Записи с темой: гранада (список заголовков)
13:13 

Статья о "Картонной коробке"


@темы: Джереми Бретт, Гранада

13:09 

Закадровые сцены Гранады








Последнее фото, конечно, относится к съемкам лишь относительно. Просто Джереми, Дэвид и трубки

А еще я совсем не помню, чтобы в "Знаке четырех" на Холмсе был этот плед

@темы: Джереми Бретт, Гранада

10:46 

Новая находка на фейсбуке






While doing research for an upcoming talk I'm giving in Dayton, Ohio next month, I keep running into items in my own personal Sherlockian archives that I had forgotten about, and thus serve to derail my search. Here's one...a clipping from an unknown, unnamed newspaper, dated March 28, 1985. It is a wonderful UPI publicity shot of Jeremy Brett while in America on a publicity tour. Dateline New York, the caption reads: "Actor Jeremy Brett, who plays the title role in 'The Adventures of Sherlock Holmes,' on a PBS television station, scrutinizes the original manuscript of Arthur Conan Doyle's story, 'The Adventure of the Priory School.' Brett met the manuscript's owner, Marvin Epstein of Montclair, New Jersey, at a reception in a Manhattan restaurant for Holmes fans." For those of us who were there, and those of us who weren't, its a reminder that those were heady days in the Sherlockian Universe.

@темы: Гранада, Джереми Бретт

13:21 

Сцена из "Подрядчика", которая не дает мне покоя.





Ну, вот здесь, когда мать МакФерлена говорит о том, как сын нашел ее порезанную (или что там с ней) фотографию и стал допытываться, Холмс явно погрузился в собственные мысли. Мне так кажется. По моему, это не размышления по данному делу, а именно воспоминания и мысли о чем-то своем. От которых его вопросом оторвал Уотсон, в то же время, наведя уже на другие мысли, после чего он продолжил разговор с миссис Мак Ферлен.

Пыталась догадаться, что могло в ее словах вызвать эту задумчивость, аж два раза подряд проглядывала, но я зависаю, заглядываюсь на задумчивого Холмса и мысль ускользает))

@темы: Шерлок Холмс, Гранада

14:51 

Ну и в связи с приближающимся Рождеством решила написать еще одно небольшое открытие по Гранаде. Не могу сказать, что для меня это полностью открытие - частично я обращала внимания на некоторые знаки, но целой картины, наверное не представляла.
Итак, речь у нас пойдет о серии Гранады "Голубой карбункул". А точнее о графине Моркар. А ведь там собственно очень скупыми и еле заметными штрихами показана ее предыстория.



Не знаю, обращали ли вы внимание, но вот здесь у нее на столе фото того джентльмена, что где-то в начале, практически пока идут титры, подарил ей собственно карбункул.На фотографии черный креп, из чего следует, что этот человек умер. Не удивительно, что графиня выглядит такой депрессивной и угрюмой. Шкатулка, в которой лежит драгоценный камень стоит прямо перед фотографией.
Графиня возвращается в свой номер после утомительного дня, когда она делала рождественские покупки, совершенно не чувствуя при этом никакой радости, ибо душа ее опустошена от горя и потери. И она просит приготовить ей чай и горячую ванну. Она явно хочет расслабиться и почувствовать себя уютно. Но, когда она обнаруживает свою пропажу, на ней все еще надета шуба


Это немного странно.Она же не собирается надеть этот алмаз - она не может его надеть - тогда зачем она открывает шкатулку, даже не сняв шубы? А вот в чем дело - она смотрит сейчас на портрет, как раз после того, как увидела, что алмаз украли. Этот алмаз, хранящийся в шкатулке перед фотографией дорогого ей человека, был как бы предметом поклонения. Видимо, у нее уже сложился определенный ритуал. Вероятно, она каждый день садится вот так, приходя к себе и смотрит на эту фотографию и на камень. и очевидно, ее горничная , Кэтрин Кьюсак, видела, как она это делает и учла это, планируя время, необходимое для кражи и знала,когда будет поднята тревога.
Я сейчас сама еще раз пересмотрела начало серии - когда графиня едет в экипаже, у нее на лице такая безысходность написана...

@темы: Шерлок Холмс, Гранада

15:18 

Еще одна грань Гранады

Увидела это на тумблере.

