснусь семейной истории, необходимой для понимания предмета.

Очевидно, род Холмсов был довольно плодовитым, но по каким-то необъяснимым причинам они сами старались ограничить естественный поток рождаемости, начиная с прадедушки Холмса, а возможно, и еще раньше. В то время, как у какой-нибудь пары появлялось на свет многочисленное потомство, в брачных союзах Холмсов рождалось два – самое большое – три ребенка, обычно, это были поздние дети и некоторые из них были довольно болезненными. Возможно, что у миссис Уинтерс, кухарки, были на это свои взгляды; она не сомневалась в том, что это проклятие фей. Однако, несмотря ни на что, род продолжал свое существование.

Майкрофт Уильям Холмс, прадедушка Шерлока по отцовской линии, родился в 1742 году. Его старший брат умер еще подростком, упав с лошади, а сестра вышла замуж за выходца из Кентербери и переехала туда. О его младшем брате мне неизвестно ничего, кроме того, что у него бывали какие-то странные настроения, и дело даже доходило до того, что требовалась медицинская помощь, и что в конечном итоге он разорвал все связи с семьей. В 1766 году Уильям женился на Грейс Уинсби и через восемь лет, в 1774 родился их первый ребенок , Брайан Майкрофт, их второй сын родился в 1778 и был назван Джон Скотт. Больше о семье Грейс Уинсби мне не известно, ибо я пришел к заключению, что между ней и другими членами ее семьи были довольно враждебные отношения, она никогда о них не говорила, и ее дети их не знали.

Уильям Холмс взял в аренду Хиллкрофт Хаус, большое поместье, в котором жила семья Холмсов, находящийся в Кэпрерби, в Северном Райдинге. Оно было названо так, очевидно, в честь Пеннинских гор, которые очень любил прежний владелец поместья.



Хиллкрофт Хаус был в семье на протяжение нескольких поколений и некогда Холмсы были фермерами. На протяжении многих лет благодаря удачному вложению капитала сначала в корабельные верфи, а затем в текстильную промышленность в Хаддерсфилде, Холмсы обладали уже двенадцатью сотнями акров земли, на которых одни их фермеры-арендаторы выращивали суэйлдейлских рогатых овец и большие стада молочных коров, другие же выращивали овес и заготавливали сено.



К фермерам Холмсы относились очень хорошо и с большой добротой и те платили им тем же. Во времена Уильяма Холмсы считались уже сквайрами Кэрперби и вели спокойную жизнь привилегированного класса джентри.

Местность в долинах прекрасная, но неровная и местами пустынная; всего в нескольких милях от поражающих воображение водопадов лежат мрачные болота, и над всем этим круто возвышаются Пеннинские горы, наблюдая за землей и живущими на ней людьми. О, боже, сколько у нас было хлопот с юным Шерлоком, любящим бродить там!



В Кэрперби не так сильно развита промышленность, как в Свейледэйле с его шахтами; однако там было несколько небольших рудников, сланцевый карьер и совсем недалеко от Хиллкрофт Хауса лежат общие рудники Карперби и Аскригга. Семья Холмсов с редкой прозорливостью довольно рано вложила свои накопления в текстильные фабрики в Хаддерсфилде, обеспечив, таким образом, свое благосостояние во время упадка горнорудной промышленности Уэнслидейла примерно в 1830 году. Холмсы сохранили и свое достоинство, и большую часть своих земель, и никто не смог бы сказать против них не одного худого слова.

Брайан и Джон были так близки, как только могут быть братья. Они в полной гармонии вместе вели хозяйство и смогли еще расширить земли Хиллкрофт Хауса, что хотел сделать еще их отец, но не смог из-за горестных последствий апоплексического припадка в 1799 году. К тому времени Джон уже женился в 1801 году на Анне Рут, дочери сквайра из Хоза. Дом уже принял те очертания, которые застал позже я сам, и еще на окраине небольшого парка появились два больших и удобных коттеджа.

В 1802 году Брайан Холмс женился на дочери одного из владельцев текстильной мануфактуры в Хаддерсфилде и переехал туда, где стал управляющим. К сожалению, этот брак оказался несчастливым и бездетным, и Брайан был утомлен городским шумом и копотью. Он один вернулся домой в 1808 году, казалось, лишь ненадолго, для того, чтобы похоронить мать, умершую от заболевания крови, но он никогда больше не возвратился в Хаддерсфилд к своей жене. Когда два года спустя Уильям Холмс скончался от очередного апоплексического удара, два его сына продолжали вместе вести хозяйство и довольно счастливо жить в Кэрперби; причем Брайан приезжал два-три раза в год в Хаддерсфилд проверить, как идут дела на фабрике.

У Джона и Анны было трое детей: Стюарт Майкрофт родился в 1803 г., Маргарет Элизабет – в 1804, и Дэвид Уильям – в 1812. В 1818 году Брайан решил совершить путешествие в Египет и умер там четыре месяца спустя, проведя слишком много времени под лучами палящего солнца. Джон Холмс глубоко скорбел по своему брату, найдя довольно слабое утешение в склонности к крепким напиткам, и прошло несколько лет прежде, чем он несколько воспрянул от своего угнетенного состояния.

В эти годы Стюарт находился в школе, но на Маргарет и Дэвида меланхолия отца произвела очень сильное впечатление, несмотря на то, что их мать делала все возможное, чтобы поддерживать в семье приподнятое настроение. Джон Холмс не мог выносить даже общества нескольких друзей, живущих неподалеку, хотя он не воспрепятствовал жене и детям приглашать к себе своих знакомых. После нескольких трудных лет, во время которых, Анна по-прежнему любила мужа и была ему предана, печальный настрой Джона развеялся и семья вновь стала единым целым.

Стюарт, как старший сын, который в свое время вступит во владение поместьем и получивший соответственное воспитание и образование, совершив в 1824 году большое турне, вернулся в Хиллкрофт Хаус. В 1826 году Маргарет вышла замуж за Винсента Фэрберна, джентльмена, которого она встретила во время своей поездки в Уитби, и переехала на побережье в дом своего мужа.

Мастер Дэвид, как второй сын – и будущий отец Майкрофта и Шерлока – получил образование необходимое для того, чтобы вести дела текстильной мануфактуры, которыми после смерти его дяди, занимался его отец. Очевидно, это не шло вразрез с интересами мастера Дэвида, у которого была хозяйственная жилка, и который не был расположен вступить в войска Ее Величества или стать священником. Учился он хорошо: особенно хороши были его успехи в математике и французском языке.
Однако, в колледже у него появилась нежелательная склонность к выпивке и азартным играм, и его траты намного превышали ту сумму, что выделял ему отец. Его слабость к этим порокам еще более увеличилась во время его путешествия по Европе в 1833 году, и наконец, когда его расходы стали совершенно непомерными, отец приказал ему вернуться домой.

Хорошо известно, что отец мастера Дэвида ежедневно употреблял спиртное – что стало совсем укоренившейся привычкой в те годы, когда он горевал по своему брату и после уже не мог избавиться от нее – но он никогда не позволял этой привычке вводить его в большие траты и обременять долгами в такой степени, как это делал мастер Дэвид. Собственно говоря, когда мистер Холмс бывал нетрезв, ему требовалась тишина и уединение, в то время, как мастер Дэвид, напротив, становился чрезмерно шумным и общительным. По его возвращении в Карперби, будучи наказан мистером Холмсом, мастер Дэвид был незамедлительно отослан по делам в Хаддерсфилд, где, как надеялся его отец, он сможет остепениться, когда на него ляжет ответственность по управлению другими людьми. Часть его жалования ежемесячно отсылалась домой, чтобы компенсировать его отцу оплату его легкомысленных юношеских долгов, сделанных за границей. И в то время можно было совершенно определенно утверждать, что мастер Дэвид приступил к своим обязанностям со знанием дела, и у его отца не было причин сожалеть о том, что доверил ему этот пост.

В феврале 1837 года мастер Дэвид поехал в Париж, пытаясь расширить рынок сбыта для продукции текстильной мануфактуры. И там, гуляя в саду Тюильри дабы отдохнуть после целого дня, проведенного в магазинах на Елисейских Полях, он увидел Катрин-Симону Лекомт-Верне, которая совершала моцион в обществе своей подруги. Мастер Дэвид был поражен ее грацией и удивительной красотой. Он представился – он бегло говорил по-французски – и спросил, может ли он посетить ее на следующий день. Мадемуазель Лекомт-Верне была дочерью Камиллы-Франсуазы-Жозефины Лекомт, урожденной Верне, сестры известного художника-баталиста Эмиля-Жана-Ораса Верне.
Мастер Дэвид стал приходить в дом мадемуазель и вскоре познакомился с ее родителями, которым, казалось, понравилась его деловая хватка, знание французского и искренние чувства к их дочери. Продлив свой визит во Францию на несколько месяцев, в августе мастер Дэвид написал в Англию своему отцу не только для того, чтобы тот одобрил контракты, подписанные с несколькими парижскими магазинами, но и чтобы объявить о своей помолвке с Катрин Лекомт-Верне.

Свадьба состоялась в октябре 1837 года в церкви Святого Освальда в Аскригге, так как Анна Холмс не могла предпринимать далекие поездки из-за своего ревматизма. Все было очень торжественно. Месье Лекомт и Камилла Лекомт-Верне также, как их шестнадцатилетний сын Шарль – Ипполит-Эмиль Лекомт-Верне – который и сам потом стал известным художником - , конечно же присутствовали на церемонии. Орас Верне не смог присутствовать на свадьбе, так как был в Константине, где на натуре писал картины, изображающие осаду, которые он представил потом на своей выставке в 1839 году. На свадьбе присутствовали супруга Верне, Луиза де Пуголь, их дочь, Луиза, и ее муж, художник Поль Деларош. Там были также еще их дальние родственники, внуки тети Верне, которая умерла во время Революции, и впоследствии отец Верне оказывал им поддержку. Благодаря связям мистера Дэвида Холмса, один из них в 1845 году обосновался в Ланкашире под английской фамилией Вернер.
Свадьбу праздновали несколько дней, празднества были очень веселыми, и могу добавить от себя, отнюдь не дешевыми. Для фермеров к большой их радости также были накрыты столы, играла музыка, и были танцы до утра.

Счастливая пара поселилась в Хаддерсфилде, но, к сожалению, той зимой брат Дэвида, Стюарт умер от какого-то желудочного заболевания, и его отец призвал его домой в Хиллкрофт Хаус, чтобы научить его управлять поместьем, ибо теперь ему предстояло стать сквайром. Таким образом, мастер Дэвид со своей прекрасной женой вернулся в Карперби, передав все дела на фабрике в руки своих компаньонов. Так у них началась совсем другая жизнь.

Жизнь в Хиллкрофт Хаусе была приятной. Дом был большой, но не чрезмерно, и в нем было очень комфортно. Он был квадратной формы и состоял из четырех этажей. В вестибюле висели картины, а пол покрывали ковры; там стоял дубовый стол с искусно инкрустированным стульями, две подставки для зонтов и дубовый сервант, в котором были выставлены хрустальные вазы, которые коллекционировала миссис Джон Холмс. В зимнее время в камине пылал огонь, и перед дверью висела плотная штора, чтобы предотвратить проникновение в дом холодного ветра. Некогда вдоль стен висели оленьи головы – трофеи охотников , добытые более 150 лет назад, когда Стэйнморский лес еще не был вырублен и на его месте не появились рудники. Но миссис Катрин –теперь уже Кэтрин - Холмс потребовала, чтобы их убрали оттуда – ее чувствительная натура не могла вынести такого отношения к любому из созданий божьих. Оба мистера Холмса, хоть и с неохотой, но подчинились. Миссис Холмс заявила, что ведь эти животные убиты даже не для того, чтобы съесть их мясо, а лишь, чтобы гордо похвастаться их гибелью.

На первом этаже находилась библиотека, там, на полу лежал прекрасный турецкий ковер, мебель в этой комнате была розового дерева; наверху книжных шкафов стояли бюсты Шекспира, Шелли, Гермеса и Сократа и бронзовее часы, принадлежавшие еще деду мистера Холмса; каминную полку украшал старинный орнамент. Библиотека была очень богатой, ибо Холмсы всегда стояли за образование и самосовершенствование, и были жадными читателями и коллекционерами книг. Сама миссис Кэтрин Холмс обожала театр и любила читать пьесы, и здесь , на книжных полках было много книг Шекспира.

Утренняя комната была светлой и уютной; там были выставлены дагерротипы с изображением членов семьи; Холмсы рано оценили этот новый, хоть и несколько дорогой, вид искусства. Уже став родителями, в Хаддерсфилде они сделали свои портреты, а также Майкрофта, и уже после рождения мастера Шерлока пригласили в дом специалиста в этой области, чтобы он сделал дагерротипы всех членов семьи. И ковер, и шторы в этой комнате были ярких цветов. Там было несколько разнотипных кресел – больше всего миссис Холмс любила кресло бержер с закругленной плетеной спинкой. Она находила его очень удобным, хотя, возможно, ему и не хватало изящества. Там всегда было много растений, и свежесрезанных цветов, когда они появлялись в оранжерее. В этой комнате также было и пианино, и миссис Холмс проводила за ним много часов, доставляя удовольствие семье и друзьям своей великолепной игрой и прекрасным пением.

В столовой, также, как и в гостиной, пол покрывал турецкий ковер; стены столовой украшали несколько прекрасных пейзажей.

Кабинет мистера Дэвида Холмса был также и курительной комнатой, и мистера Холмса часто можно было там найти за трубкой или сигарами. Здесь было представлено несколько охотничьих трофеев, а остальные хранились в мансарде. В этой комнате мистер Холмс решал хозяйственные вопросы, связанные с ведением фермерского хозяйства, вложениями в текстильную мануфактуру и бюджетом самого поместья.

В задней части этого этажа находилась оранжерея. Она была одним из довольно специфических помещений, появившихся в доме после того, как он был расширен Уильямом Холмсом, и это было чудесное место, привлекающее общее внимание. От Грейс Холмс оранжерея перешла к Анне Холмс, после ее кончины в 1839 году, о ней стала с большой любовью заботиться миссис Кэтрин Холмс; вместе с садовником она с радостью трудилась над ней, чтобы добиться успеха. Она поехала в Лэйберн и с помощью одного из знакомых мистера Холмса по университету, который был увлеченным ботаником, смогла заказать некоторые растения, которые нелегко было приобрести в сельских районах графства. Миссис Холмс читала книги по цветоводству, и благодаря ее заботам в доме всегда было много красивых ярких цветов. В доме росли и тропические растения , пальмы и цикады; плющ украшал рамы картин, особенно в утренней комнате и в гостиной и даже некоторые окна.
Гостиная была на втором этаже. В спальне хозяев стояла большая кровать с резной спинкой. Над ней был алый альпаковый балдахин с бахромой. Анна Холмс была искусная швея, и все покрывала в этом доме были сделаны ее руками. На полу лежали киддерминстерские ковры, а цветочный узор на обоях нежного оттенка призван был успокаивать эмоции и навевать сон. Я часто спрашивал себя, не стал бы я меньше бороться со своей бессонницей, если бы подобным образом была украшена и моя спальня.

На этом же этаже размещались четыре другие спальни, в одной из которых до самого своего конца спал мистер Джон Холмс. Две спальни потом принадлежали мастеру Майкрофту и мастеру Шерлоку, и еще две спальни были гостевыми. Здесь же была детская, вначале полная настольных игр и игрушек, которые потом сменили книги, тетради и грифельные доски. На третьем этаже размещались слуги. А мансарда, в основном, использовалась для хранения старых вещей.
Надеюсь, из моего описания было понятно, что дом был прекрасно обставлен и совсем не перегружен мебелью. Холмсы никогда не отличались показным шиком. Не думаю, чтобы в их крови, наполненной артистизмом, нашлась бы хоть одна капля кричащей безвкусицы.

В доме, конечно же, были слуги. Дворецкий, им до 1840 года был мистер Генри Элмсли, он умер от хронической сердечной аритмии; а потом уже я исполнял обязанности дворецкого и камердинера; в том же году стала кухаркой миссис Уинтерс и ей всегда помогала на кухне какая-нибудь деревенская девушка; мисс Мари Борель, горничная миледи; экономка, миссис Эмили Бёрчел и помогающая ей служанка. Новая служанка была нанята в тот же день, когда взяли на службу и меня, ее звали Клара Бауэр, ей было одиннадцать лет. Это все домашние слуги. Кроме них, я должен упомянуть садовника, мистера Фитча, нескольких его помощников, и кучера Генри Хокинса.

Жизнь в Хиллкрофт Хаусе была спокойной и небогатой на события. С годами Джон Холмс стал страдать расстройством желудка и болями в печени, потому не любил много двигаться и был не очень общителен. Кроме того, он сильно горевал по своей жене и нашел утешение в чтении Библии и раздумьях, которым предавался в одиночестве. Он любил прогулки верхом на своей кобыле по имени Леди Роуз (его жена очень любила оранжерейные розы). Он предпочитал ездить один или с Хокинсом, его кучером, хотя сопровождал он хозяина не в экипаже, а также верхом. И по понятной причине, если ехать только по дорогам, то путь мог быть порой очень долог, в то время как поездка напрямую через долину не только позволяла насладиться здешними красотами, но и сильно сокращала путь. У Джона Холмса был друг, с которым он любил проводить время, мистер Джон Чэпмен из Торнтон Раста, который также был вдовцом. Часто мистер Холмс ездил в дом к мистеру Чэпмену либо, наоборот мистер Чэпмен приезжал в Хиллкрофт Хаус, и они вместе играли в шахматы, курили и разговаривали.

Дэвид и Кэтрин были очень любящей парой, и всем вокруг была очевидна их искренняя любовь друг к другу. Они проводили вместе все свободное время, говорили друг с другом очень нежно и ласково и никогда не ссорились. Порой им , конечно, приходилось расставаться, когда Дэвид проверял, как идут дела в поместье или совершал поездки в Хаддерсфилд на мануфактуру.

Также, как прежде его отец, мистер Холмс был мировым судьей в Карперби и Аскригге, и это вынуждало его время от времени ездить в город для рассмотрения каких-нибудь тяжб или уединиться в своем кабинете с каким-нибудь истцом для должного разрешения вопроса. Так же , как и его отец, мистер Холмс участвовал в заседаниях выездной сессии суда присяжных, что происходило четыре раза в год. И когда мистер Холмс уезжал в те времена из Хиллкрофт Хауса ничто не говорило о том, что он мог уехать по какой-то другой причине, чем та, о которой он говорил – я никогда и представить не мог, чтобы он занимался какой-то работой для правительства, в Англии или во время его поездок за границу с миссис Холмс. Сейчас я понимаю, что это совершенно невозможно. Но позвольте мне продолжить.

Сама же миссис Холмс была занята тем, что заботилась о семьях арендаторов ,помогала в деревне бедным и больным вместе с другими женщинами ее круга. И мистер Холмс, любивший побродить по долинам, не чурался запачкаться, ухаживая вместе с фермерами за животными или подправляя каменную кладку стены. И, тем не менее, мистер и миссис Холмс много времени проводили вместе – оба они были прекрасными наездниками и часто, захватив с собой корзинку для пикника, уезжали верхом и проводили день где-нибудь на природе. Любили они и пешие прогулки. Если же погода не благоприятствовала этому, то играли в шахматы, читали, работали в оранжерее и ходили в гости.
Кроме совершенно очевидных талантов миссис Холмс к музыке и пению, она еще писала акварели, хотя и не обладала, как говорила она сама «дарованиями Верне».

У Холмсов сложился свой круг общения, ибо Кэтрин была очень общительная по натуре, и это позволяло Дэвиду проявить свою любовь к веселым компаниям более благопристойным образом, нежели раньше, когда он переходил от одной пирушки к другой. Они устраивали приемы в саду, обеды, домашние концерты, чтения пьес и т.д. Время от времени мистер Дэвид ходил на охоту – на лис, кроликов или рябчиков – но его жена смотрела на это крайне неодобрительно, хоть он и не часто предавался этому занятию, ибо в отличие от своих предков, приносивших с собой множество трофеев, он был довольно неумелый стрелок. Временами джентльмены играли в вист, и в такие минуты мистер Холмс позволял себе выпить немного лишнего; миссис Холмс не журила его за это.

Иногда Холмсы ездили на побережье, чтобы навестить сестру Дэвида, Маргарет, ее мужа, Винсента Фэрберна и их детей. Ежегодно Холмсы уезжали на один – два месяца на Континент, ездили к родственникам миссис Холмс во Францию, а потом просто ездили по красивым и интересным местам. Кроме того, Кэтрин ездила в Йорк – иногда с мужем, а иногда с миссис Хэствелл, своей ближайшей подругой – а порой и в Лондон, где они ходили на музыкальные концерты, но чаще в театр, который обожала миссис Холмс.
Мистер Холмс переписывался с одним джентльменом, с которым он познакомился во время учебы в университете, мистером Робертом Шерлоком, который работал в одном из плимутских банков, и, судя по тому, как часто мистер Холмс получал от него письма, можно было совершенно ясно понять, что их связывала взаимная привязанность. Раз в год либо мистер Шерлок посещал Хиллкрофт Хаус, либо мистер и миссис Холмс приезжали в Плимут.

Эту счастливую спокойную жизнь омрачала лишь одна постоянно напоминающая о себе беда – казалось, что Кэтрин не могла родить ребенка. Холмсы хотели иметь детей сразу же, как поженились; одна из многих причин, по которой их тянуло друг к другу – это общее желание иметь много детей, бегающих туда-сюда по всему дому, дому, наполненному смехом и радостными детскими голосами. Уже на следующий год после свадьбы, в 1838 году, Кэтрин с радостью объявила, что у нее будет ребенок. Но не прошло и четырех месяцев, как у нее произошел выкидыш, и целый месяц Кэтрин была еле жива от потери крови. Еще один выкидыш последовал в 1839 году и потом в 1840-м – несмотря на то, что во время третьей беременности она большую часть времени оставалась в постели. После каждого такого случая ей требовалось несколько месяцев, чтобы поправиться после ужасной потери крови и прийти в себя от горестных переживаний.
В конце концов, после очередного выкидыша на четвертом месяце беременности в 1842 году, Джон Ирвин, хирург из Бертона, сказал чете Холмсов, что Кэтрин должна отказаться от надежды произвести на свет дитя и посоветовал ей пощадить свое здоровье.

- Дальнейшие беременности будут иметь тот же результат, и неминуемое ослабление нервной системы миссис Холмс может привести к тяжелой болезни, - предостерег хирург.

Хотя эти слова, словно кинжал, пронзили им сердце, любовь супругов друг к другу была такой сильной, что вместе они справились с этой болью и продолжали жить полной жизнью, не сказав друг другу ни слова упрека. Они подумывали усыновить ребенка, но Кэтрин придерживалась таких взглядов, что если Богу угодно, чтобы у них был ребенок, то у них появился бы свой собственный, а ежели нет, то им не следует идти вразрез с Его желаниями.

Жизнь продолжалась так же, как и прежде, хотя Кэтрин больше не беременела, и поэтому ей не пришлось страдать от еще одной неудачной беременности. В ноябре 1845 года мистер Джон Холмс умер из-за отказа печени, цвет его кожи была похож на лепестки нарцисса. В последние годы мистер Дэвид Холмс часто требовал, чтобы он перестал пить, и как-то я был поставлен в неловкое положение потому, что сын не велел подавать отцу крепких напитков и одновременно мистер Холмс-старший требовал совершенно обратного. В таком противоборстве с сыном, он вынужден был уступить. Мистер Джон Холмс продолжал выпивать, что нанесло большой ущерб его здоровью и в последние два года жизни его здоровье настолько пошатнулось, что он уже не мог ездить верхом.

После смерти отца Дэвид на некоторое время погрузился в то же меланхоличное состояние, в которое впадал и Джон Холмс после смерти своего брата. Дэвид глубоко любил своего отца, и теперь, когда в доме не стало еще одного человека, и не было надежды, что у него появятся дети, он порой чувствовал себя невыносимо одиноким. Несколько месяцев после смерти отца он регулярно предавался своему пороку, пока они не поговорили с Кэтрин и не решили попытаться еще раз завести ребенка.
И лишь в феврале 1846 года, когда Кэтрин сообщила, что снова беременна, мистер Холмс смог прекратить свои излияния, и чета Холмсов снова преисполнилась волнением и радостью.
И вот тут-то миссис Уинтерс и заявила, что за несколько недель до того, как у миссис Холмс родился ребенок, она вечером вышла во двор, где всегда оставляла еду для «маленького народа» и в темноте услышала шепот, какого никогда прежде не слышала. Ничего не могу сказать, ибо сам я ничего не слышал и, видимо, я родился и воспитывался в более рациональный век, но, как бы там ни было, миссис Холмс смогла выносить этого ребенка, и он родился 12 октября 1846 года. Неожиданно, после двенадцати лет бездетного супружества, когда ей уже было тридцать два , а мистеру Холмсу тридцать пять лет им, было даровано это удивительное чудо и восхитительное счастье стать родителями, о чем они всегда так мечтали.

- Чудо, - изрек хирург Ирвин, - я никогда не подумал бы, что такое возможно.
Миссис Уинтерс неистово крестилась еще целую неделю после рождения ребенка.

Когда миссис Холмс оправилась, был дан большой пир для друзей дома, фермеров и жителей деревни.

Узнав об ее успешном разрешении от беременности, в Хиллкрофт приехал мистер Роберт Шерлок с супругой, принеся в дар друзьям великолепного коня; который привел в восхищение чету Холмсов и которого они назвали Первенец.

@темы: перевод, Шерлок Холмс, Детство Шерлока Холмса

21:24 

Детство Шерлока Холмса Глава 5

Перси Брюстер

На следующее утро я встал весьма неохотно, и после позднего завтрака, принеся искренние благодарности Колфилдам за их гостеприимство, я направился обратно в Аскригг. На расспросы Колфилдов я ответил, что один день блужданий по прекрасным окрестностям Карперби не утолил моего аппетита исследовать эту местность, и с приходом тепла и весны я вернусь, чтобы более глубоко изучить ее естественную красоту.

В Аскригге я принес извинения хозяину гостиницы за то , что так надолго завладел его лошадью и двуколкой, и вкупе с несколькими лишними фунтами, добавленными мной к оплате за его услуги, они развеяли легкое облачко, набежавшее на его лицо при моем появлении. Я собрал свой багаж и стал готовиться к обратной дороге в Йорк, которая началась с того, что в полдень я сел на поезд и покинул Аскригг. Все шло очень гладко, и хотя дорога была утомительной, поздно вечером я вернулся в Гранд Отель в Йорке, где смог прекрасно выспаться.

На следующее утро я послал телеграмму Тиммсам и вскоре получил на нее ответ, в котором говорилось, что меня ждут на ужин. И я был рад понять по тону этой ответной телеграммы, что они не считают мою просьбу слишком уж поспешной и не думают, что я слишком тороплюсь. Затем я отправил телеграммы в Лондон своим издателям, рассказав, что иду по следу, и дело продвигается весьма успешно. Я не хотел сообщать в этом послании излишние подробности из репортерской осторожности и развившейся у меня паранойи, что некие таинственные люди, возможно, наблюдают за мной. Мне было трудно сейчас сохранять вид полнейшей невозмутимости , ибо на самом деле, я вглядывался в каждого человека, что появлялся в моем поле зрения. Я чувствовал себя при этом крайне неуверенно, особенно если учесть, что со своими опасениями не мог обратиться в полицию. И сейчас я , как никогда понимал тех мужчин и женщин, что столкнувшись со странными и нелепыми случаями, искали помощи у частного детектива-консультанта. К сожалению, так как мистер Холмс был предметом моего исследования, то я был лишен столь блестящего соратника. Поэтому я был рад, что во время нашего последнего полуночного разговора Гарри продемонстрировал немалую силу духа и, разрабатывая наш план, показал себя сообразительным малым, и я надеялся, что Эдгар Тиммс охотно сыграет ту роль, что мы отвели ему в наших планах.

С утра дул сильный ветер, а днем и вечером начал падать снег, накрыв город пеленой белого безмолвия. У меня не было желания разгуливать в такую погоду по улицам, поэтому весь день я читал газеты и проводил время, общаясь с другими постояльцами гостиницы.
Я попросил привратника вызвать мне кэб к четверти седьмого, чтобы иметь запас времени и не опоздать к Тиммсам к назначенному часу. Они ожидали меня в некотором волнении, боясь, что установившаяся погода может чинить какие-нибудь препятствия моей поездке, и я был очень тронут их беспокойством.
На этот раз, как только были поданы напитки, Тиммсы сразу заговорили о моей поездке в Аскригг и Карперби. Меня порадовал их интерес, и я понял, что Эдгар готов помочь мне.

Я рассказал им все вышеизложенное и поделился нашими с Гарри планами. На это ушло не так уж много времени, но Тиммсы слушали мня так внимательно, что дворецкому пришлось трижды возвестить, что ужин подан. Эдгар поспешно отпустил его, сказав, что мы будем ужинать позже, и сделал мне знак продолжать. Подойдя к концу, я поправил галстук и заговорил о помощи, в которой я нуждался. Сказав все, я откинулся на спинку и осушил бокал вина, который мне налили чуть ли не час назад.

- Скажи, Джозайя, как мы можем помочь тебе, - сказал мой друг.
- Все очень просто, - ответил я, - мне бы хотелось, чтобы вы попросили одного из ваших друзей или родственников в Бридлингтоне написать Гарри и его дяде и пригласить их вновь приехать туда с визитом. Как я уже говорил, они уже ездили раньше отдохнуть на побережье. Жителям деревни было известно, что они ездили к друзьям в Бридлингтон, но Гарри сказал, что имена друзей не были известны. Таким образом, если бы они получили еще одно такое письмо со штемпелем Бридлингтона с приглашением – и весть об этом распространилась бы по городку,- то ни у кого не появилось бы никаких подозрений относительно этой поездки. Но на самом деле мы – я, Гарри и его дядя – поехали бы в Ричмонд, и если кто-нибудь стал искать их в Бридлингтоне, то вернулся бы ни с чем. Конечно, Гарри приложит все силы, чтобы увериться, что за ними никто не следит. Он знает гостиницу «Ричмонд Армс» в Ричмонде и там мы остановимся на то время, пока дядя Гарри не расскажет всю свою историю. Гарри постарается убедить дядю Перси заговорить теперь, когда Холмс уже мертв. Если ему это не удастся, тогда все ухищрения ни к чему. – Я сделал паузу. – Вы знаете в Бридлингтоне кого-нибудь, кто может нам помочь?

Я думал, что мои друзья станут раздумывать над этим вопросом, но, к моему удивлению, Камилла заговорила почти тут же.

- Эдгар, у Форсайтов дом в Бридлингтоне, помнишь, мы были там шесть лет назад. Хотя последнее время мы не поддерживали с ними связей, такой искатель приключений, как Гораций не будет против, особенно, если причина стоящая. И ему можно доверять. Как ты считаешь?
- Что ж, дорогая, - ответил Эдгар, - думаю, с Горацием ты попала в точку. А я думал об Уилсоне Тэггерте, кузене Флоры Гарднер, но я ведь встречался с ним лишь дважды. Как же я не подумал о Горации?
Эдгар повернулся ко мне.
- Скажи, Джозайя, много ли мы можем сообщить своему знакомому?
- Честно говоря, Эдгар, я предпочел бы сообщить ему лишь то, что будет крайне необходимо для наших целей. Чем меньше людей будут об этом знать, тем в большей безопасности буду и я, и Брюстеры, да и ваш знакомый тоже.
Камиллу поразили мои слова.
- Боже мой, как ужасно то, что ты говоришь! Ты, правда, думаешь, что помогая нам, Гораций может оказаться в опасности?
- В действительности, Камилла, я так не считаю, - сказал я, пытаясь не убить их живой интерес к нашему делу беспокойством за их знакомого, - я вовсе не хочу сказать, что написание вот такого подложного письма непременно повлечет за собой неприятности; даже если за мной следят, то лишь наша фантазия может допустить, что это может навлечь опасность на невинного мистера Форсайта.

Я отчаянно боялся лишиться их поддержки, и чувствовал, что мое неразумное предостережение могло в одночасье погубить все наши с Гарри планы. К счастью, Эдгар никогда не был боязливым человеком.
- Хотя я сознательно никогда не стал бы никого втягивать в рискованную игру, - сказал он, - думаю, нам не стоит делать никаких намеков на возможную опасность. Мы всего лишь просим написать письмо, и давайте не будем позволять своему воображению кружить нам головы. Я за то, чтобы обратиться за помощью к Горацию. Что скажешь ты, Камилла?
- Я согласна , дорогой.
- Отлично.
Эдгар встал, и мы с Камиллой последовали его примеру.

- А теперь давайте приступим к ужину, пока он не остыл. Потом напишем Горацию и… - Он поднял свой бокал и засмеялся. – Игра началась!

Все шло, как по маслу. На следующий день Эдгар отправил письмо мистеру Форсайту, и два дня спустя от него пришла телеграмма.

«Рад услышать, что у вас все хорошо. Могу сказать то же самое. Ваша просьба будет исполнена. Надеюсь, что в ближайшем будущем вы приедете ко мне с визитом. Гораций


Так как мы рекомендовали Горацию послать письмо недели через две, на это время я остался у Тиммсов. И вот первого марта я обнял Камиллу, пожал руку Эдгару и отправился в Ричмонд. Приехав в город, я остановился в гостинице «Ричмонд Армс» под именем Эдриана Уортера и снял соседний номер для своих друзей, Кэллоуэев, которые приедут в Ричмонд на следующий день.
Весь вечер я провел в своем номере , где места не находил от волнения. Ужин пошел мне явно не впрок – разумный человек в моем состоянии явно отказался бы от ужина. Ночь казалась мне бесконечной. Я подумал о Холмсе, о том, как терпеливо они с Уиггинсом сидели, подкарауливая какого-нибудь негодяя, и пытался воодушевиться их примером. Это не помогло, и я провел беспокойную ночь. Я мучил себя, думая о том, как Гарри и его дядя могли пострадать во время своей поездки – случайно, или же, боже упаси, от рук этих людей, связанных с договором. Когда я уже совсем обезумел, то насыпал соль на собственные раны, решив, что в последнюю минуту дядя Перси мог отказаться сообщить то, что было ему известно. По мере того, как ночь шла на убыль, и мое тело было уже совершенно без сил, мой разум громоздил самые ужасные идеи – что в наши спальни могут подложить бомбу, нас могут отравить, все мы закончим свои дни в какой-нибудь ужасной тюрьме.
Словом, эта ночь была ужасной.

Утро было хмурым, и у меня болела голова. Когда уже рассвело, мой разум слегка утихомирился и прекратил свои блуждания, я упал в кресло и на несколько часов забылся коротким сном. Проснувшись, имел довольно жалкий вид и стал приводить себя в порядок. Мой желудок уже пришел в норму после неудачного ужина, и черный кофе, выпитый мной за завтраком, помог мне несколько приободриться. Кажется, все мои ночные страхи исчезли без следа, и поджидая Брюстеров, я смог спокойно читать газету и даже перекинулся парой слов с постояльцами гостиницы. В предвкушении предстоящей работы я отправил посыльного за пачкой бумаги, и бутылкой чернил.
Без четверти четыре я увидел, как припорошенные снегом Брюстеры входят в гостиницу. За ними шел портье, неся багаж, и когда они подошли к стойке дежурного, я приблизился к ним. Дядя Перси шел медленно, тяжело опираясь о трость, и было очевидно, что поездка оказалась очень утомительной для него. Гарри шагал, стараясь приноровиться к его походке, и коротко кивнул, увидев меня. Вскоре они уже поднимались в свой номер. Дядя Гарри тут же прилег, а мы перешли в мой номер, чтобы, не тревожа его, обсудить ситуацию.

Оказавшись там, мы с жаром пожали друг другу руки.
- Вы не представляете, как я счастлив, что вы благополучно добрались сюда. Поездка была спокойной?
- Ну, я не заметил, чтобы за нами кто-то следил, если вы об этом. Дядя Перси привычный путешественник, но двигается сейчас довольно медленно, и это давало мне возможность смотреть, нет ли поблизости таинственных незнакомцев. Я никого не видел.
- Отлично, просто отлично! Я полагаю, вы убедили дядю поделиться с нами своими ценными воспоминаниями? Он не против нарушить условия этого таинственного договора?
- Мы обсудили это после вашего ночного визита. Я не знал, что оказывается дядя Перси был немного привязан к Ною Коттеру, и его сильно расстроило случившееся с ним. И с тех пор, хоть это и противоречило желаниям правительства, он начал подумывать о том, чтобы нарушить этот договор, чтоб только помочь восстановить доброе имя Коттера, рассказать, какой он был достойный, честный юноша. И он , к тому же, чувствовал, что писать о жизни известных людей исключительно важно для того, чтобы люди могли понять мотивы их поступков и особенности их характера. Теперь, когда Шерлок Холмс мертв и дядя больше не беспокоится о том, что может расстроить его, ибо мой дядя очень уважал детектива, он желает во всех подробностях рассказать о семье Холмсов. Когда я напомнил ему о возможной каре за предательство, он сказал: - Пусть они до конца дней упрячут меня в тюрьму. Мне все равно, где умирать, в своей постели или в тюремной камере. – Широко улыбнувшись, Гарри потер руки. – Он готов.
- Отлично, отлично, - повторял я. – Сегодня мы сделали большой шаг. Давайте поужинаем и пораньше ляжем, а завтра примемся за работу.
Вот так и случилось, что в девять утра, позавтракав, мы собрались в спальне Брюстера, я за столом, они - в креслах. Я старался писать разборчиво, хотя моя рука слегка дрожала от возбуждения. Дядя Перси вытащил из саквояжа множество записных книжек, открыл ту, что лежала сверху, сделал глоток воды, и, поглядывая на свои записи, дабы освежить память, начал свое повествование.
Далее следует его рассказ о семье Холмсов.