В "Греческом переводчике" есть момент, когда Холмс и Уотсон понимают, что кто-то находится в их гостиной.и между ними возникает небольшое молчаливое соперничество за то, кто первый войдет и возможно первым столкнется с неизвестным врагом. Холмс направляется к двери первым, и когда Уотсон следует за ним, он делает ему знак оставаться на месте. Вместо этого, бросив на Холмса выразительный взгляд, Уотсон с солдатской готовностью практически загораживает собой дверную ручку. В ответ на это Холмс протягивает руку, и тем не менее, ловко обойдя Уотсона, проскальзывает внутрь первым. И таким образом они вот так взаимно защищают друг друга



Внизу подпись "protect your man"

@темы: Шерлок Холмс, Гранада

11:05 

"Вот чем была бы любовь для такого человека, как Холмс" - заключил как-то Уотсон. Эти его слова мне припомнились, когда в очередной раз я натолкнулась на один пост, посвященный гранадовской "Одинокой велосипедистке" А раз натолкнулась не первый раз то это неспроста)) Это не потому, что я такой суеверный человек. Просто почему-то в том, что касается Холмса и Джереми у меня последнее время происходят какие-то интуитивные вещи. Можно их расценивать как подсказки, а порой можно и как указания к действию. Вот, например, периодически случается у меня депресняк и грешным делом мелькают мысли, что вот, наверное, я все-таки становлюсь взрослой:D и может пора уже завязать, а то уже как-то вроде не греет... Упаднические, короче, мысли. Так вот почти всегда когда я в таком настроении, у oscary, например, появляется прекрасный пост о Джереми. И все, проехали. Все замечательно. Это, правда, наводит еще на некоторые мысли, но об этом потом.)
Так вот.
Пост частично перескажу, частично процитирую.В принципе, как обычно, ничего нового)


Это один из лучших моментов сериала.Вайолет Смит похищают и силой принуждают к брачной церемонии, что в конечном счете подразумевает тонко завуалированный сценарий изнасилования, и все потому что хозяин дома, в котором она служит, не говорит ей о схеме, благодаря которой ее обманом хотят лишить наследства. Аргументирует он это тем, что тогда она естественно тут же покинула бы этот дом, чем лишила бы его возможности видеться с ней.

Диалог здесь почти полностью взят из канона с небольшой модернизацией синтаксиса. Холмс спрашивает Карратерса (или как его там, у меня в разных книгах и озвучках по-разному), почему он не предостерег девушку относительно Вудли.А Уотсон так прямо и говорит: - По-вашему, это может и любовь, но для меня это чистой воды эгоизм.


Мы видим, как Берк говорит эти слова и он блестяще передает их значение, но Бретт в этот самый момент практически убивает Карратерса взглядом.И это прекрасно соответствует истине, потому что хотя противоположный пол - это по части Уотсона, если вы хотите вывести из себя Шерлока Холмса, попробуйте плохо обойтись с леди. Попробуйте. Давайте, говорите, что влюблены в прекрасную музыкантшу, а потом преследуйте ее на велосипеде.Игра Бретта, эта смесь недоверия и отвращения, - удивительна.
И не забудьте - это ведь тот самый малый, который готов был упасть в пропасть, но чтобы кое-кому (гм-гм) больше не угрожала опасность. И если говоря ему о любви, вы скажете "я просто хотел, чтобы она была рядом и не важно какой ценой", то не удивляйтесь, что он пронзит вас взглядом, как отточенной рапирой. Можете считать Холмса противоречивым, называть его прямолинейным или чудаковатым, но как поразительно наблюдать здесь, что значит для него любовь