@темы: перевод, Шерлок Холмс, Детство Шерлока Холмса

19:06 

Детство Шерлока Холмса Глава 4

Гарри Брюстер

На следующее утро спустившись к завтраку, я был радушно встречен Колфилдами , и позавтракал сосисками с картофельным пюре, запив все это чашкой крепкого черного кофе. То меланхоличное настроение, которое я заметил минувшей ночью у мистера Колфилда, уступило место разговорчивости, которым его, видимо, заразила его добродушная супруга. Заверив их, что я полностью поправился, я надел пальто и вышел из гостиницы. Было не очень холодно, и я с легким сердцем приступил к делу. Я захватил с собой карандаш и блокнот и временами вынимал их из кармана, останавливаясь у наиболее старинных зданий, чтобы добросовестно играть роль писателя-историка. Я шагал вперед, не имея, казалось бы, другой цели, кроме как интерес к истории, и таким образом шел по городку, частенько останавливаясь, чтобы поговорить с местными жителями, которые встречались мне на пути. Они были очень дружелюбны и с радостью рассказывали об истории своих семей, живущих в этой местности.
После ланча я продолжил свои странствия, и было около трех, когда я был вознагражден появлением Гарри Брюстера; он вошел в один из домов на одной из боковых улиц. Несмотря на охватившую меня радость, я, тем не менее, продолжал идти все так же неторопливо. Оказавшись перед двухэтажным, аккуратным домом средних размеров, я остановился и огляделся с потерянным видом, одновременно хлопая себя по карманам, чтобы придать себе вид крайней растерянности и смущения на тот случай, если за мной кто-то наблюдал. Надеясь, что мое поведение было не слишком нарочитым, я вытащил из кармана часы и сделал вид, что смотрю, который час. Повернув голову к дому Брюстера, я медленно подошел к двери.
Мне потребовалось немало усилий, чтобы положить часы обратно в карман, ибо от волнения у меня невольно задрожали руки. Остановившись у двери, я прикрыл глаза и обратился с молчаливой молитвой к ангелам, которые могли прислушиваться к страстным упованиям бродячего репортера. Вздохнув, я постучал в дверь. Когда в течение минуты никто не вышел, я постучал снова, и через несколько секунд дверь открыли. Я решил, что если буду действовать прямо, то так скорее буду впущен в дом, подальше от возможных соглядатаев.
- Добрый день, мистер Брюстер! – сказал я. – Меня зовут Джозайя Коббет, я репортер «Гардиан» из Лондона. Если вы позволите мне войти, мне кажется, мы можем быть полезны друг другу. – Потом я наклонился вперед и сказал ему на ухо. - Мне нужно обсудить с вами одно частное дело, касающееся нас обоих.
Пока я столь таинственно представлялся, Брюстер смотрел на меня, подозрительно прищурив глаза, наполовину скрытый полуоткрытой дверью. На его лице не отразилось никаких эмоций, но если б я предусмотрительно не выставил вперед ногу, он бы захлопнул дверь перед моим носом.
- Подождите! – зашептал я. – Прошлой ночью я слышал ваш спор в гостинице с Колфилдом и Грантом. Думаю, я могу вам помочь. Я охнул, чувствуя явный дискомфорт от давящей на ногу двери, и полез в карман брюк, чтобы предъявить свои документы. Найдя их, я подсунул их прямо под нос Гарри. – По крайней мере, выслушайте меня. Я на вашей стороне.
В мгновение ока дверь перестала давить на меня. Настороженно глядя по сторонам, Брюстер буркнул: Входите! - И добавил – Да побыстрее! – ибо я не был уверен, что моя лодыжка не пострадала, будучи прижатой дверью, и осторожно наступал на эту ногу. Кажется, на этот раз все обошлось, и я быстро вошел в дом.
- Кто там, Гарри? – услышал я чей-то приятный оживленный голос. Я заглянул в гостиную и увидел в кресле у камина пожилого человека, закутанного в плед и с книгой в руках. К креслу была прислонена трость. У этого мужчины, дяди Гари, как я предположил, были тонкие седые волосы, покрытое морщинами лицо, он был худощав, но даже на расстоянии я увидел, что в его глазах искрится живость и интеллект. Держался он натянуто и слегка церемонно, но я подумал, что это не из-за ревматизма, а из-за чувства собственного достоинства, которым были проникнуты его манеры, при этом это отнюдь не умаляло его благожелательности.
Гарри шагнул вперед.
- Это мистер Джозайя Коббет из Лондона, дядя. Он приехал посмотреть на наши края. Думаю, нам нужно поговорить.
Я снял шляпу.
- Добрый день, мистер Брюстер. Надеюсь, я не помешал вашему послеобеденному отдыху.
- Мистер Коббет, вся моя жизнь теперь – это «послеобеденный отдых», - засмеялся он. – Уверяю вас, я очень рад вашему приходу. В любом случае, в Карперби не так уж много возможностей освежить свои познания французского.
Этот человек сразу же мне очень понравился.
- Мне бы очень хотелось поговорить с вами, сэр, но сначала, с вашего позволения, мы с глазу на глаз поговорим с вашим племянником.
- О, конечно, молодой человек. Я лучше многих других понимаю важность конфиденциальности, - сказал он. – Хотя не могу не признать, что мне крайне любопытно. У нас с Гарри не очень много посетителей. Однако для человека моего возраста чашка горячего чая в положенное время - подходящая гарантия того, что я не потревожу вашего уединения.
- Я сейчас же приготовлю чай, дядя, - сказал Гарри, увлекая меня вслед за собой на кухню. Я успел быстро помахать рукой мистеру Брюстеру перед тем, как его племянник потащил меня в коридор.
- Нам не нужны слуги, - сказал он мне, ставя на огонь большой медный чайник.- Нас здесь двое и я прекрасно забочусь о нем. Он самый прекрасный человек, какого вы когда-либо встречали, и по отношению ко мне всегда был очень добр и щедр.
Я, молча, стоял и наблюдал за тем, как Гарри ставил на поднос все, что нужно для приятного чаепития.
- Подождите меня здесь. Через минуту я вернусь, - сказал он, уходя. Когда он вернулся, мы поднялись по узкой лестнице в небольшой кабинет на втором этаже. Рядом с ним были еще две двери, несомненно, ведущие в их спальни.
- Мы поговорим здесь, - сказал Гарри, проводя меня в комнату. – Простите за холод. Здесь нет камина.
Я сел на один из деревянных стульев, кроме них и простого деревянного стола без полировки здесь больше не было никакой мебели. Через минуту, накинув теплый свитер, Гарри сел рядом и без всякого вступления спросил:
- Ну, так в чем дело?
Мне подумалось, что благоразумно будет рассказать ему события последних двух недель. И я подробно изложил ему, что произошло с той минуты, как я решил написать историю детства Шерлока Холмса и до того, как мои исследования привели меня в Кэрперби. Я извинился за то, что подслушал их разговор, рассказал о том, какие после этого сделал выводы и что решил разыскать его.
Большую часть моего монолога Гарри тихо сидел, глядя в окно. И только, когда я сказал о своих выводах, он повернул голову и посмотрел мне в глаза. Я закончил и сидел, ожидая, что он скажет.
Через минуту он усмехнулся
- Вы репортер? Кажется, вы и сами могли бы быть неплохим сыщиком.
Меня удивил это благожелательный ответ.
- Мне просто повезло. Уиггинс, потом воспоминания моего друга, вывихнутая лодыжка – все это, а отнюдь не собственная смекалка привело меня к вам.
- Возможно. Но вы смогли предположить возможную связь между почти бессвязными гневными фразами из этого спора, начисто лишенного здравого смысла. Все это сделал ваш собственный ум и удача здесь не при чем.
Хотя его слова были мне очень приятны, но они и обеспокоили меня. Я заколебался прежде, чем спросить:
- Возможную связь? И только? – Мои руки и ноги точно налились свинцом.
Гарри встал и прислонился к закрытой двери. Он вытащил трубку и закурил. Несколько минут он пускал кольца в потолок, а потом сказал:
- Вы все поняли правильно. – И я почувствовал неимоверное облегчение. – Все это касается семьи Холмсов, семьи Шерлока Холмса.
Он вернулся на свое место и сел, все его лицо вспыхнуло, будто озаренное отблеском огня.
- Я не религиозный фанатик, как этот мерзкий Грант, но хочу сказать, что ваше появление в этом доме, это какой-то дар небес. – Он коснулся моей руки. - Я прошу прощения за то, что хотел закрыть перед вами дверь. Тем более, что у вас повреждена нога. Но последнее время я не очень благостно настроен по отношению к гостям, и у меня было скверное настроение из-за вчерашней ссоры и из-за того, что миссис Хэндли пока не может понять, что случилось с моей собакой. Я шел от нее, когда вы меня увидели. Я не знаю, выйдет ли что-нибудь из этого, но одно ваше присутствие здесь даровало мне надежду. – Он засмеялся. – Нет, вы послушайте меня, заговариваюсь уже, как миссис Хэндли.
Перемена в его настроении была поразительной и должен сказать, что я не ожидал такого. Я нервно проводил руками по своему пальто, то поправлял галстук, то одергивал жилет. Он поднял голову.
- Простите, - улыбнулся я. – Просто нервы.
- Закурите, - ответил он. - Это успокоит вас и направит ваш ум в верном направлении. Что касается столь быстрой перемены во мне, так это только благодаря вам. Ваше появление – это первая хорошая новость за последние годы. Вы действительно сможете опубликовать эту историю?
Я поднял руки.
- Всему свое время. Нужно продвигаться медленно и с самого начала. Я хочу полностью понять ситуацию, прежде чем делать обещания, которые я не смогу сдержать. Пока я совершенно ничего не знаю о подробностях этого дела. Сначала скажите мне то, что вы знаете. Затем я хотел бы записать рассказ вашего дяди. Вы уверены, что он пойдет на встречу – а как же договор?
При слове «договор» на лице Гарри появилось сердитое выражение, но вскоре оно уступило место задумчивости.
- Думаю, он заговорит, если мы правильно подойдем к этому вопросу.- Он вышел из задумчивости. – Последнее время я готовил его к этому, говорил, что сейчас настало время рассказать то, что ему известно, до того, как он покинет этот мир и все будет утеряно безвозвратно. А он – хранитель знаний, который должен передать их тем, кто идет за ним; что-то в этом роде. И я знаю, последнее время он предается воспоминаниям; вот это его «освежение своего французского» связано именно с этим. Но он так благороден и добросердечен; он должен быть убежден в том, что это ради общего блага и никому не причинит вреда.
- Я и сам думал об этом, - согласился я. Хотя в глубине души был не уверен; моя благородная решимость дала небольшую, но заметную трещину. Хотя все это началось с моей идеи воздать Холмсу еще большую хвалу, но сейчас мне вдруг пришло в голову, что эта биография принесет его роду все, что угодно, кроме славы и почета. Казалось, что в прошлом Холмса таится какая-то зловещая тайна.
Откровенный ответ Гарри породил во мне совсем не характерное чувство вины.
- Если только это можно сделать. Я и сам не так уж уверен в этом. – Он снова выглянул из окна. – Знаете, я и сам большой поклонник Шерлока Холмса. Как и все здесь, в Карперби. Каждый месяц дядя получает из Йорка выпуск «Стрэнд», и каждый рассказ он прочитал не менее двадцати раз. И я бы хотел быть таким же достойным человеком, как и он. И я, конечно же, не хочу принести беды деревне и совсем не хочу опорочить славное имя Шерлока Холмса, так справедливо воспетого в рассказах доктора Уотсона. Но опять таки… - Он встревожено повернулся ко мне. – Неужели это большой порок – хотеть извлечь выгоду из событий, произошедших тридцать лет назад? Рассказать правду о семье погибшего джентльмена – это настолько ужасно? Я, и в самом деле, не хочу выглядеть, как бессердечный делец. Но я вот думаю, что если этот фальсифицированный правительственный «договор» придуман лишь для того, чтобы защитить репутацию Холмсов? Правда, я не могу сейчас доказать, что было задумано и совершено какое-то официальное или неофициальное должностное преступление, но я размышлял над этим договором с тех пор, как узнал о нем, приехав в Карперби, и с тех пор он сидит у меня печенках, словно подпорченное мясо. Ведь из-за этого договора я потерял уважение Колфилда и Гранта, и он не позволяет моему дяде заработать небольшую сумму денег и приобрести мировую известность, что было бы, как мне кажется, вполне справедливо. И мне интересно, был ли когда раньше заключен подобный «договор» в другой деревне и с другими целями.
Он снова сел и поднял руки ладонями вверх.
- Вы видите, я смотрю на эту ситуацию с разных позиций. И я бы был очень признателен, если бы вы, как третья сторона в этом вопросе, также высказали свое мнение. Но я забываю о своих обязанностях хозяина. Может, выпьете чаю, прежде, чем мы начнем?
Я резко покачал головой и вытащил из кармана блокнот и карандаш.
- Нет-нет. Мне хотелось бы, чтобы вы пролили свет на то, что я услышал, и на все, о чем вы тут упомянули.
Гарри встал и начал ходить по комнате.
- Хорошо. Я постараюсь изложить все по существу, как это делали клиенты Шерлока Холмса.
Он театрально откашлялся, так громко, что его могли бы услышать и соседи, не говоря уже о его дяде.
- У меня самого не было никаких связей с семьей Холмсов, так как я живу в Карперби лишь последние десять лет. До этого я тридцать лет жил в Канаде, на равнинах центральной Альберты, так как, когда мне было двенадцать, мой отец перевез семью из Бридлингтона в Канаду из деловых соображений. Дядя Перси, старший брат моего отца, холостяк, расположил меня к себе частыми письмами и подарками еще в те времена, когда мы жили в Бридлингтоне. Так как в то время он служил дворецким в поместье под названием Хиллкрофт Хаус в Карперби, я видел его очень редко даже тогда, когда мы жили в Англии, и совсем не видел во время тех лет, что провел в Канаде, однако у меня остались такие сильные впечатления о его доброй и миролюбивой натуре, что с самого детства он был мне очень дорог. Даже во время моего пребывания в Канаде мы продолжали с ним переписываться.
Когда в феврале 1882 года умерла моя жена, я решил вернуться в Англию, в Йоркшир. У меня не было детей, которые могли бы удерживать меня в Канаде. К этому времени мой дядя уже год, как полностью ушел на покой и жил один в этом доме. Конечно же, он пригласил меня жить здесь вместе с ним, на самом деле, он даже очень просил меня об этом. Конечно , я не мог отказать ему в этой просьбе, хотя всегда хотел жить у моря. И так вышло, что в августе 1882 года я отправился на родину, в скромный городок Кэрперби, в гостеприимный дом моего дяди. К сожалению, дела в Альберте, которые я оставил в руках своего шурина, пришли в упадок, и теперь я полностью зависел от финансового положения дяди, его небольших сбережений и дополнительного дохода, который он получал два раза в год, в качестве платы за соблюдение условий договора.
Дядя был чрезвычайно рад мне. И вскоре у нас наладилась довольно комфортная, хоть и довольно скучная, жизнь. Я никогда не был очень общительным человеком, а собака, которую я приобрел, вполне удовлетворила мою потребность в спутнике для прогулок по окрестностям. Не редко я брал лошадь дяди для более дальних поездок в близлежащие города. В Карперби мы с дядей занимали свой досуг чтением, игрой в шахматы и карты. Вели приятные беседы о политике, религии и говорили о многих других темах, подчерпнутых из книг и газет. За эти десять лет старые знакомые из Бридлингтона дважды приглашали нас к себе, и я убедил дядю съездить со мной на побережье насладиться свежим морским воздухом и видом Бемптонских утесов. Теперь эти старые дядины друзья уже умерли, и мы счастливо проводим время здесь в нашей тесной компании.
Хотя мы свободно обсуждали любые темы, я быстро заметил, что мои вопросы о прошлом дяди, о тех временах, когда он служил дворецким (а это продолжалось тридцать три года) вежливо, но твердо отклонялись и оставались без ответа, и он переводил разговор на другую тему. Он также отвергал мои просьбы рассказать о том, как сгорело поместье, остатки которого я видел во время своих прогулок и предположил, что это был Хиллкрофт Хаус, дом , в котором он когда-то служил. Хозяин местного паба также обходил стороной эту тему, и это было осень странно, ибо все деревенские новости стекаются в эту гостиницу, и хозяину известны жители не только деревни, но и ее окрестностей. Мне все это казалось довольно подозрительным, и в силу наших близких родственных уз как-то вечером после ужина я прямо спросил дядю, почему он избегает говорить на эту тему. Он долго что-то хмыкал и бормотал, и наконец, взяв с меня обещание хранить молчание, поведал мне удивительную историю.
Тут Гарри остановился и вновь набил трубку табаком. Выпустив в потолок несколько колечек дыма, он зажег на столе лампу, которая сразу осветила сумрачную комнату, и сел на стул. Сделав еще несколько затяжек, он продолжал.
- Примерно за год до моего приезда, в 1881-м, на пороге дядиного дома появились два непрошеных гостя. Они были хорошо одеты и держались очень церемонно и серьезно. Мой дядя вежливо пригласил их войти и тогда они сказали, что будут говорить о делах, касающихся его и Британского правительства. Сначала они показали ему бумагу, подписанную самим премьер-министром. Этот документ взывал к своим читателям «ради защиты и долгих лет процветания Великобритании» слушать все, что скажут уполномоченные представители правительства и подчиняться их распоряжениям. Что ж, учитывая патриотические чувства моего дяди, думаю, он с трудом удержался от того, чтобы от всего сердца не пропеть «Боже храни Королеву!» . И я уверен, что он весь превратился в слух.
Эти люди начали говорить о довольно поразительных и даже шокирующих вещах. Все это могло бы показаться довольно нелепым (даже такому скромному человеку, как мой дядя), если бы он не держал в руках документ, подписанный премьер-министром, подтверждающий истинность всего сказанного.
И эти люди объяснили, что в связи с чрезвычайно секретной правительственной работой Дэвида Холмса, отца Шерлока, министерство, «как обычно в таких случаях» - так они прямо и сказали – требует, чтобы они заключили договор с жителями здешних мест, где жил, упоминаемый выше, их агент. Из какого они были министерства, сказано не было. Они сказали, что только благодаря непростительному недосмотру младшего клерка, этот договор не был заключен в Карперби еще несколько лет назад. Сам договор заключался в том, что ни один упомянутый в официальном перечне житель деревни не должен никому говорить ни о самом Холмсе, ни о его семье, ни о каких-то его поступках. Он должен служить гарантией, что ни один житель даже ненароком ни с кем не поделится даже какими-то обычными сплетнями, ибо такими они могут казаться обывателю, но также могут являться крайне полезной информацией для шпионов, которые переодетыми могут проникнуть в этот пустынный уголок.
Видите ли, продолжали они, работа на благо страны, которой положил начало Дэвид Холмс, все еще продолжается, и правительство нуждается в помощи моего дяди, чтобы она послужила гарантией того, что враги Британии не воспользуются им, как невинным, но довольно действенным источником информации. Они признали, что, возможно, дядя понятия не имел об особой миссии Холмса, за исключением того факта, что он много времени проводил в деловых поездках. Однако, они потребовали, чтобы дядя Перси подписал документ, в котором значилось, что он никогда не будет ничего говорить или писать о Холмсе, и за это в знак благодарности он дважды в год будет получать от правительства пенсион. Если он нарушит этот договор, то наказание может быть довольно суровым, ибо правительство тут заподозрит измену с его стороны. Ему не дозволялось даже обсуждать данную тему с другими жителями деревни.
Как вы понимаете, дядя подписал этот документ. Ему не выдали экземпляр этого договора, но два месяца спустя он получил первую выплату в конверте, на котором стоял лондонский штемпель. Я не знаю точно, кого еще те двое вынудили подписать этот договор; думаю, что тех, кто имел близкий контакт с Холмсом и его семьей. За эти годы я узнал, что среди них были хозяин гостиницы и кузнец. Если его подписывали и другие, – а слова Колфилда «некоторые из нас», что вы тоже слышали тогда в гостинице, указывают именно на это – то они настолько немы в этом отношении, что у меня создается порой впечатление, что в этой деревне живут монахи, на которых наложен обет молчания. Может быть, конечно, это уловка этих двоих и, на самом деле, это только их мнение, я не знаю. Возможно, договор подписали лишь те двое, которых я знаю, а может и еще человек двадцать. О, ведь был еще и четвертый, Ной Коттер, этот парень из бедной семьи, но, тем не менее, он, очевидно, играл с Шерлоком Холмсом, когда они были детьми.
Когда прозвучало имя Коттера , я резко поднял голову.
- Ной Коттер интересует вас, не так ли? – улыбнулся Гарри.
- Той ночью его имя не раз упоминали и все время с эпитетом «этот глупец».
Гарри фыркнул и помрачнел.
- Ну, глупец или нет, а вот, что с ним случилось. Это из-за него последнее время другие держатся от меня подальше; он пример расплаты за грехи. Это случилось в 1887 году, после того, как в «Стрэнд» был опубликован «Этюд в багровых тонах»; я тогда был в Кэрперби и все видел сам.
Этот Коттер был испорченный парень, очевидно, у него были неплохие задатки, но он рано пристрастился к джину – пил его почти как воду – и постепенно ожесточился и стал довольно злобным. Он был женат и у него были дети, и он слегка подрабатывал, будучи трезвым, но это не могло избавить его семью от ужасной бедности. Однажды в Кэрперби заехал один человек – плотник по имени Сайлас Харкер. Харкер родился в этих местах, но в 1871 году переехал со своей семьей в Хертфордшир по приглашению какого-то дальнего родственника, одинокого, но вернувшегося из Индии богатым человеком. Это был первый приезд Харкера в его родной город, и он привез с собой « Beeton's Christmas Annual». Никто из нас до этого не слышал об «Этюде в багровых тонах». Так как, к сожалению, большинство наших жителей довольно безграмотны, Харкер читал нам его вслух в пабе – Коттер тоже был там. Харкеру, кажется, ничего не было известно о договоре. Как и многие в деревне, он знал, что Холмс жил в Хиллкрофт Хаусе, но у него почти не было никаких точек соприкосновения с этой семьей. Однако, зная, что Шерлок – местный уроженец, он вполне справедливо предположил, что жителям деревни будет интересно послушать эту историю.
Нам всем эта история очень понравилась. После чтения хозяин гостиницы тут же организовал импровизированный турнир в дартс – несомненно, как я потом понял, чтобы избежать разговоров о Холмсах, которые мог бы вызвать этот рассказ. После ухода Харкера, эта тема была забыта всеми, кроме Ноя Коттера, который тайком ночью уехал из деревни, предварительно проникнув в паб и обчистив там всю кассу Колфилда.
Лишь семь недель спустя мы узнали, что с ним случилось. Я решил снова съездить на несколько дней в Бридлингтон, немного отвлечься и бросить взгляд на вздымающиеся волны неукротимой морской стихии, которые всегда волновали мое воображение. Пока меня не было, в Карперби вновь приехали те два джентльмена и снова имели разговор с моим дядей, Колфидлом, Грантом и бог знает с кем еще относительно Коттера. Они сообщили, что Коттер был арестован при попытке продать подробный отчет о своем детском знакомстве с Шерлоком Холмсом одному писателю из «Вестминстер Клэрион», разумеется, за хорошие деньги. Ему было предъявлено обвинение в измене, согласно условиям договора, и он был приговорен к тюремному заключению сроком на двадцать лет. Нам было сказано, что если еще кто-нибудь будет уличен в чем-то подобном, городку грозят ужасные последствия, и они намекнули на страшный пожар 1810 года. Потом эти люди уехали, но повсюду здесь чувствуется их незримое присутствие, здесь кругом витает страх, вызванный их ужасным предостережением. И последнее - мне всегда казалось подозрительным, что эти люди должны были вернуться именно тогда, когда меня не было в городе, и я не мог задать им вопросы или вообще что-то сказать. Однако должен признать, что жена Коттера все еще получает свои деньги два раза в год.
Гарри выбил свою трубку об подоконник и вновь сел, скрестив руки на груди.
- Думаю, теперь вам известно все то же, что и мне. Ну, что вы думаете обо всем этом?
Я закончил писать, помассировал свои запястья и пробежал глазами написанное.
- Не знаю, что и думать, - сказал я, покачав головой. – Это… это невероятно.
- Так оно и есть, и даже пуще того.
- Вы когда-нибудь получали какие-нибудь вести от Коттера или выясняли, где место его заключения?
- Никаких вестей от него не было, и честно говоря, я не пытался узнавать что-то на его счет. Так как популярность Шерлока Холмса стала расти, я все эти годы подумывал записать воспоминания своего дяди для потомства, а может быть, и для публикации. Но я сделал непростительную ошибку, позволив подобным мыслям сорваться со своего языка, когда несколько месяцев назад сидел как-то вечером за кружкой пива с Колфилдом и Грантом. Они восприняли это, как личное оскорбление, с тех пор мы все время с ними спорим, и последний спор - далеко не единственный. Теперь, когда Холмс – мертв, все обострилось – они беспокоятся – и вполне справедливо - что я тверже, чем когда бы то ни было намерен довести это дело до публикации. Тот факт, что я не подписывал договор, их не волнует, и на самом деле, я вполне разделяю их беспокойство о благоденствии города. Мне бы не хотелось, чтобы из-за моих корыстных интересов запылали дома Карперби.
Я несколько раз провел рукой по волосам.
- Конечно, это все очень сложно. Действовать надо осторожно.
Я взглянул на окно.
- Уже поздно, и мне следует вернуться в гостиницу. Однако, завтра я хотел бы вернуться и поговорить с вами еще. А вы тем временем, пожалуйста, постарайтесь убедить вашего дядю, что вряд ли будет хорошо, если он унесет эту тайну с собой, в могилу.
- Я поговорю с ним, - сказал Гарри, кивнув несколько раз.
- Сейчас мне пришло в голову, что, возможно, нам лучше будет уехать из Карперби, если ваш дядя согласится поделиться своими воспоминаниями. Я не смогу каждый день посещать ваш дом, не привлекая нежелательного внимания. В Йорке у меня есть надежный друг, в доме которого мы могли бы остановиться на необходимое для нас время. Это большой город, но я думаю, что, может быть, скрытность вашего дяди несколько уменьшится, если он сможет поделиться своей историей в удобной и безопасной обстановке.
Я встал и потянулся. Мы с Гарри пожали друг другу руки.
- Передайте мои сердечные извинения за то, что не смог поговорить с ним сегодня вечером. Заверьте дядю, что я нетерпением жду нашей завтрашней встречи.
- Непременно, - сказал Гарри, провожая меня вниз. Избежать встречи с дядей Перси было нетрудно, ибо он дремал у камина, на том же месте, где я его и оставил. Гарри открыл дверь, и я шагнул за порог, слыша, как он прошептал мне вслед «Спасибо».
- Доброй ночи, - ответил я. Подул холодный ветер, и я весь ссутулился, идя назад в паб. Мысли в моей голове кружились точно снежинки на этом холодном ветру, и я даже не пытался привести их в порядок. Я знал, что у меня впереди долгие часы ночных размышлений, а пока просто наслаждался чистым, свежим воздухом, который вливал новые силы в ту ауру надежды на будущее, которая витала вокруг меня.