@темы: Холмсомания, Джереми Бретт, Гранада, Шерлок Холмс

23:50 

Правда об обряде Месгрэйвов. Часть 2

Часть 1 здесь morsten.diary.ru/p213154780.htm


После ужина я сидел на своей постели, читая роман в мягкой обложке, который хотя и не представлял особого интереса, но хоть как-то отвлекал меня от нетерпеливых мыслей относительно будущих событий. Не успел я подумать о том, что как хорошо, что здесь нет Холмса, который, наверняка бы, стал посмеиваться над тем, что я читаю, как он постучал в мою дверь и вошел, не дожидаясь позволения.
- Вы верите Месгрэйву – что, будучи уволен, Брантон просто скрылся?
Холмс рухнул на кровать рядом со мной, как всегда, не обращая внимания на приличия. Мое сердце отчаянно забилось.
- После того, как он выпросил у Месгрэйва еще неделю, чтобы не пострадала его гордость, как говорит Месгрэйв? – Я отложил книгу в сторону. – Не думаю, что верю в это, думаю, нет.
- Я тоже. – Холмс подложил руки под голову. – Это довольно любопытно.
- Гораздо более любопытным мне представляется тот факт, что мы занялись расследованием в то время, когда вроде бы должны быть на отдыхе.
Я уселся поудобнее, прислонившись спиной к изголовью кровати, темноволосая голова Холмса лежала где-то возле моего бедра.
- Неужели? – Холмс поднял на меня взгляд, дернув уголком рта, что видимо, означало у него улыбку.
- Да вообще-то, нет.
- Ха! – он перевернулся и принял довольно странное положение, Холмс лежал лицом в мою сторону , но подпер голову рукой, так что мог наблюдать за моим лицом. Я почувствовал некоторое стеснение.
И спустился ниже, так, чтобы мы были на одном уровне. Лицо Холмса было совсем близко.
- Полагаю, вы не думали, что такое произойдет?
-Абсолютно. У вас есть какие-нибудь идеи?
-Признаюсь, после ужина я совсем забыл об этом. – Мне было чертовски трудно не смотреть на его рот.
- Жаль, я был бы рад узнать, что вы думаете на этот счет.
- В самом деле?
- Конечно. Я не могу обойтись без вашего мнения.
- Вот как.
- Именно.
Вблизи, когда он был спиной к свету, глаза Холмса казались совсем темными. Меня неодолимо тянуло к нему, но я держался из последних сил. У нас были достаточно тесные отношения, чтобы оправдать такую близость, но не было никакой причины на то, чтобы сократить дистанцию между нами, как бы сильно я этого не хотел.
Пожалуйста, не считайте меня каким-нибудь наивным простаком. Даже в то время я знал, что наша связь неестественно сильна, и что моя привязанность к Холмсу порой заходит в мутные воды, но даже тогда я не думал, что мы находимся в опасном положении. Мы так долго были друзьями, прошли через столь многое, знали друг друга так хорошо, что я был уверен, что наши отношения почти братские. У меня больше не было такого друга, как он, мой Холмс, и даже если б я узнал, что в университете он был вовлечен в неестественные плотские отношения, для меня бы это ничего не значило. Я любил его, как собственное сердце и это ничто не могло изменить.
Я потянулся туда, где лежала рука Холмса, и осторожно коснулся ее кончиками пальцев. Наши пальцы сплелись.
- Я счастлив поделиться своим мнением, Холмс, когда бы вы меня об этом не попросили.
- А иногда даже, когда я вас об этом не прошу.
- Разумеется.
Холмс улыбнулся и медленно поднял наши соединенные руки и сухой, теплой рукой с этими тонкими длинными пальцами он прижал мою ладонь к своей груди, повторяя наше положение прошлой ночью. Сердце мое забилось быстрее, во рту пересохло.
- Когда бы это ни было, я благодарен вам за это.
Я не понимал, что послужило причиной этого потока откровенности, но это ничуть не мешало мне оценить его по достоинству. Редкий день, когда Холмс признавал вслух, что я являюсь не просто его биографом, а чем-то большим. А дней, когда его слова превышали чувство признательности, а доходили до выражения привязанности, было совсем мало и их разделяли чуть ли не годы. Казалось, что мое сердце едва помещалось в груди, таким большим оно мне казалось.
Затянулся неловкий момент, когда мы, молча, смотрели друг на друга. Я не мог найти подходящих слов, чтобы выразить то, что чувствовал, не мог найти слова даже, чтобы продолжить все в том же полушутливом тоне. Поэтому я просто смотрел на него, рассматривал складки у него на лбу и морщинки в уголках глаз, слушал биение сердца в его груди, отдававшееся в моей ладони.
Холмс нервно облизал губы.
- Поздно.
- В какой-то степени, - сказал я.
- Я должен идти. Мне бы хотелось обдумать эту проблему до того, как утром мы продолжим поиски сокровища.
- Вы можете думать и здесь.
Уголок его рта дернулся, изображая полу-улыбку, не язвительную, но, тем не менее, довольно безрадостную. Он отпустил мою руку и ловко соскользнул с моей кровати.
- Спокойной ночи, Уотсон, - сказал Холмс уже у двери.
- Спокойной ночи, Холмс.
Мне было очень жаль видеть, что он уходит.
--------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