Когда я вошел, паб был полон, и я был рад найти свободный столик у задней стены. Как только хозяин завидел меня, мне тут же быстро подали еду. Пока я ел, я смотрел на шумное сборище в теплом пабе в этот зимний вечер, и был согрет искренним духом этого шумного дружелюбия, который наполнял это заведение. Закончив, я поднялся по лестнице в свою тихую уединенную комнату. Я зажег свет, бросил на стул перчатки пальто и стал думать о том, что услышал от Гарри Брюстера и о том, что жаждал услышать от его дяди Перси. Боже мой, похоже, что эта биография приобретала довольно изобличительную форму. То , что начиналось лишь, как посмертная биография уважаемого, почитаемого, хотя и очень сдержанного частного детектива-консультанта, теперь превратилось в довольно странное исследование, главным пунктом которого было загадочное и спорное участие правительства в каком-то непонятном договоре.
И в эту секунду я понял, что буду расследовать это до конца – все мое существо старого репортера ожило от предвкушения того, что готовит мне будущее. И я знал, что невзирая ни на какие препятствия, я буду продолжать начатое мной расследование. Однако, помня о наказании, которому был подвергнут мистер Коттер, я решил, что буду осторожен – двадцать шесть лет, проведенных среди полицейских и преступников научили меня хитрости и различным ухищрениям. Решив, что так просто меня не возьмешь, я прислонился к стене, закутанный в одеяло, и разработал план действий относительно Гарри и его дяди. Несколько часов спустя я был уже вполне удовлетворен тем, что нарисовалось в моем уме. Дав огню догореть, я лег на постель и подремал еще несколько часов, пока время не перевалило глубоко за полночь и паб, наверняка уже опустел.
Я встал и полностью оделся, за исключением того, что остался в шлепанцах, а свои ботинки нес в руках.
Со свечой в руке я крадучись, спустился вниз. Не смея даже дышать, я прошел через кухню; и совсем затаил дыхание, проходя мимо небольшой комнаты, в которой жил один из сыновей Колфилда. На кухне возле жаровни на коврике лежал старый бигль, он не пошевелился, лишь открыл один глаз, наблюдая за моими действиями. Дойдя до двери, я более всего боялся, как бы она не заскрипела, Но Колфилд был заботливым хозяином, и все петли были смазаны. Оказавшись снаружи, я застегнул пальто, переобулся, задул свечу и закрыл за собой дверь.
Хотя землю сейчас освещал лишь полумесяц, небо было ясным, и мне было достаточно светло и без свечи. Не теряя времени, я зашагал к дому Гарри, пар от моего дыхания поднимался в темное небо точно дымок от сигареты. Оказавшись возле дома, я определил, какие окна относятся к спальне Гарри, подобрал с земли несколько маленьких камешков и бросил их в нужное окно. Через несколько минут за окном вспыхнул свет, и Гарри подошел к окну. Я помахал ему и указал на входную дверь. Минуту спустя я был уже в доме.
Хотя на нем была ночная рубашка, Гарри отнюдь не был похож на человека, которого внезапно разбудили и волосы его совсем не были взъерошены. Несомненно, у него была бессонница. Он повел меня в гостиную, где накануне сидел его дядя, и зажег камин. Потом подвинул к нему два кресла, зажег свечу и поставил на столик. И только, когда мы сели, коснувшись моего колена, он спросил:
- В чем дело? Почему вы пришли сейчас?
Я поделился своим беспокойством о том, что боюсь навлечь на них с дядей те беды, что уже постигли Ноя Коттера. Целый час проговорили мы с Гарри, разрабатывая стратегию наших действий и, наконец, встали, уже вполне удовлетворенные своими планами и полные решимости идти до конца, невзирая ни на что.
-В Алберте мне приходилось участвовать в некоторых политических конфликтах, и я заслужил там всеобщее уважение за стойкость и верность своему слову. Похоже, что эта моя скучная жизнь в Англии близится к концу, и как человек, не боящийся столкновений, я буду рад этому безымянному противнику, - сказал Гарри. – Особенно, когда такой удачливый и изобретательный человек, теперь мой друг и коллега.
Он похлопал меня по спине, и меня порадовала его искренность.
- Мне лучше вернуться, - сказал я. – Не хочу, чтобы меня увидели какие-нибудь гуляки или бдительные соседи. Увидимся, как и договорились, через пару недель.
Мы пожали друг другу руки, и я тайком вернулся в гостиницу. Я также беспрепятственно, как и выходил, проник внутрь и поднялся в свою комнату. Там я разделся и скользнул под одеяла, и прежде чем спокойный сон без сновидений смежил мои веки, по моим губам скользнула довольная улыбка.

@темы: перевод, Шерлок Холмс, Детство Шерлока Холмса

15:27 

Детство Шерлока Холмса Глава 3

Глава 3

Карперби

На следующее утро я встал, позавтракал и разработал план своих действий. Мне показалось, что логично было бы начать с приходской церкви в Аскригге , найти там записи о рождении, смерти и заключении браков в семье Холмсов и, может быть, задать несколько осторожных вопросов официальным представителям власти и местным жителям. Аскригг был почти в три раза больше Карперби и Эйсгарта, как я узнал от управляющего гостиницы , который оказался настоящим кладезем знаний и хранил множество записей относительно местных достопримечательностей.

Я осведомился у него, как добраться до Аскригга, и мне было сказано, что сначала мне нужно ехать на север, в Ричмонд, а затем сесть на поезд, идущий на запад, к долинам; один поезд выходил из Ричмонда рано утром , другой – в полдень. Управляющий объяснил мне, что так как Уэнслидейл славился среди туристов своими великолепными видами,( в особенности это касалось нескольких прекрасных водопадов и величественных горных ущелий), то теперь там было лишь несколько пабов, где можно было устроиться на ночь. В прекрасные летние дни и они были бы переполнены туристами, однако, зимой мне не составит труда найти себе подходящее местечко.

Во время поездки из Йорка в Ричмонд, а затем на запад в Уэнслидейл, стало еще холоднее. Прибыв в Аскригг, я смог отогреть свои одеревеневшие от холода колени у пылающего камина в уютной гостинице «Святой Георгий и дракон», ее особо рекомендовал мне начальник станции. Управлял гостиницей полный и краснолицый Сэмюэл Томпсон, с лица которого, казалось, никогда не сходила неизменная улыбка и это в ничуть не меньшей степени, чем этот уютный очаг, помогло рассеять сковавший меня холод.
Вечер прошел тихо, я рано поужинал и вскоре после этого поднялся к себе в номер. Я решил, что не буду задавать никаких вопросов о Хиллкрофт Хаусе или вообще, о семье Холмса ни болтливому Сэмюэлю Томпсону, ни кому-то из многочисленных завсегдатаев паба, сидевших внизу за кружкой местного пива, пока не сам не испробую все возможные пути и средства, что были в моем распоряжении. Я не хотел, чтобы эти пути запятнала чья-нибудь негативная реакция, как это случилось в Карперби с Питером Брэдли. Поэтому уйдя от множества вопросов, которые эти общительные люди задали бы мне, как горожанину, приехавшему в их места в столь неподходящее время года, я сказался уставшим с дороги и покинул их приятную, хотя и несколько утомительную компанию и поднялся в свое временное жилище. Я был рад, что мне предоставили дополнительное одеяло, ибо ночью холод усилился. Я был бы совсем угнетен этим холодом, но красота покрытых инеем деревьев наподобие тонкого кружева слегка приподняла мне настроение.

Прекрасно выспавшись и плотно позавтракав и держа в уме указания мистера Томпсона, я надел пальто, дабы направиться к церкви, где местный викарий и архивариус, отец Джон Брогэм вел регистрацию рождений, браков и смертей в Аскригге и его окрестностях, в том числе и в Карперби.


Церковь в Аскригге
Я выскользнул за дверь и быстро зашагал, чтобы согреться, и, таким образом, вскоре очутился на ступенях очень древней церкви. Остановившись на минуту, я вдохнул побольше морозного зимнего воздуха, мысленно поправил галстук и одернул жилет. Затем я вошел в церковь и пошел в ее заднюю часть в поисках викария. Заглянув в ризницу, я был удивлен тем, что в середине этого помещения рос старый ясень. Я был поражен, но тут же вернулся к причине своего прихода и негромко кашлянул, чтобы привлечь внимание викария, который сидел в ризнице и писал письмо. Он повернулся и, увидев меня, встал, как мне показалось, благодарный за то, что я оторвал его от его занятия. Уже немного согревшись, я размотал шарф, снял перчатки и расстегнул пальто.

Так как было утро среды, отец Джон Брогэм – румяный, дородный мужчина с окладистой, аккуратно подстриженной бородой, которую он постоянно поглаживал – был не слишком занят. Он был разговорчив и выказал добросердечное любопытство. Я объяснил, что хочу увидеть его метрические книги, это должно помочь мне в написании истории этого региона за последние столетия, которая , возможно будет опубликована в местной газете. Мои слова, казалось, удовлетворили его бесхитростную натуру, и он повел меня в маленькое помещение в углу церкви, где находились его архивы. Я почувствовал легкий укол совести за то, что не до конца был честным с этим услужливым и очевидно очень добрым молодым человеком, которому, кажется, искренне польстило, что кто-то уделяет внимание его скромным прихожанам.
Метрические книги были огромными фолиантами, ведущими исчисление от 1600 года; отец Брогэм, которому это занятие было еще в новинку, ибо его предшественник, к сожалению, скончался от лихорадки прошлой весной, не знал, где могут находиться более ранние записи, а его куратор поехал с визитом к родственникам, и его не будет в городе еще более двух недель.

Викарий заботливо принес мне чайник горячего чая и оставил меня наедине с книгами. Так я приступил к задаче, которая должна была некоторым образом прояснить ситуацию. Не один час я провел, копаясь в этих старых книгах и тщательно изучая их содержание. В метрические книги, как я заметил, были внесены семьи из Карперби, но к глубокому своему разочарованию я не увидел ни одной строчки, где бы упоминалась фамилия Холмс. И я нашел семью Холмсов из Аскригга, и викарий позже сообщил мне, что глава этой семьи был торговцем скобяными изделиями. Однако записей об этой семье было довольно много, и среди многочисленных дат рождений этого, на редкость плодовитого, клана не было упоминания ни о Майкрофте, ни о Шерлоке. И кроме того, эти Холмсы жили в городе ,и, как видно, никогда не владели ни землей , ни каким бы то ни было поместьем. Конечно, фамилия Холмс ни в коей мере не может считаться такой уж необычной, и я рассчитывал, что найду и другие семьи с той же фамилией. Но самое странное в этих метрических книгах, от чего мне стало слегка не по себе, это то, что там были пропущенные страницы. Во всех трех огромных книгах я встречал места, где было видно, что страницы вырезаны, словно бы ножом, и изъяты. Последний такой таинственный пробел я нашел в записях , регистрирующих смерти за 1872 год. Когда я привлек внимание викария к такому беспрецедентному посягательству на его реестры, он был крайне изумлен, бесконечно повторяя «Боже мой, боже мой!» и снова поглаживал свою бороду – он до сих пор не замечал этих пропусков, с тех пор , как занял это место. Понятно было, что он находится в полном неведении, относительно того, кто является злоумышленником, а сам он был слишком добродушен и наивен, чтобы заподозрить его в подобном преступлении.

В тот же день после ланча я нанял двуколку и отправился в Эйсгарт, где с помощью старшего приходского клерка Майкла Клейджилла, произвел те же изыскания в городских метрических книгах. Я нашел еще одно семейство Холмс, родоначальником которого был Тимоти Холмс, который, как сообщил мне мистер Клейджилл, был хозяином гостиницы «Святой Георгий и Дракон». Я решил, что благоразумнее будет не уточнять, кому из двух владельцев гостиниц под названием «Святой Георгий и Дракон» принадлежит первенство и кто придумал название, а кто лишь назвал свою гостиницу точно также – Томпсон из Эскригга или Холмс из Эйсгарта. Церемонный педант , мистер Клейджилл, давно жил в Эйсгарте, хотя он «уж, конечно, не завсегдатай таких злачных заведений». Тем не менее, так как толками земля полнится, мистер Клейджилл знал, что Холмсы содержат гостиницу уже более ста лет, и у них нет родственников среди землевладельцев. « И хотя они оказывают немалую услугу дьяволу, соблазняя людей своим хмельным напитком, во всем остальном это добропорядочные христиане, посещающие храм божий и ни чем не запятнали свою репутацию». Несколько утомительных часов я просидел там, медленно переворачивая страницы, но так и не нашел в тех книгах ни единого пробела.

Я вернулся в Эскригг в небольшом фургоне. Когда солнце уже зашло, даже плотная полость не смогла полностью защитить меня от холода, и я совершенно окоченел, хотя совершил всего лишь четырехмильную поездку. Молодой человек, правящий лошадьми, казалось, был совсем невосприимчив к холоду, однако мне тут пришли на ум слова Холмса о том, что северный климат является хорошей школой для того, чтобы без особых трудностей выслеживать преступников в самую лютую стужу. Но в гостинице был тепло, в камине пылал огонь, улыбка мистера Томпсона была все такой же приветливой; чашка горячего чая - и не прошло и получаса, как я окончательно оттаял. Я откинулся на спинку, вытянул ноги к огню и прикрыл отяжелевшие веки.
Хозяин решил, что я задремал и оставил меня наедине с моими мыслями. Страницы, изъятые из метрической книги, изводили меня, точно колики. Кто так методично вырезал их из книги и почему? Так как, очевидно, это была не случайность, не проступок какого-нибудь безответственного клерка или викария, то весьма вероятно, что это было преднамеренное преступление с целью утаить какую-то информацию, помещенную на этих страницах. И это преднамеренное преступление тут же напоминало об отсутствии необходимой информации и в других реестрах - отсутствие имени Холмса (и его друзей) в университетских списках и в списках Бартса. Архивариусы этих уважаемых учебных заведений весьма многозначительно заявили, что у них нет никаких записей, свидетельствовавших, что Холмс посещал эти заведения, что прямо противоречило отчетам доктора Уотсона о прошлом Холмса в «Обряде дома Месгрейвов», «Глории Скотт» и истории их встречи с доктором непосредственно в Бартсе, что было описано в «Этюде в багровых тонах». Было очевидно, что Холмс поступил бы лишь в такой университет, который был способен предоставить ему тот уровень знаний, что требовался его великолепному интеллекту, значит, речь может идти только о Кембриджском, Оксфордском или Лондонском университете, колледжи более низкого уровня не стоило даже рассматривать. И так как в больнице Святого Варфоломея не принято позволять пришлым людям колотить в анатомичке трупы и пользоваться их химикалиями и ретортами, то единственный возможный вывод это то, что Шерлок Холмс состоял в штате этой больницы в том или ином качестве. Но теперь, узнав об изъятых страницах метрических книг, захватывающее и волнующее предположение, что кто-то намеренно организовал тайное изъятие страниц с тем, чтобы уничтожить всю информацию о раннем этапе жизни Холмса, сложилось у меня в голове уже в некую интуитивную теорию. Разобравшись в своих мыслях, я резко выпрямился, издав возглас удовлетворения, грузный бородатый малый, сидевший у камина рядом со мной, вздрогнул и едва не пролил пиво себе на брюки. Я принес ему свои извинения, и даже закал ему еще пинту пива за свой счет. Затем я поужинал и провел некоторое время, играя в дартс с посетителями трактира, проиграв им несколько фунтов, до тех пор, пока не почувствовал, что очень устал и поднялся наверх, в свою комнату. Вскоре я заснул, укрывшись двумя теплыми одеялами, с надеждой, что завтрашний день принесет мне удачу.
На следующий день я поехал в Карперби. Я позаимствовал у мистера Томпсона его двуколку и лошадь, заверив его, что у меня есть некоторый опыт обращения с ними на заснеженных дорогах, и это было правдой, хотя мне не приходилось делать ничего подобного уже более двадцати лет. Четырехмильная поездка в Карперби была приятной, так как потеплело и ярко светило солнце.


К своему разочарованию я не увидел сгоревших руин Хиллкрофт Хауса по дороге от Аскригга в Каперби. Сам городок имел очень простое расположение – там была одна главная улица, на которой находилось большинство городских магазинов и учреждений. Параллельно главной шли еще несколько улиц , на которых также размещались торговые лавки и жилые дома. Главная дорога шла дальше на восток, а от нее ответвлялись две дороги поменьше, которые проходили через предместья, одна спускалась вниз и соединялась с главной возле Эйсгарта, а другая поворачивала на север и делала петлю к замку Болтон.
Я немного задержался с отъездом, договариваясь с мистером Томпсоном, но, тем не менее, тронулся неторопливой рысью, желая полюбоваться на зимние сельские пейзажи этого сурового края. Мое воображение могло оживить все эти покрытые изморозью деревья и кустарники и представить красоту живописной растительности во время летнего зноя.

В Кэрперби я прибыл уже после десяти. Хотя для обеда было еще очень рано, я подумал, что погреться у камина в местной гостинице было бы очень неплохо.

Я остановил лошадь возле гостиницы «Лис и гончая» и позвал местного парня, чтобы он отвел мою лошадь в конюшню и дал ему за услуги немного мелочи. Открывая дверь и входя в зал, я проводил взглядом этого молодчика, ведущего под уздцы мою лошадь. Это была моя коренная ошибка, ибо там оказалась еще одна ступенька, на которую я не обратил внимания, и в результате, к моему полному смущению, я споткнулся и неловко приземлился на левую ногу, довольно сильно вывихнув ее. Упав, я обеими руками схватился за лодыжку, словно надеясь, что если я сильно сожму ногу, то остановлю боль, к сожалению, этого не случилось. Неожиданно рядом оказались два человека, они склонились надо мной, чтобы оценить мою травму.