На следующее утро рассвет был темным, печальным и холодным и еще более мрачным оно показалось потому, что ночью исчезла Рэчел.
Месгрэйв разбудил меня довольно рано, и я вновь остался без нормального завтрака, ибо нам пришлось присоединиться к Холмсу на берегу пруда, где ее шаги терялись среди гальки. Холмс выглядел довольно отдохнувшим, вновь был закутан в эту чертовски смешную шаль, и все же я был безмерно рад видеть его.
Однако, мой друг едва взглянул на меня; группа крестьян только что закончила обшаривать пруд и приближалась к нам с пустыми руками, но тут от самой воды раздался крик. Мы все бросились туда и увидели, что один фермер вытащил из воды холщовый мешок, опутанный водорослями, из него в три ручья текла вода.
- Что в нем? – спросил я.
- Ничего ценного, - сказал Холмс, разорвав его. Кажется, внутри был только ил, песок и грязные куски металла.
- Это хоть когда мог бросить туда, кто угодно, - сказал Месгрэйв.
- Нет, это было недавно, иначе мешок был бы подпорчен водой. – Холмс был крайне разочарован отсутствием улик, также как и я, надо признать. – Что ж, это объясняет ее путешествие к пруду, но куда она делась потом?
------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Все мы изучали находку в библиотеке, предварительно слегка промыв ее в большой глиняной вазе (несомненно, она стоила целого состояния, но Месгрэйв нашел ее в ужасном состоянии где-то в углу своего кабинета. Если бы все мы могли бросаться такими сокровищами…). К сожалению, ничего нам это не дало. Пропал Брантон, пропала Рэчел, а все, чего мы добились, было лишь кучей ржавого полинявшего металла и нескольких камешков. Больше всего Месгрэйва удивляло, зачем кому-то надо было бросать этот мусор в озеро.
Холмс начал ходить по комнате, и это было предвестником того, что ему есть, что сказать. Я наблюдал за ним, когда он, наконец, объявил, что тут не три тайны, а одна, и ключ ко всем загадкам заключен в обряде, который Брантон настолько захотел освежить в своей памяти, что ради этого даже рискнул своим положением. Проведя ладонью по затылку (сейчас даже этот его жест не смог отвлечь моего внимания), мой друг еще раз перечитал текст обряда, и, остановившись, обратился к нам.
- Под вязом, - сказал он.
Это было прекрасным пунктом для начала.
Месгрэйв повел нас к пню, оставшемуся от древнего почтенного вяза, который возвышался над лужайкой, когда он был еще мальчиком.
- Полагаю, вы не сможете мне сказать, какой он был высоты? – спросил Холмс, указывая вверх своей тростью.
- Могу сказать это сию же минуту. Он был высотой 64 фута.
У Месгрэйва был учитель, немало увлеченный тригонометрией.
- А скажите мне, Брантон когда-нибудь задавал вам здесь такой же вопрос?
Через минуту Месгрэйв вспомнил и у него даже вспыхнули огнем глаза. Он рассказал нам, как однажды он нашел Брантона, расхаживающим по этой лужайке с сигаретой в руках. Когда он приблизился, Брантон сказал, что он просто заключил пари о высоте этого дерева. После того, как Месгрэйв сообщил ему, что высота была 64 фута, он, казалось, был удовлетворен и ушел.
- Боюсь, я совсем выкинул это из головы, - сказал нам Месгрэйв.
В эту минуту я заметил, что Холмс глядит на какую-то точку наверху. Я повернулся и подошел к нему поближе – возможно, ближе, чем это было нужно – чтобы увидеть, куда он смотрит. Я с удивлением увидел, что над флюгером был железный силуэт дуба, это было ясно, как день. Неужели никто из тех, что искали сокровище, о котором говорится в обряде, не замечали его. И тут же мне подумалось, что, возможно, кто-то и заметил. И этот кто-то был Брантон?
Если у нас теперь был вяз, и дуб, то тогда теперь надо определить, куда падала тень, если бы вяз не был срублен. Ответ должна была подсказать та же отрасль математики, которая даровала нам знание о высоте вяза.
Тригонометрия.
-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Мне до смерти надоело завязывать узлы на этой веревке.
В истории, опубликованной в Стрэнде, я передал эту функцию Холмсу. Я был рад, что удалил себя из этого повествования, ибо не хотел, чтобы кто-нибудь знал, что это я, вместо того, чтобы расспросить Холмса о том, зачем я это делаю, продолжал завязывать узлы на веревке чуть ли не в сто футов длиной, даже не спрашивая зачем. Ради бога, я ведь мог пометить ее краской или привязать тесьму или еще что-то, для чего мне не понадобилось бы пропускать через петлю веревку длиной в сто футов, отмечая каждый ярд.
Вы когда-нибудь пытались завязывать узлы на веревке длиной в сто футов? Это подлинное наказание.
Сердитый на себя и на Холмса, я позволил распоряжаться собой, точно был одним из его химических приборов, пока, наконец, мы – Месгрэйв, Холмс, я, наша стоярдовая веревка и рыболовная удочка, которую Холмс выбрал из всех удилищ, которые были в доме – не оказались на лужайке возле останков старого вяза. Здесь уже стало ясно, каков был план Холмса: он измерил длину тени, отбрасываемой удочкой, она равнялась девяти футам, и, исходя из этого, он высчитал, что вяз отбрасывал бы тень 96 футов, и направление теней должно совпадать.
Когда мы растянули на земле эту треклятую веревку на расстояние 96 футов, то обнаружили небольшое углубление, которое, по утверждению Холмса, было оставлено Брантоном. Это не доказывало, что Брантон нашел сокровища, а лишь свидетельствовало, что он шел тем же путем, что и мы.
Отсчитывая шаги, мы следовали всем указаниям обряда, 64 шага и 42 и еще 36, и мы уже почти заканчивали отсчитывать последние 25 шагов, когда внезапно оказались у рва, наполненного водой. Не оставалось ничего другого, как сесть в лодку и плыть по направлению к маленькой двери в стене, которую мы увидели прямо перед собой. Месгрэйв сел на весла, я у руля, а Холмс… Холмс, выпрямившись во весь свой высокий рост, стоял на носу, точно Боадицея в своей колеснице, ведущая воинов на бой с римскими завоевателями.
Он проник внутрь, сделал четыре шага и нахмурился. Это никак не могло быть тем местом, что мы искали.
- Не может быть, - сказал Холмс, ударив тростью в каменные плиты пола.
- Может, какая-нибудь ошибка в ваших вычислениях?- предположил я.
- Это невозможно.
Холмс сидел озадаченный, глядя на древние, явно никем еще не потревоженные плиты этой старинной кладовой, и Месгрэйв совершенно справедливо подтвердил, что много лет никто не трогал эти камни. Но меня это не обескуражило. Я перечитал слова обряда, чтобы убедиться, что ничего не пропущено. И вдруг наткнулся на то, что искал.
- Холмс! – сказал я, думаю, было заметно, что радость переполняла меня. И можете представить, насколько мне было досадно отвести в моем рассказе эту честь Месгрэйву. – Вы забыли «и вниз»!
Все мы посмотрели вниз. Так же, как я и написал в моем рассказе, оказалось, что внизу есть погреб, и он был ровесник этому дому. А в погребе мы обнаружили захлопнувшуюся дверь и привязанную к ее ручке шарф Брантона. И там, под этой захлопнувшейся дверью мы нашли бедного Брантона, он умер от удушья, что явно читалось по страдальческому выражению его лица; рядом с ним стоял простой деревянный сундук.
Следующее расхождение с моим рассказом состоит в том, что там описано, как была вызвана полиция, чтобы помочь поднять каменную плиту. На самом же деле, нам хватило сил, чтобы сдвинуть плиту, но я подумал, что лучше сказать, что там присутствовали официальные представители власти, чтобы вызвать доверии к моему повествованию и внушить читателям, что, обнаружив мертвое тело и древние сокровища, мы не могли действовать самостоятельно. Хотя, конечно же, это так и было; Холмс бы ни за что не потерпел, чтобы место преступления, которое он расследовал, было затоптано миллионами ног бестолковых болванов. Особенно, когда у него была возможность сначала все изучить самому.
Лишь после нахождения тела дворецкого в нашем маленьком рассказе появилась полиция, но мы сообщили ей не всю правду, избегая упоминания об обряде Месгрэйвов. Когда инспектор спросил, что Брантон делал в этой нежилой части дома, Месгрэйв ответил:
- Инспектор, обязанности дворецкого весьма разнообразны. Я не могу точно ответить на этот вопрос.
Я счел нужным вмешаться.
- Дело в том, инспектор, что никто бы не услышал его криков о помощи из этой части дома.
Было видно, что инспектору все это кажется подозрительным, но он склонен был нам поверить до той минуты, пока констебли не вытащили из подвала тело. Тут дочь лесника, Дженет, подружка Брантона, истошно закричала:
- Рэчел! Это все она! Она убила его! Потому она и сбежала!
Я едва не закатил в раздражении глаза и не прикрыл лицо рукой, но сдержался, стараясь держаться в рамках благопристойности. Если мы хотели убедить полицию, что это несчастный случай, и не дать им возможности сунуть нос в дело с обрядом, то такое поведение никоим образом не могло бы этому поспособствовать. Однако, мне подумалось, что было бы не плохо иметь готовый ответ на вопрос о том, что случилось с Рэчел. Ясно было, что она исчезла. Инспектор отправился задать несколько вопросов Дженет, и кажется, ему не терпелось поговорить бы и с Рэчел. Что касается последней, то я, ухмыльнувшись, про себя пожелал ему удачи.
Мы с Месгрэйвом переглянулись и пошли взглянуть, к каким заоблачным далям устремился ум Холмса.
Правильнее было бы сказать, куда он погрузился. Мы нашли его спустившимся в ту зиявшую посреди погреба яму и исследующим место гибели Брантона; он был мрачен.
- Должен признать, что пока я разочарован результатами своего исследования.
Холмс думал, что, когда найдет место, о котором шла речь в обряде, то сможет распутать дело. Но пока все было погружено во тьму, подобно Брантону , оказавшемуся в этой темной яме в последние минуты своей жизни. Вид у него все еще был очень озадаченный, и пока он сидел там, размышляя, как в погребе оказался Брантон и куда исчезла Рэчел, я объяснил Месгрэйву, как действует Холмс в подобных обстоятельствах.