- Ну, вот и еще одна жертва этой чертовой ступеньки, - сказал один из них. – Говорю вам, в один прекрасный день она кого-нибудь прикончит.
- И это, несомненно, будет приезжий, такой же, как этот джентльмен, - откликнулся другой.
Я поднял голову и распознал в нем хозяина по его переднику и обеспокоенному выражению лица. Он был высокий и худой, лысый, хотя по бокам его головы еще оставалась кое-какая растительность; у него были внимательные , водянистые глаза.
- Вы сильно пострадали? – спросил он. – В Карперби нет доктора, но миссис Хэндли немного разбирается в лекарствах и травах. А в Аскригге есть врач, мистер Пильтеринг, если вы думаете, что кость сломана.
- Ах, он такой человек, которого лучше избегать, если только вы не пребываете у врат смерти, - сказал первый, кузнец, судя по его одежде и мускулистой фигуре. Его темная борода и руки были испачканы сажей и, хотя он был средних лет и ни в его густых волосах, ни в бороде не было видно ни одного седого волоса, его лицо было усеяно сетью морщинок, говорящих о том, что вся жизнь этого человека прошла возле кузнечного горна.
- Тише, Уильям. Ты же знаешь, что это дурно – плохо говорить о человеке за его спиной, когда он не может ничего сказать в свою защиту.
Хозяин взял меня под руку и сделал кузнецу знак взять меня под другую.
- Вы как, сможете стоять?- спросил он меня.
- Да, да, благодарю вас, - покраснел я. Вряд ли я предполагал появиться здесь таким образом и вряд ли таким методом я намерен был познакомиться с местными жителями. – Не думаю, что она сильно повреждена, это просто вывих.
Тут они подняли меня с такой же легкостью, словно какого-нибудь ребенка, и с их помощью я доковылял до стула. Потом расшнуровал ботинок и снял носок. Лодыжка лишь слегка припухла и не изменила свой цвет.
- Похоже, жить буду, - сказал я, криво усмехнувшись, пытаясь разрядить напряжение.
- Ну, я бы не стал ходить на ней пару дней. Так всегда говорит мне Мэри, пара дней отдыха исцелит больную ногу . – Хозяин слегка ткнул кузнеца в бок локтем. – Помнишь Питера Ганта? – И он снова повернулся ко мне. – В прошлом году вывихнул плечо и, несмотря на боль, проработал все лето. Теперь он свою руку даже поднять не может.
- Ладно, - сказал я. – Буду надеяться, что у моей травмы не будет таких последствий. Однако, ваш совет дать ноге два дня отдыха не лишен здравого смысла. Позвольте представиться – я – Джозайя Коббетт из Лондона. Могу ли я остановиться на пару дней в вашей прекрасной гостинице, мистер…?
Тут хозяин смутился и вытер руки об свой фартук, прежде чем пожать мне руку.
- Колфилд, сэр. Адам Колфилд. А это Уильям Грант, наш кузнец. Простите, что мы сразу не представились.
Я махнул рукой.
- Причиной этого было мое неловкое появление здесь, а вовсе не отсутствие у вас вежливых манер, мистер Колфилд.
Кажется, хозяину пришлись по душе мои слова, и он выпятил грудь.
- Благодарю вас, сэр. Да, у нас наверху есть комната для вас и позволю себе заметить, что моя жена делает самый лучший пирог с почками во всем Северном Райдинге.
Кузнец направился к двери и надел пальто, шарф и перчатки.
- Что ж, если ампутация не нужна, то мне больше нет причины и дальше отлынивать от работы. Адам, позже мы еще поговорим о предмете нашего беспокойства.
Он повернулся ко мне и кивнул:
- Хорошего дня, мистер Коббетт, - и ушел.

Мистер Колфилд и его жена оказались более, чем любезны. С их помощью я доковылял до верхнего этажа и очутился в безупречно прибранной спальне. После того, как я устроился на постели, в камине разожгли огонь и поскольку был уже полдень, был подан обед, и он, и в самом деле, был так вкусен, как и говорил мистер Колфилд. В Аскригг к мистеру Томпсону был отправлен посыльный, сообщить о том, что со мной произошло, но почему-то он забыл привезти сюда мой багаж, и мне пришлось воспользоваться халатом и ночной рубашкой, которую любезно предоставил мне мистер Колфилд. А вскоре пришла невысокая, пухленькая, доброжелательная, хоть и слишком разговорчивая миссис Хэндли, она приложила к моей лодыжке припарки из лекарственных трав, и все это время говорила о ступеньке, лодыжках, коленях, травах, ее безответственном муже и обо всем, что только не приходило в этот момент ей в голову. Благодаря такому, оказанному мне вниманию и заботе, просто невозможно было впасть в тоскливое и расстроенное состояние, как это прежде случалось со мной при подобных обстоятельствах. Так что, этот и следующий день я то беседовал с хозяином, заходившем ко мне в комнату, то читал, то просто лениво дремал.

На вторую ночь своего пребывания там я нечаянно услышал довольно странный и резкий спор. Отойдя ко сну около десяти вечера, я то засыпал, то просыпался, и наконец, проснувшись, почувствовал вдруг такую сильную жажду, что должен был во что бы то ни стало утолить ее. Однако у меня в комнате воды не оказалось, и это было первым упущением мистера Колфилда, в котором я мог бы его обвинить. Осторожно встав на ноги, я к своей радости обнаружил, что больная лодыжка совсем не дает о себе знать. Накинув халат и комнатные туфли, я взял кувшин, зажег небольшую свечу и вышел из комнаты. Из услышанного мной ранее разговора между миссис Хэндли и одним из сыновей мистера Колфилда, я знал, что в кухне есть бочонок с водой. Чтобы не беспокоить моих хозяев, я на цыпочках спустился в холл, радуясь, что мне уже лучше. Боясь, как бы не скрипнула половица, я прошел мимо комнаты с закрытой дверью, где, видимо, размещался хозяин и его жена.
Я повернул за угол и минуту постоял на верхней площадке винтовой лестницы. Я услышал, как внизу жарко спорили несколько человек, но не мог полностью разобрать слова. Мне было немного стыдно, но – в силу моей профессии и интересов – любопытство пересилило смущение, и я начал осторожно спускаться вниз, напрягаясь, чтобы услышать и понять, о чем идет речь.

Когда я дошел до нижней площадки, по громким голосам и язвительным интонациям было уже очевидно, насколько жаркий идет спор. Забыв про свою жажду, я задул свечу и медленно двинулся к главному залу гостиницы. Я шел на свет свечей, стоявших на столе, вокруг которого собрались спорившие. Я спрятался за большой дубовой стойкой, из-за которой смог видеть этих людей, освещенных пламенем свечей, и надеюсь, что сами они не могли разглядеть меня в темноте. Разговор шел уже в таком резком тоне, что хотя этот гнев был направлен не на меня, я был несколько обескуражен такой горячностью.
В споре участвовали три человека. Хозяин гостиницы и кузнец, оказавший мне накануне помощь, судя по всему, пытались успокоить и уговорить третьего человека. Ему было около пятидесяти, совершенно седые усы полностью скрывали его верхнюю губу; в его темных глазах сверкал гнев, а резкие взмахи руки лишь подчеркивали его яростные речи.

Неожиданно он схватил со стола стакан и швырнул его об стену. Стакан разбился, и осколки разлетелись в разные стороны.
- Проклятье! Вам обоим хорошо говорить! У тебя – гостиница, у тебя – кузница, - вскричал он, тыча пальцем то в одного из них, то – в другого. – Вы оба получили свои деньги. Если это все, чего вы хотите в жизни, чудесно! Но, может быть, кто-то из нас хочет большего! Может быть, кто-то из нас заслуживает большего. Да кто такие эти люди из Лондона, чтобы помешать этому?
- Ради бога, Гарри, успокойся! – взмолился мистер Колфилд, убирая со стола еще один пустой стакан. – Я потеряю и гостиницу, если ты все испортишь.
- Мы только стараемся уберечь тебя, да и себя тоже, от тюрьмы, черт возьми, и действовать так, как должно, - сказал кузнец. – Ведь ты же не хочешь, чтобы с тобой произошло то, что случилось с глупцом Коттером? Он переступил черту и поплатился за свои прегрешения. То же самое может случиться с любым из нас.
- К дьяволу Коттера! Это было десять лет назад. Теперь все по-другому, когда он уже мертв. Теперь мы можем сказать то, что хотим.
- Ты такой же глупец, как Коттер, если так думаешь, - сказал Грант. – Его брат еще жив. Деньги поступают регулярно – никто не сказал, что этот договор расторгнут. И я не позволю тебе принести беды нашей деревне, подобно Коттеру. Клянусь Богом, я этого не допущу!
- Не позволишь? Чертов ублюдок, не тебе это решать! Что мне делать , буду решать я и не кто иной! Я все решу сам, с вашей помощью или без нее!- С этими словами Гарри взмахнул кулаком перед носом хозяина гостиницы. Затем он стукнул им по столу. – Бессмысленный договор! Меня тошнит, от одной мысли об этом.
- Многим из нас, Гарри, это было как кость поперек горла, но теперь мы уже привыкли, - сказал Колфилд, засовывая руки в карманы брюк. – Но в любом случае мы ничего не можем сделать и не надо ничего делать. Как ты сказал, большинство из нас счастливы и не хотят лишних проблем. И даже если этот договор какой-то поддельный, как ты считаешь…
- Но не можешь доказать, - вставил кузнец.
- Даже если это так,- продолжил хозяин, бросив предостерегающий взгляд на мистера Гранта, - нам хорошо платят, чтобы мы ничего не делали и никому ничего не говорили. А если учесть последствия любого возражения с нашей стороны… все мы намерены оставить все, как есть. Я знаю, ты появился здесь позже, но твой дядя согласен с нами.
- Может, согласен, а может, и нет, - возразил Гарри. Тут он закрыл глаза и потер виски. Казалось, весь его огонь внезапно погас, и он тяжело опустился на стул. – Мой дядя, сказал он мягко, - стар и слаб, и за всю свою жизнь никогда не высказывал недовольства. У него все еще ясный ум, но надолго ли? Я хочу это сделать для него.
Хозяин и кузнец обменялись сочувствующими взглядами.
Гарри сделал большой глоток эля из оставшегося на столе стакана.
- Он мог бы получить тысячу фунтов, рассказав то, что знает. Тысячу фунтов, говорю вам. Мы все могли бы получить много денег за все, что нам известно. С тех пор, как в «Стрэнд» стали печатать эти рассказы, это интересует всех, но только дяде Перси известно все. – Гарри сунул руки в карманы и положил ногу на ногу. – Все это не справедливо. Я думаю, что буду бороться. Если бы мы все вместе заговорили, они не смогли бы арестовать нас всех.
Колфилд пододвинул стул поближе к Гарри и сел.

- Ты не можешь бороться один, а никто из нас к тебе не присоединится. Я знаю, что ты немного путешествовал, и занимался политикой, и ты борец по натуре, но, как ты и сказал, мы тут простые сельские жители, которым не нужны проблемы. Мы счастливы, что получили немного денег, а то, что случилось с Коттером вынуждает нас быть осторожными. Позволь своему дяде иметь свою долю, как и всем остальным, и оставь все, как есть. Может быть, однажды мы все расскажем, но не сейчас.
Колфилд остановился, пожал плечами, а потом продолжил.
- Может быть, его отец , в самом деле , работал на правительство, а может быть, как ты предполагаешь, это еще одна грязная история о богачах, не желающих, чтобы их доброе имя было публично втоптано в грязь. Это не нам судить. – Он еще помолчал и посмотрел на кузнеца, который стоял, скрестив руки на груди, словно статуя из гранита. – Ты нужен своему дяде, Гарри; он зависит от тебя. Если ты попадешь в тюрьму, он погибнет.
Через минуту хозяин встал и стал шептать что-то мистеру Гранту с самым серьезным видом. Кузнец, судя по всему, был взволнован, и когда он что-то зашептал ему в ответ, его тон был резкий и грубый. Он несколько раз указал на Гарри, и видно по мере своей речи он все распалялся, и тон голоса становился все выше и выше.
Наконец, он не выдержал.
- Мне нет дела до тех, кто считает, что это несправедливо! С каждым из наc был заключен достойный договор, мы получили деньги, и никто не пострадал в результате нашего молчания. Они выполняют свою часть договора, мы выполняем свою. Как христианин и англичанин я говорю, честное слово человека – это прочные узы, независимо от того, сколько миновало времени или какую выгоду мы могли бы получить от сложившихся обстоятельств. Я считаю, что Коттер получил то, что заслужил. Черт его возьми! Брюстер был согласен, как и все остальные. Он не расскажет свою историю, пока я жив и смогу не допустить это!

Во время этой вспышки хозяин попытался успокоить Гранта и разрядить ситуацию, подняв вверх руки. Но попытка оказалась бесполезной, так как Грант не прекратил свою тираду, а Гарри, кому она и была адресована, слегка ожил. Он встал – отчего два его собеседника тут же замолчали, хотя за гневными взглядами Гранта можно было прочесть целые тома – допил остатки эля, вытер рот рукавом, оставил стакан и подошел к кузнецу.
- Я и сам англичанин, а потому можешь забирать свою христианскую этику и…
Я пощажу читателя и не стану приводить здесь шокирующую концовку этой фразы. С этими словами Гарри пошел к двери, надел свое пальто и ушел, не пожелав доброй ночи никому из оставшихся в зале.
Когда дверь захлопнулась, хозяин положил руку на плечо Гранта и сказал:
- Уильям, тебе не следовало быть таким грубым. Он не боится тебя, и это лишь ухудшило положение дел.
Кузнец резко стряхнул с себя его руку.
- У него нет повода для жалоб. Все дело в том, что у этого человека нет ни капли христианской морали, а налицо порок алчности. Возможно, если бы он больше времени уделял молитвам, то дьявол не стал бы нашептывать ему на ухо свои искусительные речи.
Грант подошел к бару, где лежали его пальто и шляпа и надел их. Вытащив из кармана перчатки, он продолжал.
- Мы заключили договор и получили наши деньги. Вся проблема в Гарри Брюстере, а не в договоре. Я не позволю, чтобы наш городок пострадал из-за него, который не стоит даже той дорожной пыли , по которой мы ходим.
- Доброй ночи тебе, Адам, - сказал он, уходя. Мистер Колфилд помахал ему в ответ. Он был печален и я наблюдал, с каким апатичным видом он запер дверь. Он пошел к бару, взял метлу, стоявшую у стены, и начал сметать осколки стакана так медленно, словно его энергии хватало лишь на то, чтобы спокойно стоять у стола.
Игнорируя свою жажду, я воспользовался этой минутой, чтобы прокрасться к лестнице и на цыпочках поднялся к себе в комнату. Оказавшись там, я вновь зажег свечу, хотя мои трясущиеся руки смогли зажечь восковую спичку только с пятого или с шестого раза. Тяжело дыша, я сел на кровать, завернувшись в теплый плед, мое сердце бешено колотилось. Несколько минут я не мог успокоиться, боясь , что буду разоблачен, и был вне себя от волнения, что случайно услышал этот тайный разговор. Затем я попытался привести в порядок свои мысли и сделать возможные выводы из услышанного мной.

Сначала я считал, что еду в Кэрперби для того, чтобы не спеша пройтись по деревне и найти Хиллкрофт Хаус. Я собирался разыскать кузнеца, которого когда-то подкупил Питер Брэдли, надеясь, что кузнец тут все тот же, что и двенадцать лет назад – теперь мне было интересно , был ли это Грант- и узнать, смогут ли полученные от меня гинеи развязать его язык. Однако, если это Грант был тем кузнецом, то было бы крайним заблуждением надеяться получить от него какую-нибудь ценную информацию. Этот загадочный договор, который они несколько раз упоминали , вкупе с его ревностной религиозностью, кажется, сможет воспрепятствовать тому, чтобы он поделился известными ему фактами.

Этот договор! – он наполнял меня необъяснимым страхом. Что он собой представлял? К чему конкретно имел отношение? Что защищал? Кто заключил его с местными жителями? Кто был этот «глупец Коттер» и что с ним случилось? Что такое знал дядя Гарри, чтоб это стоило тысячу фунтов, и почему он не мог этим поделиться? И самое важное – имел ли умерший человек отношение к Шерлоку Холмсу? Работал ли его отец на правительство и в качестве кого? Должно быть, да! Но как правительство защищало себя этим договором с местными жителями? Что хотел от них Гарри? Здесь бесспорно была какая-то общая связующая нить, но я не мог ничего разобрать в окружавшей меня темноте.

Все эти вопросы прожигали мой мозг, и ясно было, что я проведу бессонную ночь, в лихорадочных попытках найти на них ответ. Так я и провел оставшиеся часы Морфея, полностью игнорируя его благородные призывы. Когда за окном забрезжило серое и пасмурное утро, я заново пересмотрел те выводы, к которым пришел. Если я был прав в своих рассуждениях, на некоторых жителей этой деревни был наложен хорошо оплаченный обет молчания относительно семьи Холмсов, под сомнительным предлогом, что этой секретности требует правительство. Один человек, Коттер, очевидно, как-то нарушил заключенное соглашение и понес какое-то неизвестное наказание. Старший Брюстер работал на семью Холмсов? Или у него были с ними деловые отношения и, таким образом, он близко знал «грязную историю» их конца намного лучше, чем другие жители деревни? И Гарри Брюстер, племянник Перси, задавался теперь вопросом об истинном намерении договора? Он хотел, чтобы , по крайней мере, его дядя нарушил соглашение и за деньги поделился бы тем, что ему известно о семье Холмсов с заинтересованным издателем?

И хотя у меня и не было доказательств, мои предположения казались довольно правдоподобными, и я всей душой желал подтвердить их обоснованность. Теперь было совершенно необходимо найти Гарри Брюстера и поговорить с ним с глазу на глаз. Приводя себя в порядок и одеваясь к завтраку, я раздумывал, как мне это сделать. Я все еще хотел, чтобы мое исследование велось в полнейшей тайне. Я не хотел, чтобы жители городка неодобрительно отнеслись к моему присутствию и чинили препятствия моим действиям. А теперь у меня были такие опасения, в том случае, если они узнают истинную причину моих расспросов, ибо тайный договор казался почти священным, а Гарри Брюстер – единственный человек, кто, кажется, желал нарушить его – считался раздражающим всех нарушителем спокойствия. Мой оптимизм в намерении найти его поддерживался тем фактом, что Брюстер жил в Карперби, ибо он ушел из гостиницы пешком, и не было слышно звуков копыт или колес отъезжающего экипажа. А так как Карперби был небольшим городком, я намеревался, не торопясь пройти его дом за домом, магазинчик за магазинчиком под видом писателя, пишущего историю Йоркшира. И я найду Гарри Брюстера, даже если это будет стоить мне новых подметок.

@темы: перевод, Шерлок Холмс, Детство Шерлока Холмса

00:24 

Детство Шерлока Холмса Глава 2

Глава 2

Тиммсы

Через два дня я поехал на вокзал Сент-Панкрас и сел на поезд до Йорка. День был солнечный, хотя и прохладный, и сельский пейзаж обширных пустошей с встречающейся кое-где растительностью, все еще пребывающей в зимней спячке, был прекрасен ясной четкостью своих очертаний и приятным разнообразием после копоти Лондона. Когда колеса поезда застучали по рельсам , унося меня на север, сразу почувствовалось, как хаос и бешеный темп большого города рассеялись словно по волшебству, и когда я вышел на йоркский вокзал, то почувствовал себя как никогда легко и свободно, хотя здесь было гораздо холоднее и морознее, чем на юге.
Я заехал в Гранд Отель в Питергейте и поднялся в свой просторный чистый номер, чтобы умыться после путешествия. Я заранее послал телеграмму своему старому другу, Эдгару Тиммсу, что приеду в Йорк и очень бы желал с ним встретиться.
Я знал Эдгара с университета (ибо мои родители надеялись, что я продолжу семейную традицию и выберу карьеру финансиста), и все эти годы я поддерживал с ним, если не близкую, то более-менее постоянную связь. Он пригласил меня остановиться у них в доме, но я отклонил это предложение, решив, что в гостинице я буду чувствовать себя свободнее, и это весьма пригодится мне в мои розысках. Тем не менее, я с радостью принял приглашение четы Тиммсов на обед в день моего приезда.

Эдгар Тиммс происходил из старинного богатого рода проживавшего в Йорке уже триста лет –члены его семьи жили в разных уголках Йоршира. Я знал, что такое знакомство, является сейчас для меня большой удачей и у меня уже появилось чувство, что само Провидение благоволит моему расследованию.

Я распаковал свой багаж, умылся, переоделся и затем спустился вниз. Швейцар вызвал мне кэб и через двадцать пять минут, переехав на другой берег Уза, я оказался у величественного квадратного трехэтажного здания, окруженного высокой кованой оградой и зарослями кустарников и деревьев. Вскоре я радостно пожимал руку стройному, чисто-выбритому Эдгару. Его волосы почти полностью поседели, хотя фигура была все еще такой же стройной, как и в предыдущую нашу встречу. Я также был очень рад познакомиться с его прекрасной женой Камиллой, которая вызывала мое уважение умом, отраженным в ее глазах и располагающим выражением лица. Мы очень приятно провели время за обедом, запивая ростбиф прекрасным вином и вспоминая годы, проведенные в университете. Мы говорили о том, как с тех пор изменилась наша жизнь и о наших детях. И лишь после того, как со стола убрали, и мы перешли в гостиную, чтобы посидеть там за бокалом шерри, я заговорил о предмете, занимающим все мои мысли.