- Он… он ставит себя на место интересующего его человека , предварительно оценив его умственные способности, а затем Холмс пытается представить, как бы он сам действовал в подобных обстоятельствах.
- В данном случае у Брантона был превосходный ум, - пробормотал Холмс.
- Так что видите, не было необходимости в корреляции.
Месгрэйв посмотрел на меня озадаченно. Иногда мне сложно объяснить такие вещи людям, далеким от науки. Я мог бы объяснить, как разные наблюдатели могут записывать разные данные об одном и том же небесном теле. Я мог объяснить, как отрицательно это может сказаться на расчетах. Но Холмс никогда особенно не любил астрономию, и даже если мы были обязаны ей этой терминологией, я не хотел раздражать его в тот момент, когда он думает. Поэтому, не пускаясь в подробные объяснения, я просто сказал:
- Так это называют астрономы.
Я подумал, что такого объяснения вполне достаточно, но Месгрэйв бросил на меня еще один странный взгляд. Несомненно, он не понимал, какое отношение имеет астрономия к судьбе его слуг. Я чувствовал на себе его пристальный взгляд. Однако, я не стал никак на это реагировать, посмотрел на Холмса, глядящего куда-то вдаль и постарался принять самый невинный вид, на какой только был способен.
Когда Холмс заговорил, было похоже, что он в трансе, такой тихой и размеренной была его речь. Он говорил о том, как Брантон обнаружил эту дверь в полу, о том, как он не смог открыть ее даже при помощи шарфа привязанного к ручке, о том, как он обратился за помощью к Рэчел, ибо был уверен, что она все еще любит его, несмотря на ее гневные речи. Холмс бросил взгляд на пол, усеянный поленьями.
Он бережно поднял полено, лежавшее возле его колена. Посередине его была отметина, видимо на это место пришелся край плиты и расщепил его.
- Вот на этом полене легкая вмятина. – Холмс взял еще одно. – И на этом.
Он предположил, что они использовали поленья, чтобы приподнять крышку, мало-помалу, пока она не поднимется настолько, чтобы Брантон смог пробраться внутрь. Там он и был, когда крышка захлопнулась и буквально замуровала его там. Если Рэчел была там и видела это, и не позвала на помощь, а дала Брантону задохнуться, это определенно объясняло ее странное поведение на следующее утро.
Холмс полностью погрузился в эту каморку и поднял наверх сундук, чтобы мы могли его обследовать. Мы с Месгрэйвом стали осматривать его дно, но нашли лишь одну плесень.
-Но что же было в сундуке, Холмс? – спросил я.
В ответ из темноты появилась рука Холмса, между его пальцами была зажата монета. Прежде я уже как-то писал о руках Холмса, но я никогда не позволял себе столько, сколько бы хотел, думать об их грациозности, их ловкости , и о том, как один вид этих рук, обнаженных до локтя, вызывал у меня необъяснимые желания. Сегодняшний день не был исключением, и боюсь, дело было еще хуже, ибо я помнил, как две ночи подряд эти пальцы сплетались с моими. Холмс и Месгрэйв что-то говорили, но я ничего не слышал, ибо был пленен красотой рук моего друга. Когда он пожелал выбраться из этой каморки наружу, признаюсь, что я живо вскочил, чтобы сжать эти руки в своих, и вытащить Холмса наверх.
Выпуская его руку, я испытывал весьма двойственные чувства.
------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Когда мы были уже в доме, Холмс энергично потер руки, готовясь сообщить о своем открытии, это был «гвоздь программы», с которого он любил начинать вводить своих слушателей в курс дела. Огонь, пылавший в его глазах, воспламенил все мое существо.
Исследовав несколько минут содержимое сундука, выловленное со дна пруда, Холмс в крайнем возбуждении повернулся к нам.
- Джентльмены, - сказал он и протянул ладонь. - Смотрите.
Один из этих камешков при более внимательном изучении оказался ничем иным, как бриллиантом.
- Семейная реликвия? – предположил я.
- Возможно, - сказал Месгрэйв. Он подтвердил, что в самом деле, его предок занимал при дворе высокий пост и сопутствовал Карлу Второму во время его скитаний.
Театрально взмахнув руками, Холмс сообщил, что бесформенные, грязные куски металла, которые мы держали в руках, были , на самом деле, древней короной английских королей. Собрав на подносе воедино все эти детали, он процитировал слова Обряда.
«Кому это принадлежит? Тому, кто ушел. Это намек на казнь Карла. Кому это будет принадлежать? Тому, кто придет. Речь шла о Карле Втором, чье восшествие на престол уже предвиделось в то время. Итак, вне всяких сомнений, эта измятая и бесформенная диадема венчала головы королей из династии Стюартов».
Перед ним лежали эти куски, собранные в круг, и это, и в самом деле, казалось, вполне правдоподобной историей.
- Как же тогда она оказалась в нашей семье? – вполне логично спросил Месгрэйв.
Тут Холмс перешел в область догадок, описывая, как, видимо, после казни Карла Первого корона была разобрана на куски и продана за тысячу гиней, и с тех пор ничего не было известно о ее местонахождении. Он предположил, что она попала в руки к одному из Месгрэйвов и там и оставалась; этот предок Реджинальда Месгрэйва умер, не сообщив об истинном назначении обряда. И с тех времен и до наших дней единственное, что передавалось в роду от отца к сыну, это сам обряд, потерявший всякий смысл и лишенный своего прямого назначения.
- Пока, наконец, не попал в руки человека, который сумел вырвать его тайну, но поплатился за это жизнью, - сказал Холмс, и все мы на минуту замолкли.
--------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Ужин в тот вечер был печальным. Мы с Холмсом не стали пытаться успеть на последний поезд и предпочли остаться у Месгрэйва до утра, поэтому теперь сидели за весьма обильным угощением, но этот ужин проходил почти в молчании и сопровождался лишь задумчивыми , рассеянными взглядами. Мне пришлось дважды просить Холмса передать мне блюдо с овощами, а Месгрэйв никак не мог подцепить на вилку кусок баранины, рассеянно тыкая ею по тарелке.
Я предполагал, что Холмс будет в более приподнятом настроении после завершения этого дела, но его речь была скорее задумчивой, нежели приятной. Вскоре после ужина я ушел к себе, оставив Холмса провести несколько спокойных минут наедине с его однокашником, в то время как я смогу уединиться и предаться своим мыслям.
Уже пробило одиннадцать, когда Холмс постучал ко мне в комнату, как я где-то и ожидал. Он был уже в ночной рубашке, босиком и закутанный в эту проклятую шаль. Сам я уже был в постели под одеялом, пытаясь дочитать свой роман до того, как мы вернемся домой к работе и вечной суете, до того, как мне нужно будет записать это дело и отослать его моему литературному агенту.
Холмс быстро вошел в комнату, словно имел на это полное право, но затем внезапно остановился возле моей постели. Он посмотрел на меня, словно щенок, просящийся на руки.
- Ладно, - сказал я и откинул одеяло. – Только снимите эту ужасную шаль. Одному богу известно, где она была прежде.
Он тут же сбросил ее и залез ко мне в постель. В ту минуту я едва ощущал биение сердца, но в последующие годы у меня достаточно было времени, чтобы осознать свой трепет, волнение, даже страх. Убрав книгу, я набросил на нас обоих одеяло и повернулся лицом к Холмсу. Это чем-то напоминало школьные времена, и какая-то часть моего ума в ту же минуту предательски напомнила мне, чем он занимался в университете. Но это не отпугнуло меня, наоборот, я лишь поуютнее устроился под одеялом.
- Как вы полагаете, что случилось с Рэчел? – вполголоса спросил меня Холмс .
- В качестве кого я могу…
- В качестве моего партнера по расследованию преступлений, врача, способного оценить физическое состояние человека, того, кто за годы нашего партнерства повидал немало всякого. Так что случилось, как вы полагаете?
- Полагаю, - я вздохнул, и от этого дуновения слегка дрогнули темные волосы моего друга. Должно быть, после ужина он принял ванну. – Я полагаю, что она сбежала, боясь, что мы выясним, что совершили они с Брантоном. Ваша репутация широко известна, Холмс. Она , наверное, подозревала, что в свое время вы найдете Брантона, и узнаете, что она виновна в его смерти. Кроме того, она была слишком расстроена, чтобы остаться в доме, где они с Брантоном были так счастливы, непосредственно зная, что с ним произошло. Даже если крышка люка захлопнулась случайно, она могла бы позвать на помощь.
Я спрашивал себя, отчего Брантон не побоялся проникнуть под плиту, для подъема которой требовались два человека, и которая могла захлопнуться при малейшем дуновении ветра. Я бы на это не решился. Холмс, как обычно, прочитал эти мысли по моему лицу.
- С ним рядом не было Уотсона. Он доверял не тем людям.
Я взглянул ему в глаза, которые не озарял огонь камина. Казалось, в них все еще пылает огонь.
- Мне всегда приятно слышать, что вы мне доверяете, - тихо сказал я.
- Я бы доверил вам свою жизнь, - сказал Холмс, и кончики его губ озарила едва заметная улыбка. Если б я не знал его так хорошо, то мог бы ее не заметить. Он шокировал меня , коснувшись ладонью моей щеки. Она была теплая, сухая и обладала какой-то успокаивающей силой, точно убаюкивала. – Я уверен в вашей любви.
Я не мог оторвать от него взгляд.
- Правда?
- Я в ней уверен.
Стук моего сердца отдавался у меня в ушах. Когда я смотрел на эти ясные, серые глаза, аристократический нос, резко очерченный рот, меня охватила невыразимая нежность ,от которой у меня перехватило горло. Это лицо было знакомо мне как собственное дыхание, и я обожал его. Я любил его гениальный ум, скрывавшийся за этим высоким лбом , и сердце, бьющееся в этой груди. Я был благодарен за него судьбе, и окончание этого дела лишь еще раз ясно показало, что это не было заблуждением.
Холмс сжал губы, словно собираясь с духом, а затем он подвинулся и сжался калачиком рядом со мной, стараясь устроиться поудобнее. У меня не было иного выбора, кроме как обнять его и прижать еще ближе к себе.