- Эдгар, у меня к тебе весьма необычный вопрос, - начал я. – В Йорк меня привела довольно конкретная причина.
Эдгар допил второй бокал и поставил его на маленький столик возле своего кресла.
- Ну что ж, старина, выкладывай, и давай послушаем, что за особая причина может заставить человека покинуть уютный лондонский очаг и мерзнуть на нашем холодном северном ветру.
- Да, и мне тоже очень любопытно, - добавила Камилла.

Я сделал минутную паузу, думая с чего начать. Я репетировал эту свою речь, пока ехал в поезде, но сейчас, когда настала пора произнести ее, я заколебался. И не то, чтобы я боялся, что они посмеются над моей заинтересованностью, ибо Тиммсы были слишком добросердечными и порядочными людьми, чтобы так ответить на мою откровенность. Нет, больше всего я боялся, что они не смогут мне помочь, и что, несмотря на все мои надежды и счастливые стечения обстоятельств, мое исследование закончится в Йоркшире, так толком и не начавшись. Полагаю, я мог бы ездить по всем городам и маленьким деревушкам в поисках сведений о Холмсе, если у Эдгара и Камиллы не будет никакой путеводной нити, которая могла бы мне помочь, но одна мысль о таком начинании тяжким камнем легла мне на сердце, в предчувствии того, каким свинцом нальются мои ноги после подобных путешествий.
Однако, молчание, вызванное моими колебаниями, стало довольно неловким, поэтому я начал.
- Я приехал сюда в поисках дома, где прошли детские годы Шерлока Холмса. Я узнал, что он родом из Северного Рединга, и надеялся, что, может быть, вы – или кто-нибудь из числа ваших знакомых – знаете, в какой конкретно части графства мне следует сосредоточить свои поиски.
Тиммсы выслушали меня очень внимательно, и теперь откинулись на спинки своих кресел и смотрели друг на друга, вопросительно приподняв брови. Первой со мной заговорила Камилла:
- Шерлок Холмс? – спросила она. – Сыщик?
- Да. Я хочу написать книгу о нем, о его детстве. Я и мои издатели считаем, что публике это будет очень интересно. Особенно теперь, когда все в таком волнении из-за его гибели. Люди жаждут узнать что-нибудь о Холмсе, и должен признаться, что и меня очень интересует его личность. Но мне ничего не удавалось разузнать, пока я не встретился с одним мальчиком из его Нерегулярного отряда с Бейкер-стрит. И он вспомнил, что Холмс как-то раз упомянул, что он родом из Йоркшира. И вот я здесь… вероятно, ищу ветра в поле.
- Удивительно, - отозвалась Камилла, ее глаза задорно заблестели. – Какие только странные события не происходят с вами, репортерами, и куда они вас только не заводят. Ну, что, Эдгар, ты можешь помочь Джозайе? Я-то ведь не из Йоркшира.
Камилла была родом из Дувра; они встретились двадцать два года назад во время лондонского сезона на первом выходе в свет ее кузины. И хотя она прожила в Йоркшире уже двадцать два года, но все еще считалась пришлой для такого древнего рода, как семья Эдгара.
Несколько минут мой друг сидел, задумавшись.
- Я читал в «Стрэнде» кое-какие рассказы доктора Уотсона. Кажется, Холмс действительно замечательный человек, но очень скрытный. Ведь он не рассказывал о своем прошлом даже своему другу и коллеге доктору Уотсону, верно?
- Ни слова. Доктор Уотсон лично подтвердил мне это. Я пытался что-нибудь узнать у Майкрофта Холмса, старшего брата детектива, но он тоже не оказал мне помощи. Кого я только не расспрашивал, все без толку. Если бы не этот мальчик, мне , наверное, пришлось бы отказаться от этой затеи. Но и сейчас, боюсь, что если ты мне не поможешь сузить ареал моих поисков, то мне не удастся воспользоваться откровенностью этого мальчика.
- Понятно, - сказал Эдгар. Он встал и пошел к столу, взял там коробку с сигарами и вернулся к нам.
- Сигару? – предложил мой друг.
Я покачал головой. Тогда он поставил коробку на столик, вытащил одну, разрезал ленту, откусил зубами кончик и положил ее на пепельницу. Потом зажег, несколько раз затянулся и откинулся на спинку кресла вполне довольный собой. В то время как я еле удерживался от того, чтобы не вскочить, схватить его за лацканы и трясти изо всех сил, умоляя о помощи. Но я лишь, молча, поправлял галстук да расправлял складки на жилете.
Видя мое состояние, Камилла шутливо похлопала Эдгара по руке.
- Эдгар, не мучай так бедного Джозайю. Так тебе известно что-нибудь, что могло бы ему помочь или нет?
Эдгар улыбнулся нам обоим.
- Прости , старина. Я вовсе не хотел разводить такую мелодраму. Дело в том, что я… Он посмотрел куда-то вверх и взгляд его на минуту затуманился. – Ах да, теперь я вспомнил.
- Ты вспомнил?
- Я помню, что когда я читал «Случай с переводчиком», то был охвачен внезапной вспышкой озарения. – Эдгар поднял руку и сжал ее в кулак. – В этой истории было нечто такое, что запечатлелось в моем сознании, и теперь оно гудит у меня внутри словно медный колокол. Когда я читал этот рассказ, это странное имя «Майкрофт» словно кинжал пронзило мою память. Еще шерри?
Пока Эдгар говорил, я чувствовал, что мое тело стало совсем легким и мне показалось, что я уже парю в воздухе над диваном. Я негнущейся рукой поднес свой бокал Эдгару; и мое «спасибо» прозвучало, словно из-под земли. Мое сердце колотилось, как бешеное, и я очень надеялся, что Эдгар продолжит прежде, чем меня хватит апоплексический удар. Камилла сжалилась надо мной.
- Эдгар, ты просто чудовище. Посмотри, что ты делаешь с бедным Джозайей.
Эдгар рассмеялся.
- Прости меня, Джозайя. Господи, да ты не очень хорошо выглядишь, лучше мне продолжить, пока тебя не постиг удар, а то мне придется потом винить себя в этом до конца моих дней.
Те же мысли были и у меня.
- Хорошо. Так вот слушайте. Я постараюсь быть краток и точен, впрочем, как обычно, не правда ли, Камилла? Как бы то ни было, примерно двенадцать лет назад сын брата моей невестки, Питер Брэдли, который был крепким, хоть и не очень прилежным мальчиком , когда возвратился домой на каникулы, решил снять напряжение школьных будней, совершая конные прогулки по долинам Северного Райдинга. Егерь поместья всячески помогал ему в этом. Семейное поместье находилось близ Ричмонда , и выезжая из него, Питер держал путь в самых разных направлениях. Он начал так путешествовать в 1882 году, а на следующий год у нас было большое семейное рождественское торжество, и семья брата тоже на нем присутствовала. Мне понравился этот мальчик, который был не очень общителен, однако обладал смышленой и чувствительной натурой. Мы гуляли с ним по саду и разговаривали. Во время одной из таких бесед он поведал мне информацию, которой я теперь поделюсь с вами.
Он допил второй свой бокал шерри.
- Питер рассказал мне о некоторых своих поездках, которые обходились без приключений; это были просто счастливые дни, когда он осматривал всю эту территорию. Питер рассказывал о небольших деревушках и городах, водопадах, о прогулках по горным тропам и описывал бедняков, богатых фермеров и сквайров, которых он видел, с которыми разговаривал и даже обедал. Он описывал дома, которые видел там – бедные коттеджи и богатые загородные виллы с прекрасными садами.
Эдгар сделал паузу и наклонился вперед, стиснув руки между коленями.
- Однажды говоря об этих домах, он рассказал мне об Уэнслидейле, поистине прекрасном сельском уголке, в отличие от близлежащего Суэйлдейла, в котором такое обилие угольных шахт. В городке Карперби Питер увидел остатки множества сгоревших до основания домов; как он потом узнал, это произошло в 1810 году. У него был разговор об этой трагедии с хозяином местной гостиницы, и тот рассказал ему, что один человек разжег огонь в своем очаге и уснул, а в это время в дымовой трубе начался пожар и соломенная крыша тут же вспыхнула. Не успел никто и опомниться, как соседние дома тоже были охвачены огнем, и пламя, раздуваемое ветром уже бушевало по всей улице. В ту ночь сгорело двенадцать домов, но, слава богу, никто не погиб.
И тут Питер сказал, что, выйдя из городка и подходя к деревне, он увидел поместье, тоже сгоревшее, и поинтересовался, каким же образом от того пожара погибло и это поместье. Хотя казалось невероятным, чтобы этот ужасный ветер смог принести семена пожарища так далеко и от этого сгорело еще одно здание.
Питер сказал, что хозяин гостиницы, с которым он разговаривал, внезапно замолчал и призадумался. Через пару минут один из собеседников, кузнец, сказал Питеру, что этот дом сгорел относительно недавно. И кроме этого никто ничего не сказал. Прошла минута и в людях словно что-то изменилось, и это поразило молодого Питера до глубины души. Он пошел за кузнецом до его кузницы и всю дорогу не отставал от него со своими просьбами и даже предложил ему баснословное вознаграждение – гинею, и лишь только так Питеру удалось узнать название этого сгоревшего особняка, но больше ему ничего не удалось добиться ни от одного из этих людей. Особняк назывался Хиллкрофт Хаус и в нем очень уединенно жила семья Холмсов, у которых были два, как сказал кузнец, «очень странных» сына.
Эдгар замолчал, взял бутылку с шерри и плеснул немного красной жидкости сперва в мой бокал, а потом - в свой. Когда он поднес бокал к губам, я повторил :
- Хиллкрофт Хаус?
Эдгар кивнул.
- Близ городка Карперби в приходе Эйсгарт в Уэнслидейле. Аскригг, самое большое селение в этой местности, находится в четырех милях на юго-запад от Карперби. Питер спросил, не знаю ли я кого-нибудь в этой местности, но я никогда не был в Карперби, и не знал никого из местных жителей. На этом дело и закончилось и я совсем выкинул его из головы, пока вдруг не прочел в Стрэнде вот этот рассказ из приключений Холмса; возможно это полное совпадение , что там был Майкрофт Холмс , а здесь особняк под названием Хиллкрофт Хаус, в котором жили весьма необщительные Холмсы с двумя загадочными сыновьями. Возможно, эти факты не имели между собой ничего общего. И все же я нутром чувствую, что это не так, особенно теперь, когда ты приехал сюда с этой новой пищей для размышлений.
Камилла выпрямилась в кресле, стиснув руки у себя на коленях.
- Джозайя, вы, в самом деле, думаете, что эта информация о Хиллкрофт Хаусе – стоящая?
- Я не знаю, но, похоже, что это зацепка. В конце концов, Эдгар, Майкрофт – не самое распространенное имя, а Хиллкрофт звучит очень похоже. Вполне вероятно, что имя Майкрофт также имеет отношение к дому – может быть, так звали первого землевладельца этих мест – и возможно была семейная традиция называть так наследников на протяжении многих поколений. И то, что там жила семья Холмсов…
Я замолчал.
Камилла закончила за меня.
- Мы должны признать, что это вполне возможно. Боже, как это захватывающе…
- Ну, - сказал, вставая , Эдгар, - давайте не будем делать поспешные выводы, чтобы потом нас не постигло горькое разочарование. Все данные весьма косвенны, фактически у нас вообще нет никаких доказательств, только предположения. Джозайе предстоит еще немало работы и изысканий, прежде чем его издатели поднимут бокалы с шампанским за его успех.
Я тоже встал и пожал Эдгару руку.
- Я очень ценю твою помощь, старина.
Камилла тоже встала и мы направились к двери.
- Вы оба были очень добры ко мне, - сказал я.
- Пустяки, - сказала Камилла, - но вы должны обещать, что будете держать нас в курсе вашего расследования.
- О, конечно. Но я должен просить, чтобы вы никому не говорили о моих планах и о том, что вы рассказали мне сегодня вечером.
- Боже, мы бы никогда этого не сделали. В наших руках ваш секрет в полной безопасности.
Мы от всей души пожелали друг другу всего доброго, и я вернулся в свою гостиницу в чрезвычайно бодром настроении, часть которого передал и своему вознице в виде чрезвычайно щедрой платы. Я быстро заснул, не пропустив даже стаканчик перед сном, не уставая благодарить судьбу и собственную удачу.

@темы: перевод, Шерлок Холмс, Детство Шерлока Холмса

11:20 

Детство Шерлока Холмса Глава 1

Сегодня начну выкладывать перевод книги Моры Морстейн "Детство Шерлока Холмса" Скажу о книге несколько слов. Увидела ее когда-то на Амазоне и очень захотелось прочесть. Такая тема... Но когда собралась? книги почему-то не было даже в букинистическом варианте. Но было новое издание в двух томах, которое значилось, как "Мальчики Холмс - Шерлок и Майкрофт" Их я и купила)) И совсем не жалею.
Автор - холмсоман. Она, насколько я понимаю, профессор гастроэнтерологии, преподает в нескольких университетах США, выступает по телевидению на темы питания и различных диет и т.д. Больше книг по Холмсу я у нее не видела.

Книга , конечно, не идеальна, местами в ней проскальзывает очень большая наивность, ну как будто ребенок пишет)) Есть некоторые странности - в частности, описания совсем маленьких Майкрофта и Шерлока.И еще несколько моментов. В некоторых рецензиях указывается на отсутствие стилистики.
У меня было разное отношение к книге. Порой я ее даже откладывала. Потом решила, что надо прочесть и забыть.))Но начиная со второго тома, читала уже не отрываясь. И - вот такая странность - нашла в ней много очень близкого для себя, для своей жизни, даже как бы ответы на какие-то вопросы - но это, конечно, исключительно индивидуально. В итоге хочу сказать, что в книге очень неплохо показано, как из мальчика Шерлока вырос Шерлок Холмс. В начале мне казалось, что между ними ничего общего.
Книга в общем очень понравилась. И я решила перевести ее и выложить. Мне кажется, это всем будет интересно. И я позволю себе кое-что подправить в плане стилистики изложения и некоторых не очень удачных моментов. Это будет, если можно так выразиться , авторский перевод.
Хочу еще добавить, что автор посвящает книгу своему отцу и Джереми Бретту))
Пока перевела первую главу. Она очень большая и в ней я практически ничего не меняла.



Том 1: Газетчик идет по следу

Глава 1

Уиггинс


Этот труд является одновременно и отчетом о моих попытках разузнать скрытую от широкой публики историю Шерлока Холмса и рассказом о необыкновенном детстве сыщика. Немало времени ушло у меня на то, чтобы найти некоторых очевидцев, которые помогли мне узнать о его прошлом, но это исследование того стоило, ибо история, поведанная ими, экстраординарна.
Мой интерес к мистеру Холмсу возник задолго до того, как его имя стало известной широкой публике.
Проработав 11 лет репортером, ведущим в «Гардиан»колонку преступлений, к 1875 году я уже был довольно известен в Скотланд Ярде. Помню, что первый раз услышал имя мистера Холмса весной 1879 года, когда говорил с молодым инспектором Лестрейдом о целом ряде нераскрытых случаев грабежа в Кенсингтон- Гарденс. Лестрейд был человек среднего роста, лицо его чем-то напоминало собой крысиное. Между делом он упомянул, что ему надо договориться о встрече с молодым человеком по имени Холмс. Когда я поинтересовался, кто был этот мистер Холмс, Лестрейд поджал губы, засунул руку в карман жилета и заставил меня пообещать, что это не будет предано огласке, после чего принял позу профессора, читающего лекцию.

- Этот малый, Холмс, пришел в Скотланд Ярд пару лет назад во время расследования кражи опаловой диадемы у миссис Фаринтош. Вы, вероятно, не слышали об этом деле, так как миссис Фаринтош потребовала, чтобы все держалось в тайне. Это дело было поручено мне – оно было одним из первых, которым я занимался в качестве инспектора, заметьте – и должен сказать, что расследование шло достаточно успешно, хоть и немного медленно. Мы сузили круг подозреваемых до двух человек – либо это был камердинер мистера Фаринтош, либо человек, которого наняли, дабы он избавил дом от множества мышей.
Так вот, этот мистер Холмс (вне стен больницы мне не приходилось встречать более худого человека) входит в наше управление через три дня после преступления, и говорит, что миссис Фаринтош просила, чтобы он сам занялся этим делом. Я поинтересовался, в качестве кого он действует, и он сказал, что он частный детектив-консультант. Гм! Частный детектив-консультант, надо же! Затем он утверждает, что похитителем является жених дочери и рассказывает мне о том, что он выяснил и излагает произошедшие события вплоть до того момента, когда преступник остановился, чтобы надеть ботинки задом наперед! Ну, я решил подыграть ему, чтобы не расстраивать миссис Фаринтош, понимаете, и должен сказать, что в тот день удача явно была на стороне мистера Холмса, ибо диадема была найдена в полой книге в книжном шкафу этого самого жениха. У этого мистера Холмса странные и довольно своеобразные методы раскрытия преступлений, которые порой оказывали нам кое-какую помощь при расследовании нескольких небольших дел. Его трудно назвать дружелюбным, и его насмешки и издевательства просто ужасны, но думаю, пойду-ка я проведаю, как у него обстоят дела, и немного с ним поболтаю.

Наверняка, это было не просто совпадение, что через два дня Лестрейд захватил двух воров, за которыми давно охотился, хотя если бы вы внимательно просмотрели полицейские отчеты об успешном завершении этого дела во всех лондонских газетах, то ни в одной бы не нашли упоминания о мистере Шерлоке Холмсе.

Время от времени в разговорах с различными инспекторами и констеблями мне по – прежнему приходилось слышать о мистере Холмсе и его «странных» методах, и как-то раз осенью 1880 года я встретил его, когда он выходил из Скотланд Ярда. Высокий и очень худой молодой человек выскочил на улицу, явно очень сердитый, что-то бормоча себе под нос (я разобрал слово «идиоты») и зашагал так быстро, что я даже не представлял, что по Лондону можно передвигаться с такой скоростью.

Конечно, позже когда появились первые рассказы доктора Уотсона, широкая публика тут же была очарована этим проницательным частным детективом-консультантом. После публикации «Последнего дела Холмса» в декабре 1891 года я решил , что было бы неплохо разузнать о мистере Холмсе побольше – сделать о нем серию биографических статей и особенно побольше разузнать о его детстве, которое для всех было тайной. Я не стыжусь признаться, что меня привели в восхищение способности и загадочная личность Шерлока Холмса, и чувствовал, что публика с радостью раскупила бы газеты, в которых сообщалось бы о его прошлом. Мои издатели разделяли мое мнение, хотя считали это делом безнадежным – Холмс погиб и его детские годы были тайной даже для его лучшего друга, доктора Уотсона, как он поведал несколькими месяцами раньше в «Случае с переводчиком». И , тем не менее, к моей радости мне было позволено предпринять попытку что-нибудь выяснить.

Презрение Холмса к журналистам было известно всем, и всех писак, что осмелились приблизиться к нему, ожидал очень сильный, и порой даже грубый, отпор. Однако, некоторые репортеры все еще пытались взять интервью у мистера Холмса, пока известный инцидент с Эдвардом Миллером из «Ивнинг Стэндарт Ньюс» не стал притчей во языцех.
В той короткой беседе, имевшей место в 1890 году, Миллер подошел к Холмсу на улице, когда он возвращался домой. Мой коллега был довольно настойчив, забросав Холмса вопросами об аспектах недавно опубликованного «Знака четырех». Холмс намеренно не обращал на него внимания, направляясь к дому 221б по Бейкер-стрит. Миллер, здоровенный, мускулистый малый, имел дерзость встать прямо перед Холмсом, вынуждая его ответить на вопросы.
К тому времени вокруг них собралась небольшая толпа любопытных. Холмс остановился и взглянул Миллеру в глаза. Затем сказал, громко, так что было всей улице:
- Мистер Миллер, я не понимаю, почему мне должен надоедать и досаждать человек, который прошлой ночью напился допьяна, проиграв те небольшие средства, которые были у него при себе, в то время, как его бедная жена лежит на смертном одре.

Говорят, Миллер весь как-то сжался, исчез в толпе и неделю не показывался на работе. Холмс, конечно же, оказался прав во всех своих выводах, хотя даже друзья Миллера не знали о его чрезмерной склонности к азартным играм и о смертельной болезни его жены. Как правило, такой публичный разнос служит пищей для постоянных шуток среди репортеров в пабах, завсегдатаями которых мы являемся. Однако, не один репортер не стал поддразнивать Миллера, у каждого из нас есть проблемы и свои собственные скелеты в шкафу. То, с какой невероятной проницательностью Холмс разоблачил скрытые от всех стороны жизни Миллера, скорее охладило, нежели стимулировало наши ряды к действию. После этого все репортеры оставили мистера Холмса в покое. Так что, понятное дело, что я не искал помощи у мистера Холмса для написания этой биографии, хотя все еще был погружен в эту работу, когда он вернулся после своего трехгодичного отсутствия (ибо и репортеры, и полиция сразу же узнали о его возвращении). Меня пугала возможность столкнуться с ним лицом к лицу, и хотя мне почти нечего скрывать, у меня никогда не было желания оказаться объектом пристального внимания детектива.

Пока же я пришел к выводу, что первые же мои действия по написанию биографии Холмса могут стать самым ужасным и роковым моим поражением. Так как все думали, что Холмс был мертв, я рассудил, что правильным будет выбрать для начального источника информации его брата Майкрофта. Был довольно небольшой шанс, что этот необщительный, чрезвычайно закрытый человек, возможно, просто захочет помочь увековечить память его младшего брата, героически погибшего в борьбе за незыблемость законов Британской империи.

Решив, что терять мне нечего, я пошел в клуб Диоген и передал швейцару записку к Майкрофту Холмсу. К моему большому удивлению (и, несомненно, к большому удивлению швейцара) Майкрофт Холмс распорядился, чтобы меня проводили в его офис.
Я тут же заметил, что доктор Уотсон был прав – лишь по глубокому, пронзительному взгляду блестящих серых глаз можно было безошибочно определить братское родство между Шерлоком и тучным Майкрофтом Холмсом. Исходя из всех других черт : дородной фигуры Майкрофта, его больших рук с пухлыми пальцами, а также медлительной и флегматичной натуры, вы бы никогда не подумали, что два этих человека – братья. Майкрофт Холмс усадил меня в большое кожаное кресло, предложил виски с содовой и терпеливо выслушал мои идеи относительно биографии его погибшего брата, которую я собирался написать.
Он был очень внимателен и вежлив, хотя сказал, что сам не может оказать мне никакой помощи. Хоть он и уважал мое желание, как можно больше узнать о его брате, он никак не мог нарушить молчание, которое по каким-то причинам хранил и Шерлок. Он даже пытался отговорить меня от этой затеи, говоря, что все их родственники, к сожалению, умерли, Шерлок никогда даже в юном возрасте не склонен был заводить друзей и т. д. Он настаивал, что задача, которую я поставил, совершенно безнадежна и обречена на провал.
- Господи, ведь даже я не знаю все подробности его жизни! – воскликнул Майкрофт Холмс, протянув руку к стоявшему у него на столе серебряному блюду за очередной конфетой.
Когда я, пожав плечами, сказал, что за двадцать шесть лет работы репортером научился некоторым способам добычи информации, он встал, проводил меня до двери из красного дерева и пожелал удачи во всех моих изысканиях.

На это ушло немало времени. Но будучи вдовцом и имея взрослых детей, у которых были уже свои семьи, а также при поддержке моей редакции, я немало часов провел за розыском информации. Как вы можете представить, я начал с основы основ – я даже не знал, в какой части Англии родился Шерлок Холмс.
Мой короткий визит к доктору Уотсону, в его дом в Кенсингтоне не принес мне никакой пользы.

После недавней трагической кончины его доброй милой жены доктор Уотсон стал избегать репортеров, также как мистер Холмс. Это был плотный мужчина с густыми усами и добродушным лицом, которое сейчас носило отпечаток его горестных переживаний. Однако, когда я честно сказал, что моей целью является лишь отдать еще большую дань уважения Холмсу, а отнюдь не критиковать его, то тут проявилась присущая доктору доброжелательность и дружелюбие. За сигарой мы с ним немного побеседовали, и Уотсон с грустью признался, что ему, к сожалению, ничего не известно о детстве Холмса. Он не мог подсказать, что мне делать дальше и заверил, что миссис Хадсон известно о Холмсе еще меньше, чем ему, и он не знает, кого бы я мог об этом расспросить. У меня не было желания затягивать свой визит, так как, похоже, что две таких ужасных потери, которые пережил доктор за последние годы, сильно состарили и утомили его. Он потеряно и печально смотрел на пламя камина, и это последнее, что я увидел в этом доме, а потом служанка проводила меня вниз, и я снова вдохнул в легкие туманный январский воздух.

Несколько недель, которые я провел, расспрашивая продавцов с Бейкер-стрит и ее окрестностей, прошли впустую. Управляющие банка «Кэпитал и К» встретили меня холодно (доктор Уотсон, сказал, что в этом банке у Холмса был текущий счет), и те инспектора и констебли , с которыми я разговаривал, лишь разводили руками. Миссис Хадсон чуть не ударила меня дверью, захлопнув ее перед самым моим носом (невзирая на слова доктора Уотсона, я все-таки решил попытать счастья; но она даже не сказала мне, что все еще получает плату за комнаты Холмса). И к моему крайнему разочарованию Кембриджский, Оксфордский и Лондонский университеты, а также больница Св. Варфоломея отрицали, что Шерлок Холмс когда либо числился среди их студентов. То же самое касалось и Виктора Тревора и Реджинальда Месгрэйва; во время еще одного короткого визита доктор Уотсон сообщил мне, что Холмс в своих рассказах упоминал именно эти имена, хотя его абсолютно не удивило бы, если это были лишь псевдонимы. Я телеграфировал Конан Дойлю в Швейцарию, в Давос, но это не принесло никакой пользы, ибо он заверил меня, что детские годы Шерлока Холмса были для него полнейшей тайной; он просто обрабатывал истории, которые присылал ему доктор Уотсон. Так неделя шла за неделей, а я ни на йоту не продвинулся в поисках полезной информации о Холмсе.

И вышло так, что первой большой удачи я достиг совершенно случайно, это произошло в конце января 1892 года. Я вновь приехал на Бейкер-стрит и несколько часов бродил по этой улице и ее окрестностям. День был ветреный, падал снег, но я все еще стоял у дома 221б, погруженный в собственные мысли, когда вдруг увидел четырех мальчишек, которые бежали, кидаясь снежками. В эту минуту я понял, что я упустил из виду единственных помощников, которые, как мне было известно, были у Холмса, его Нерегулярные полицейские части с Бейкер-стрит.
Две недели я расспрашивал всех мальчишек, которых встречал в этих окрестностях, и, наконец, нашел одного чумазого мальчугана лет восьми, который получив шиллинг, сказал, что знает мальчика, который время от времени помогал Шерлоку Холмсу. Я дал ему еще один шиллинг, и он согласился проводить меня к своему приятелю.
Заключив это соглашение, мы дошли до подземки, где я купил нам два билета до Олдгейта. Немного пройдя от станции пешком, мы оказались на Грэйвел Лейн. Мы поднялись на второй этаж довольно грязного неприглядного строения, и мой новый знакомый Томми постучал в дверь без номера.
Нам открыла женщина, еще довольно молодая, ее каштановые волосы были собраны в высокую прическу, щеки были гладкие и покрытые нежным румянцем, лишь несколько лишних фунтов веса да небольшие морщинки у глаз говорили о том, сколько лет этой женщине. Платье ее было старым, но совсем не поношенным, и что-то в ее манерах, прямой осанке и плотно сжатых губах говорило о гордости, которая так не вязалась с незавидным положением этой женщины.
Томми снял свое кепи.
- Миссис Уиггинс, а Джимми дома? Этот джентмен хочит поговорить с ним.
Миссис Уиггинс пристально посмотрела на меня.
- Зачем он вам нужен , сэр? – спросила она.
- Уверяю вас, мадам, я не причиню никакого вреда вашему мальчику. Я просто очень хотел бы поговорить с ним о его работе с мистером Шерлоком Холмсом, о котором я пишу статью для своей газеты. – Я показал ей свои документы. – Я щедро заплачу за такую информацию.
Хотя мое сердце бешено колотилось в предвкушении, мне удалось сохранить самообладание и говорить довольно непринужденно. Я не хотел, чтобы они знали, как это важно для меня – я вспомнил, что Холмс говорил нечто подобное Уотсону, после того, как получил информацию от бедной миссис Мордекай Смит в деле со «Знаком четырех».
- Позволь, я поговорю с ним, ма, - раздался голос за спиной миссис Уиггинс. Оглядевшись ,я увидел в глубине комнаты пятерых ребятишек. Эти серьезные слова произнес чумазый паренек лет пятнадцати c приветливым лицом, он явно уже вырос из той одежды, в которую был одет. Миссис Уиггинс продолжала пытливо смотреть на меня
- Сколько вы заплатите? – спросила она.
- Для начала гинею, а там дальше поглядим, все будет зависеть от того, насколько ценной будет информация. – Я достал из кармана часы и посмотрел на время. – Но у меня есть другие дела, мэм, поэтому мне нужно знать, позволите ли вы сыну поговорить со мной.
- Гиннею! – воскликнул Джимми.
Я услышал, как у него за спиной оживленно стали переговариваться дети помладше. Миссис Уиггинс улыбнулась и скромно опустила глаза.
- Это очень щедро с вашей стороны, сэр. Я уверена, что Джимми расскажет вам все, что сможет.
Тут Джимми вскочил , пробежал в коридор и натянул на себя рваное пальто.
- Пойдемте, сэр.
Я объяснил миссис Уиггинс, что мы поговорим с Джимми у меня дома, и что через несколько часов он вернется. Как и обещал, я вручил ей гинею и дал Томми несколько шиллингов, чтобы он смог доехать до того места, где я нашел его.
От волнения у меня едва не кружилась голова. Не думаю, что это прозвучит, как моя фантазия, но вот , как только я подумал об этих мальчишках Холмса, мой репортерский инстинкт, в котором я никогда не сомневался, вырвался на волю и забурлил словно действующий вулкан. Я почему-то нутром чувствовал, что в руках у Джимми был ключ, который поможет мне начать расследование.

Я привез Джимми ко мне домой в Бэйсуотер, а не в свой офис, так как не хотел, чтобы он отвлекался на шум и хаос в нашей редакции. Нас встретила миссис Дэррик, моя экономка, которая взяла наши пальто, чтобы просушить. Я увидел, как вспыхнули глаза Джимми, когда я попросил принести чаю, молока, сэндвичей и сладостей. Я провел Джимми в мой кабинет, и мы сели друг против друга у остывшего камина. Тут же появилась наша служанка Мойра и довольно быстро разожгла в нем огонь. После того, как миссис Дэррик принесла поднос со всем, что я просил, я отпустил ее и налил чаю себе и Джимми.
- Угощайся. Будь, как дома, - сказал я, указывая на угощение.
На секунду мальчик замер, словно ожидая, не передумаю ли я, а затем с аппетитом набросился на еду.
Несколько минут я не беспокоил его, улыбаясь каждый раз, когда он бросал на меня взгляд в перерывах между поглощением сэндвичей и разглядыванием моего кабинета.
- Ой, да вы боксер! Совсем, как мистер Холмс, - сказал он, тщательно жуя. – Но не очень хороший, да?
Я был очень удивлен .
- Как ты…
- Боксерские перчатки и ваш нос, - объяснил он, пожимая плечами и кивнув головой на старые боксерские перчатки, висевшие на гвозде. Затем указал пальцем на мое лицо. – Сколько раз вам его ломали?
Словно мальчишка, пытающийся скрыть какую-то провинность от родителей, я невольно закрыл нос рукой и нащупал там небольшую горбинку.
- Не так уж много, - засмеялся я. – Что еще ты видишь?
- О, совсем немного. – сказал мальчик, отставляя в сторону пустую тарелку и допивая молоко – Я же не мистер Холмс. Но… - тут он огляделся по сторонам, словно хотел убедиться, что за нами никто не следит, - но еще скажу, что вы правша и наскоро писали какое-то письмо этим утром. Вы вдовец, у вас двое детей, и вы все еще горюете по вашей жене, хотя с тех пор, как она умерла, прошло уже несколько лет. Вы не очень общительны и много времени проводите дома за чтением. – Мальчуган весело фыркнул, хлопнув себя ладонями по бокам. Потом на его лице появилось совсем детское, невинное выражение, и он спросил, - Я прав, мистер Коббет, насчет всего этого? Мистер Холмс сказал, что я хороший ученик, так он сказал. Не в плане математики или каких-то там книг, - я их почти не читал – а в наблюдении и дедукции. Я стараюсь делать так, как он учил, но у меня же не такие мозги, поэтому иногда мне приходится догадываться. Но я никогда не говорил ему, что гадаю. Боже, он так это не любил…

Я был искренне удивлен, и, смутив мальчугана, изумленно смотрел на него несколько секунд, пытаясь собраться с мыслями. На ум мне сразу пришел Эдвард Миллер. Так вот значит, каково это оказаться под пристальным наблюдением незнакомого человека, быть перед ним практически обнаженным, со всеми своими тайнами и пороками. Я пытался вернуть самообладание, без конца поправляя галстук, одергивая жилет и беспокойно ерзая на стуле.
- Да… что ж…собственно говоря, Джимми, все что ты сказал, абсолютно верно.
Я прокашлялся, ибо у меня пересохло в горле, и постарался принять непринужденную позу, откинувшись назад и положив ногу на ногу. Но в душе у меня было чувство, словно мне под кожу забрался целый рой жалящих пчел и мне некуда деться от их укусов.
-Ух, ты! Здорово! Это же здорово, сэр! – воскликнул Джимми.
- Да, мой мальчик, это совершенно поразительно, - согласился я. – а теперь, если ты не против, мне бы очень хотелось узнать, как ты… догадался…. Или сделал обо мне такие выводы.
- Конечно, - сказал мальчуган, - На самом деле, все это очень просто.
Я улыбнулся.
- Да. Уверен в этом. Но мне все же хотелось бы знать.
Мальчик встал и начал ходить по комнате. Неожиданно ему показалось, что он ведет себя слишком свободно, и он повернулся ко мне.
- Вы не против, сэр?
- Конечно, нет. Пожалуйста, продолжай.
Джимми подошел к моему столу у окна.
- Сначала я увидел ваш стол и эту чернильницу с правой стороны. Затем увидел ручку, ее перо указывало в сторону чернильницы. Ну, только правша мог так положить ручку, понимаете? Потом я подумал, что вы же репортер и должны заботиться о своих письменных приборах, ибо они часть вашего ремесла, вы этим живете. А в остальном кругом все убрано. По этому, когда я увидел, что ручка просто так лежит на столе, я подумал, что вы второпях писали письмо и вам некогда было убирать ручку в футляр.
Он сделал паузу.
- Пока все верно?
- Пока да.
Тут мальчик указал на камин.
- Эта фотография, на которой вы с тремя вашими детьми, говорит о том, что вы были женаты. Судя по тому, как ласково вы на них смотрите, можно предположить, что это ваши дети и что их трое,если… ну…
Он смущенно засунул руки в карманы.
- Если у меня нет внебрачных детей, - закончил я его мысль. Мальчишка усмехнулся. Потом вздохнул и продолжал
- Значит, судя по фотографии, у вас трое детей. Значит, вы были женаты, но, наверное, ваша жена умерла молодой , иначе тоже была бы на этой фотографии рядом с вами и вашими детьми. А на другой фотографии ваши дети уже лет на десять старше, и этой фотографии уже несколько лет, потому что она пожелтела. Значит вы вдовец уже много лет. И нигде нет фотографии вашей жены, хотя вы носите на пальце обручальное кольцо. И не думаю, что вы женились второй раз, потому что, когда мы вошли в дом, вы не задавали вашей экономке никаких вопросов о, ну… новой миссис Коббет. Ну вот, я об всем этом подумал и решил, что вы не держите в комнате фотографию вашей жены, потому что это очень тяжело для вас и вы все еще горюете по ней. А кольцо носите, чтобы не привлекать внимания других женщин. Значит , не хотите жениться вторично.
Должен отдать парню должное : он говорил очень тихо и мягко.
Наконец, я нарушил молчание.
- Все именно так, мой мальчик.
Когда горестные воспоминания слегка поутихли, я спросил:
- А что насчет чтения?
Он пожал плечами.
- О, это легко.- И указал на кресло, в котором я сидел. – Это ваше кресло новое. Но когда мы вошли, я заметил, что подушки на сидении уже довольно поношены, потому что вы сидите здесь все вечера напролет. А на столе рядом лежит книга и стопка журналов. Так я решил, что вы домосед и много читаете.
Джимми снова сел. Он снова стал задумчивым, каким был, рассматривая мой стол. Я терпеливо ждал, когда он заговорит. Неожиданно он раскрылся передо мной и стал изливать то, что было на душе, его глаза увлажнились.
- Я не могу поверить, что его больше нет. Не могу поверить. Я видел его так отлично загримированным, что я думаю, порой он и сам не знал , кто он такой. Я видел, как он дрался с тремя бандитами, ограбившими Сьюзен и ее сестру. Я знаю, он был гораздо сильнее, чем могло показаться, и он делал эти странные движения, так что его действительно было очень трудно ударить. А когда он сбил с ног одного из них, они были так удивлены. – Джимми сжал руки в кулаки и изобразил, что он наносит удары – Бам! Бам! – потом остановился, безвольно опустив руки. – Это было поразительно. После этого эти типы оставили девчонок в покое.
Он замолчал и откинулся на спинку кресла.
- Я слышал, как он говорил на самых разных наречиях… с разным акцентом. Иногда он позволял мне сопровождать его, когда он бродил по улицам. Моя мама знала, что с ним я был в безопасности. И он учил меня, как наблюдать и делать выводы – так он это называл. Он считал, что я делаю успехи.
Тогда, в начале апреля 1891 года, незадолго до своей гибели мистер Холмс последний раз пришел ко мне и сказал, что, возможно, он больше не увидит нас, мальчишек, потому что ему надо заняться преступной организацией, которую он выслеживает уже несколько лет и это может быть очень опасно. Он сказал, чтобы я продолжал наблюдать и делать выводы, потому что у меня есть талант. Он просил ничего не говорить о нем, если он не вернется, пока я не буду уверен в том, что он мертв, и что , возможно, меня будут о нем расспрашивать. А если пойму, что его нет в живых, то могу говорить, но только тому, кому буду доверять. Потом мистер Холмс поблагодарил меня за помощь и пожал мне руку. Вот так. Я три года никому ничего не говорил, все ждал, что он будет нас разыскивать. Старался быть начеку, приглядывался ко всему подозрительному. А потом… Моя сестра умеет читать лучше меня, и она прочла мне «Последнее дело Холмса». Теперь я могу говорить. Но как бы я хотел, чтоб все было по-другому. Я просто не могу поверить, что он погиб.

К тому моменту, когда этот трогательный монолог закончился, лицо Джимми было мокрым от слез. Назовите меня бездушным, или же газетным писакой до мозга костей, но во время его искренней и жалобной речи я все записывал так быстро, как только мог, стараясь ничего не пропустить. По этой черте всегда можно узнать опытного журналиста, который сохраняет внешнюю нейтральность независимо от того, что бы он не слышал; часто это неверно понимают, принимая за холодность или равнодушие. Подняв голову, Джимми увидел , как я быстро набрасываю то, что он говорит, в свой журналистский блокнот, и очевидно, совершенно не тронут его горем.
- Что именно вы хотите узнать о нем от меня? – устало спросил он, вытирая слезы. – Если вы хотите как-то опорочить его имя, я не стану говорить о мистере Холмсе ничего плохого. За эти три года мне приходилось прогонять других репортеров, этим любопытным я не дал бы и разбитой бутылки, я и вам тоже могу ничего не сказать.
Я отложил ручку и мягко сказал:
-Уверяю тебя, Джимми, я просто хочу узнать что-нибудь о детских годах мистера Холмса, потому что думаю, что людям это было бы интересно. Я тоже очень уважаю этого человека и хотел бы почтить его память, а не клеветать. Я надеюсь, что у тебя, возможно, есть какая-то зацепка, с которой я смогу начать свое расследование, но полагаю, что мне помогла бы любая информация о мистере Холмсе, которой бы ты захотел со мной поделиться. И когда я говорю, что у меня нет ни малейших намерений опорочить репутацию мистера Холмса, ты можешь мне верить.
Джимми немного подумал.
- Хорошо, вы кажетесь мне порядочным человеком, и я вам доверяю. Но я не знаю, есть ли у меня то, что вам нужно. Мистер Холмс никогда не был особенно разговорчивым. Сколько не пытаюсь, не могу припомнить, чтобы он хоть что-нибудь говорил о своем детстве. – Джимми наверняка заметил мое разочарование, ибо я невольно насупился. Он тут же сказал. – Но я постараюсь что-нибудь припомнить, и как вспомню, сразу расскажу вам, обещаю.
Все это было вполне объяснимо, ведь мы говорили о событиях, которые были, как минимум, три года назад. Может, он и правда, что-нибудь вспомнит и это будет краеугольным камнем моего расследования.
- Это было бы замечательно, - согласился я.
Джимми откинулся на спинку стула.
- Забавно, ведь мой кузен, мой старший брат и я, все мы выполняли для Шерлока Холмса какую-нибудь работу. Все началось с моего кузена Джекки, он работал с мистером Холмсом, когда тот впервые нанял нас, мальчишек, это было в 1879 году. Джекки тогда было двенадцать. Он возглавлял отряд Нерегулярных войск во время дела Джефферсона Хоупа. Мой старший брат Боб примкнул к отряду три года спустя и сменил Джекки, потому что тот стал матросом. А я присоединился к отряду в 1886, мне тогда было семь. Тогда мальчишками командовал мой брат и это он тот Уиггинс, о котором доктор Уотсон написал в «Знаке четырех», но и я уже был в группе мальчиков, которые искали лодку. Представьте себе, как нас потрясло, когда о нас написали в книге. Ну, а когда мой бедный брат умер от дизентерии в 1888 году, я занял его место и стал возглавлять наш отряд, потому что, хоть мне и было только девять, мистер Холмс сказал, что у меня зоркий глаз и есть… - Джимми сморщился и стал подыскивать нужное слово. – Потенциал. Да, именно так. Он сказал, что из всех мальчишек именно у меня есть этот потенциал. Некоторые мальчишки, что постарше, были недовольны, что я командую, хотя мне только девять, но слово мистера Холмса было законом.
Его глаза так и сияли от гордости. Тут он указал на мой блокнот.
- Вы все это записываете?
- Да, - заверил я его.
Похоже было, что мальчуган засомневался и вытянул шею, чтобы поближе рассмотреть мою писанину. Я перевернул блокнот и показал ему поближе, чтобы он не сомневался.
- Я пишу очень быстро, Джимми. Это стенография. Продолжай.

- Ну, вы знаете, мы же не постоянно работали с мистером Холмсом. Он нанимал нас только, когда надо было постоять на страже и посмотреть, куда может пойти человек, и если это было не очень опасно. Как в деле «Горбуна». Ну или , если надо было идти за кем-то , выслеживая. Мистер Холмс научил нас, как быть почти незаметными. Иногда он подшучивал над нами, проверяя наши способности.
Так, он как-то сказал, что в шесть часов ласкар в красном шарфе выйдет из меблированных комнат, и мы должны следовать за ним, куда бы он не пошел, до девяти часов, после чего должны вернуться к пабу, у которого мы обычно встречались. У этого ласкара была довольно зловещая внешность и шрам от ножа на подбородке. Он долго ходил по Ист-Энду, то и дело встречаясь с какими-то головорезами, еще более устрашающего вида. Потом зашел в ломбард и оставался там до того часа, когда нам надо было возвращаться к пабу. Так когда мы пошли на встречу с мистером Холмсом позади паба О`Райли- это на Белл-лейн в Спиталфилдсе – чтобы доложить о выполненном поручении, там был этот подвыпивший и злобный ласкар собственной персоной! Увидев меня, он поманил меня пальцем, и я так и замер на месте и, признаюсь, не на шутку испугался. Я беспокоился о мистере Холмсе и переживал, уж не сделал ли чего с ним ласкар в том ломбарде, где он провел столько времени. И тут ласкар снова махнул мне рукой! Я немного приблизился, а остальные мальчишки поотстали, готовые , если что, бежать за полицией. Когда я подошел к ласкару, он наклонился ко мне и прошептал:
- Это я, Уиггинс.
Это был мистер Холмс! От неожиданности я отпрянул, и чуть не уронил свое кепи. Уж поверьте, он много раз дурачил нас самыми разными способами - частично для того, как он сказал, чтобы мы могли усовершенствоваться в своем деле, а частично, думаю, и просто для собственного удовольствия, потому что он любил весь этот маскарад, и ему нравилось подшучивать над нами. Но как-то раз я его разгадал.
Тут я перестал писать и искоса взглянул на него. Заметив мой скептический взгляд, Джимми задорно хлопнул в ладоши и воскликнул:
- Ну, что я вас заинтересовал, да?

Мне очень нравился этот мальчуган – его открытость, его способности к дедукции, его ум, его дружелюбие – все это вызывало мое глубокое уважение. У него был ровный приятный тембр голоса, совсем не похожий на грубый пренебрежительный жаргон, который так часто встречается у бедняков и малограмотных людей. Казалось, он тщательно подбирал слова; Несомненно, Холмс кроме всего прочего учил его точно и ясно излагать увиденное, и он выучил свой урок на отлично. И казалось, мальчик был рад, что его слушали, он жаждал поделиться с кем-то и то, что он рассказывал о Холмсе , было очень дорого ему.
- Мне очень интересно. Как же тебе это удалось?
- Это было 12 июня 1890 года – тут мальчик смущенно покраснел от того, что может назвать точную дату.. – Я один шел домой, заработав несколько пенни, потому что мне повезло раздобыть немного угля и дров и продать их. В аллее недалеко от дома я увидел старого пьяницу, он сидел на каком-то ящике, весь грязный и в лохмотьях, пил джин из бутылки, которую держал в руке, а в другой держал трубку и курил. Он то и дело кашлял и расплескивал при этом содержимое своей бутылки. Когда я проходил мимо, он сказал грубым голосом:
- Я тебя знаю. Ты – молодой Уиггинс, а твой кузен плавает сейчас в Индийском море.
Это заставило меня остановиться и взглянуть на него. Я подошел поближе и пригляделся к нему повнимательнее. Он был мне совершенно не знаком.
- Кто вы? – спрашиваю я.
- Просто старый человек, который пытается согреться, – ответил он, глотая слова и размахивая бутылкой, да так, что пролил джин прямо на себя. Но я всем своим существом почувствовал что-то знакомое и понял, что с ним что-то не так. И как он узнал, кто я такой?
Внезапно меня осенило, и я едва не плюхнулся на землю.
- Мистер Холмс! – воскликнул я.
Он тут же встал.
- Отлично, Уиггинс! – сказал мистер Холмс, отклеивая накладную бороду и снимая парик. Борода, должно быть, была колючей, потому что он долго тер потом свой подбородок. Потом взглянул на меня и сказал: - Честное слово, это было замечательно. Ты делаешь успехи. Скажи мне, как ты смог так быстро все понять?
Мистер Холмс пошел по аллее , а я изо всех сил старался не отстать от него.
- По двум приметам, сэр. Я узнал вашу трубку и запах вашего табака. Но все-таки думал, что вы просто какой-то знакомый Джекки , который каким-то образом знает нашу семью – почти все моряки курят трубку и эта трубка довольно обычная. И многие моряки довольно много пьют. Знаете, Джекки и сам к этому пристрастился. Но затем я подошел поближе и не почувствовал запаха джина. – Мистер Холмс продолжал идти, ничего не говоря. – Я имею в виду, - добавил я, - что, наверное, в бутылке была вода, если вы пролили ее на себя, а запаха джина не чувствуется. Значит, вы просто прикидываетесь пьяным. И вы единственный, кто знает Джекки и мог бы попытаться вот так меня обмануть, поэтому я… сделал вывод, что, наверное, это вы.
Еще несколько минут он ничего не говорил, пока мы не дошли до моего дома. Затем посмотрел на меня и улыбнулся одной из свойственных только ему этих странных полуулыбок.
- Прекрасная работа , Уиггинс. Сегодня вечером ты на высоте положения. Завтра вечером ты мне будешь нужен и еще пара твоих мальчишек. Вы сможете прийти к семи к задней двери паба о’Райли? Расценки те же, что всегда.
Всю ночь я повторял про себя: « Прекрасная работа, Уиггинс. Прекрасная работа, Уиггинс». А на следующий вечер, ровно в семь, мы были у паба.

Джимми продолжал в том же духе еще более часа, и я был совершенно заворожен историями о нем и Холмсе, и о том, как Холмс проникал в самое логово лондонских отщепенцев и убийц. Наконец, мальчик остановился и задумчиво стал смотреть в пламя камина. Он потер шею и сказал:
- Я не привык столько говорить. Можно мне еще немного молока?
- Конечно, - сказал я, закрывая блокнот. Он пил, а я встал и зажег лампу, потому что уже совсем стемнело. Хотя я был бы не прочь, если бы он продолжал говорить всю ночь, но я пообещал матери Джимми, что надолго его не задержу. Видимо, я должен благодарить свой репортерский инстинкт – ну откуда мне было знать, что я наткнусь на такую золотоносную жилу в лице этого мальчика? Мальчика, который так преклонялся перед Шерлоком Холмсом, и которому выпала удача видеть его в таких ситуациях, в которых больше это никому не удавалось. Признаюсь, правда, что я был немного расстроен, что он не смог вспомнить ничего, что говорило бы о детстве сыщика. Но даже если он и не сможет помочь мне с информацией о детских годах Холмса, его замечательные рассказы о сотрудничестве с Холмсом , в любом случае, достойны того, чтобы их напечатали. Отодвинув штору, я взглянул на свой маленький садик под окном и почему-то с грустью подумал о том, что так жаль, что Холмса больше нет , чтобы защищать Лондон от преступников. Какой он был замечательный человек!
Я повернулся к своему гостю, который решил еще немного угоститься сладостями.
- Джимми, тебе пора возвращаться домой, но завтра мне бы хотелось увидеть тебя снова. Я бы хотел продолжить запись твоих рассказов о мистере Холмсе. Ты не против зайти, скажем, в два часа?
Джимми встал и вытер рот рукавом.
- Как скажете, мистер Коббет. В два так в два.
- Ровно? – уточнил я , шутливо ткнув пальцем в его сторону.
- Ровно, - усмехнулся он.
Я вышел с ним из дома, остановил кэб и заплатил кэбмену, чтобы тот довез мальчика до дома.
Сначала мальчуган вытаращил глаза, но потом откинулся на сиденье и прикрыл дверцу. Он быстро освоился и принял непринужденную позу, точно юный лорд, который всю жизнь только и делал, что разъезжал по Лондону в экипаже. Я дал ему деньги на завтрашнюю поездку – на подземке, как он настаивал. Мы распрощались, кэб отъехал, а я вернулся к себе. Миссис Дэррик сообщила, что ужин будет готов через пятнадцать минут. Я вошел в кабинет и, сидя в кресле, смотрел на фотографии над камином, особенно на фотографию той, которой больше здесь нет.

На следующее утро я был до срока разбужен миссис Дэррик, которая осторожно потрясла меня за плечо.
- Мне очень жаль, что пришлось так рано разбудить вас, сэр, - сказала она, когда я уставился на нее, еще ничего не понимая, - но этот мальчик пришел сюда пешком от самого своего дома и уже час ждет вас. Я впустила его и дала чаю, чтобы он согрелся, но он так взволнован и так хочет переговорить с вами, что пролил всю чашку на токайский ковер, а потом испуганно отскочил и ,к сожалению, опрокинул и разбил старую зеленую вазу вашей матушки. Боюсь, если вы немедленно не выйдете и не поговорите с ним, весь дом будет перевернут верх дном еще до того, как вы прочитаете свои утренние газеты.
Я сел в постели, потирая глаза.
- О чем вы говорите? Сколько сейчас времени?
- Еще только половина седьмого, сэр. А мальчик – тот, что приходил вчера, этот Уиггинс.
Тут уж я проснулся.
-Уиггинс? Скажите ему, что через минуту я спущусь.
И не ожидая, пока миссис Дэррик уйдет, я вскочил с постели и быстро накинул халат. Я весь затрепетал от волнения и не с первого раза попал ногой в свои домашние туфли. Пригладил расческой волосы, наскоро освежил лицо и направился вниз.
Уиггинс снова был у меня в кабинете, сидел в том же кресле, что и вчера, но оно было подвинуто поближе к огню, и мальчик съежился у огня , укрытый пледом.
Он услышал, как я вошел и тут же встал.
- Простите меня за чашку и вазу, сэр, - сказал он, пристально разглядывая свои шнурки. – Я найду какой-нибудь способ расплатиться с вами за них.
Я махнул рукой.
- Не беспокойся об этом. Это не важно. – Я подошел к своему креслу и также пододвинул его ближе к огню. – Садись и расскажи, что привело тебя в мой дом в пять часов утра.
Вошла служанка и подала нам чай.
Уиггинс отставил свою чашку и заговорил.

- Я скажу вам, сэр. Это самое удивительное, что когда-либо происходило со мной. Я благополучно добрался до дома и рассказал маме о нашем разговоре и о том, что сегодня вы снова хотите поговорить со мной. Потом все легли спать, но я был так взволнован, во мне словно гудели тысячи колоколов, и я знал, что мне нипочем не заснуть, поэтому я просто сидел на полу у нашего маленького очага. Я сидел там, думая о мистере Холмсе и том времени, когда я помогал ему. Через некоторое время я, наверное, задремал и неожиданно, точно во сне, вспомнил случай, когда я помогал мистеру Холмсу выследить одну шайку, которая орудовала в Уайтчэпеле.

Глаза Уиггинса все еще сохраняли отблеск этого воспоминания, и одновременно с этим с его губ нескончаемым потоком полилась речь, точно вода из рухнувшей плотины.

- Это было в феврале 1890 года. Мистер Холмс распорядился, чтобы я стоял у паба в Шордиче. Он не вел тогда никакого расследования, но считал, что эти бандиты работают на какого-то… их вдохновителя, он так сказал. Вероятно, на этого проклятого Мориарти, теперь я думаю, что он тогда его имел в виду. Простите, сэр.
Как бы то ни было, был поздний вечер и стоял ужасный холод. Часа через два мистер Холмс напугал меня, внезапно появившись рядом, точно призрак, но я быстро оправился, потому что не хотел, чтобы он знал, что мне бывает не по себе, когда я вот так нахожусь один в темноте. Но думаю, что он это все равно понял, потому что он сел рядом со мной на какой-то ящик, налил мне горячего чая из фляжки, которую он вытащил из саквояжа, который держал в руках и спросил, как у меня дела.
- Прекрасно, сэр, - бодро сказал я, хотя от холода у меня так одеревенели пальцы, что я с трудом держал чашку. – Тот тип ведь еще не вышел из паба?
Потому как мистер Холмс велел нам следить за одним фальшивомонетчиком. И со мной был Деви, но когда мы оказались у паба и было похоже, что этот тип пробудет там некоторое время, я велел Деви идти и сообщить это мистеру Холмсу. Мистер Холмс говорил, чтобы мы оставляли какие-нибудь сообщения для него в пабе на Педли-стрит, который он часто использовал как свою штаб-квартиру в этом районе. Понимаете, он как-то помог хозяину с каким-то делом и тот позволял ему пользоваться задней комнатой, где его никто не мог потревожить , а мы знали, что можем найти его там или оставить для него послания. Также как и в О’Райли. Короче, я послал туда Деви, и вот мистер Холмс пришел сюда сам.
Уиггинс умолк на минуту, чтобы слегка отдышаться и полагаю, он хотел еще ненадолго удержать в памяти этот образ. Он сделал еще глоток уже остывшего теперь чая, но, кажется, даже не заметил этого.
- Я сказал ему, что этот человек не выходил и что, когда я подкрался поближе и осторожно туда заглянул, то увидел, что он сидит за столом и пьет вместе с высоким усатым господином, который не принадлежал к шайке фальшивомонетчиков. – Очень хорошо, Уиггинс, - сказал мистер Холмс. Мы еще некоторое время, молча, сидели там, и мне было стыдно, что я не мог сдержать дрожь.
- Теперь ты можешь идти домой, Уиггинс, - сказал мистер Холмс. – Я не хочу, чтобы ты схватил пневмонию по моей вине. Я уже узнал то, что мне нужно и сам смогу проследить за этими людьми.
Должен сказать, что я был очень рад, что могу вернуться домой. Однако, мистер Холмс при всей его худобе сидел на этом холоде так же спокойно, словно стояла середина лета.
- А вам разве не холодно, мистер Холмс? Кажется, вас никогда не пугает холод. Почему?
Тут Уиггинс наклонился ко мне, понизил голос и заговорил с совершенно другой интонацией.
- Вот этот момент я как раз и вспомнил прошлой ночью. Это поразило меня , точно удар молнии. И я бы с радостью добрался до вашего дома еще раньше, но ведь поезда в это время еще не ходили. И, конечно, когда я здесь оказался, мне не хватило духу тут же разбудить вас, пока я не увидел свет в окне вашей экономки и не понял, что она встала. И хорошо, что это случилось, а то я уже замерз и едва не превратился в ледышку.
Я поневоле довольно жестко прервал это весьма нежелательное отступление.
- Ради всего святого, мальчик, что же ты вспомнил?
Уиггинс взглянул на меня и смутился.
- О, конечно, сэр. Так мистер Холмс и говорит:
- В суровом климате Йоркшира нетрудно привыкнуть к холоду. Твоя беда в том, Уиггинс, что ты родился и вырос в Лондоне.
С этими словами Уиггинс откинулся на спинку и все его лицо светилось триумфом, он так улыбался , глаза его сияли такой радостью, что можно было подумать, будто он нашел тысячу фунтов, и я подумал, что возможно, так оно и есть.
В комнате воцарилась мертвая тишина, ибо я обдумывал слова Уиггинса, а он застыл в своем кресле, подобно мраморной статуе. Неожиданно он вновь ожил и сказал:
- А потом, прежде, чем я успел что-нибудь у него спросить, он сказал:
- А теперь иди домой.
Ну, я и пошел.
Я кивнул.
- Уиггинс, это и в самом деле просто замечательно. Просто замечательно. Значит, он из Северного Райдинга.
- Да, и я так думаю, сэр. Я хочу сказать, что он ведь никогда не лгал. И едва ли когда что-то о себе рассказывал. Он не любил, когда мы слишком много болтали, поэтому я привык быть таким же молчаливым, как он, и не задавать слишком много вопросов. «Наблюдать нужно в тишине» - как-то сказал он мне. Но вопрос насчет холода сам как-то вырвался и вот я услышал об этом северном Йоркшире. Пока я ходил взад и вперед по улице, я пытался вспомнить, не говорил ли он еще что-нибудь о своем детстве, что бы могло вас заинтересовать, но ничего больше на ум не пришло. Думаю, это все.

Я встал и пожал Уиггинсу руку. Сначала он выглядел шокированным, но затем встрепенулся и ответил на мое рукопожатие.
- Честное слово, Уиггинс, я в неоплатном долгу перед тобой, - искренне сказал я. – Твое удивительное содействие мистеру Холмсу и такие ясные воспоминания о нем открывают мне путь, который я считал совершенно закрытым. Ты столько сделал, чтобы помочь мне увековечить память мистера Холмса еще в большей степени, нежели записки доктора Уотсона.
Я подошел к своему столу и достал из среднего ящика свой бумажник. Я вытащил оттуда пятифунтовую банкноту и подойдя к Уиггинсу, протянул ему деньги.
- Господи, сэр, я не могу принять от вас такого подарка, - сказал он.
- Это не подарок, Уиггинс. Это честно заработанная плата за то, что ты изо всех сил старался что-то вспомнить, шел сюда в такое холодное утро и поделился со мной ценной информацией, чтобы помочь мне в моих изысканиях. Прими это от меня. Я настаиваю.
Он все еще стоял, не двигаясь. Тогда я взял деньги и засунул их в карман его пальто.
- Вот так, - улыбнулся я. Я обнял его рукой за плечо и повел к двери, а другой предложил свой носовой платок. – Давай-ка пойдем и позавтракаем, хорошо?
Он кивнул и на ходу вытер слезы.

@темы: перевод, Шерлок Холмс, Детство Шерлока Холмса

21:26 

Странности этого мира - я и Шерлок Холмс?

Вообще в этой жизни проиходят иногда странные вещи. Можно назвать знаками, можно странными совпадениями.

Ну, вот эта книга Моры Морстейн"Детство Шерлока Холмса" Купила ее уже довольно давно. Начала читать, потом она показалась мне нудной и я забросила. Потом все же решила прочесть. Снова бросала, когда мне казалось, что картина счастливого семейства Холмс как-то не очень совпадает с тем образом, что сложился у меня в голове.

В конце концов я ее оценила, когда увидела, как постепенно маленький живой, очень веселый мальчик Шерлок превращается в того Холмса, которого мы знаем, характер, которого, как писал Уотсон, складывался из двух начал. Уже решила, что обязательно полностью переведу.

И вот сейчас натыкаюсь на крупное столкновение между Майкрофтом и его отцом. Наверное, в это трудно поверить, но для меня это такое дежа вю. Почти все эти гневные, совершенно безумные фразы я слышала из уст... моей мамы. Причем кое-что почти дословно. Это поразительно просто. Я не ожидала такого от этой книги. Временами она казалась мне наивной, немного детской, с какими-то неправильными Шерлоком и Майкрофтом.
Откуда такие совпадения? И кстати, не единственные. В такие минуты задумываюсь, что же такое этот мир? Как в нем все устроено?

Я не фантазер совсем по жизни, но некоторые вещи просто поражают

@темы: Шерлок Холмс, Про меня, Детство Шерлока Холмса

17:09 

Клипы по Холмсу

Хочу здесь поделиться своими последними клипами по ШХ

Клип-фантазия на тему детства Холмса. Моим вдохновителем был Джереми Бретт и его идеи о детстве и отрочестве Холмса
youtu.be/YA_3a8JdEzw

И клип про Мориарти. Это просто как бы иллюстрация

youtu.be/8w9YyIBbxnM

Шерлок Холмс и доктор Уотсон - Во имя жизни

www.youtube.com/watch?v=Ccztym_mLIs&t=21

@темы: шерлок холмс, профессор Мориарти, клип, Джереми Бретт, Детство Шерлока Холмса, Гранада

Приют спокойствия, трудов и вдохновенья

главная