- Вам тепло? – прошептал я. Он кивнул. На всякий случай я стал растирать ладонями его спину. При этом я почувствовал на своей щеке мягкое прикосновение его волос, и ощутил запах мыла и крема после бритья. Сердце сжалось у меня в груди. Очень нежно, медленно я прижался губами к его лбу; этот неловкий поцелуй не смог ослабить напряжение, сковавшее мне горло, и лишь сильнее заставил биться мое сердце. Казалось, что чувство необыкновенной нежности разрастается во мне все сильнее и сильнее, я ощущал его в пальцах рук и ног, в деснах и веках, и оно было почти болезненно.
- Вам нехорошо? - спросил Холмс. Я понял, что дышу, как паровоз, покачал головой и вновь коснулся щекой его волос.
Холмс уткнулся мне в грудь, и я чувствовал его жаркое дыхание у самого ворота моей ночной рубашки. Я еще плотнее обхватил руками его спину. Это было не более и не менее интимно, чем наши обычные прикосновения, но было в сто крат приятнее. Зарыться вдвоем в теплую постель, теплую вдвойне, по сравнению с холодом одного из самых старинных обитаемых домов, которые еще остались в Англии – будто бы мы были объединенным фронтом в борьбе с холодом.
- Я тоже уверен в вас, - сказал я.
Я почувствовал легкие движения его головы и вскоре ощутил, как он мягко, осторожно целовал меня в шею, один поцелуй за другим. У меня в груди что-то сжалось и я перестал дышать. Вдохнув немного воздуха, я задрожал. Холмс вновь стал целовать меня, эти поцелуи медленно поднимались к моему подбородку. Я закрыл глаза от странного чувства, появившегося у меня, от его незнакомой красоты, от того, что в ту минуту я так сильно любил Холмса, что это причиняло боль. Каждые несколько секунд мне приходилось заставлять себя дышать.
Достигнув моего рта, Холмс затрепетал в моих объятиях, и когда он впервые коснулся моих губ, то я позволил ему это сделать. При втором его поцелуе мои губы первыми сделали движение к его губам. Когда он третий раз прижался своими губами к моим, я слегка отклонил голову, открыл рот и пропал.
Наши поцелуи были очень неторопливы, мы словно, не торопясь, исследовали друг друга и оба дрожали, настолько сильным было это чувство. Я одновременно чувствовал себя и слабым и сильным, мое тело было в замешательстве от импульсов, которые проходили через него, точно я одновременно и летел, и плыл, и бежал. Холмс здесь, такой близкий, близкий до интимности и такой любимый
Точно со стороны я услышал свой молящий стон.
Холмс перекатился на меня, прижав меня к постели. Я чувствовал тяжесть его тела, чувствовал себя рядом с ним в надежном укрытии, и даже, когда его бедро скользнуло рядом с моим, меня это не встревожило. Я хотел еще большей близости, еще больше этого восхитительного тепла. Я крепко прижал его к груди, прервал наш поцелуй и вдохнул полную грудь воздуха. Ребра Холмса вплотную прижались к моим.
- Уотсон… - пробормотал он.
Во мне что-то сломалось, и я уткнулся ему в плечо и попытался прийти в себя.
Я чувствовал столько всего, что едва мог все это осмыслить. Сейчас мне было очень жарко, и я взмок. Мне не хватало воздуха. Я был чрезмерно смущен теми действиями, в которые мы оба были вовлечены, но сильнее всех этих чувств была любовь – такая огромная, что я тонул в ней. Я ощущал ее каждой клеточкой своего тела, к которому прикасался Холмс, а так как он лежал на мне, то я ощущал это всем телом, любовь переполняла все мои капилляры, вены, органы и артерии. Если и другие чувствуют то же самое, когда предаются подобным действиям, я, несомненно, понимал, почему они это делают.
Я любил его, и это настолько было частью самого моего существа, что я не мог отделить это от себя, если бы даже попытался.
Холмс поцеловал меня в шею, а потом в подбородок. Я зарылся пальцами в его волосы, и, откинув голову, соединился с ним в поцелуе столь же наполненным и дышащим любовью, как и те, которыми мы наслаждались перед этим. Холмс слегка шевельнулся , и я почувствовал, что он возбужден. Я был охвачен дотоле не ведомым мне желанием: чувствовать, как он теряет самообладание, содрогается от экстаза в моих объятиях. Я хотел, чтобы он почувствовал подлинное блаженство, а еще больше хотел быть тем, кто сможет доставить ему это удовольствие. Я хотел, чтобы нас объединяла связь, которую может породить такая интимность , узы, созданные минутами, проведенными вместе, узы, закаленные огнем страсти.
С такими мыслями я скользнул пальцами под край ночной рубашки Холмса. Твердость его бедра очаровала меня, как это происходило всегда, когда я убеждался, что поверх этих костей лежит лишь только слой мускулов. Иногда я думал о нем, как о туманном облаке, которое мог унести прочь сильный порыв ветра, но сейчас передо мной было доказательство обратного: твердые мускулы, покрывавшие твердые кости, жесткие волоски над гладкой кожей. То, что я касался бедра Холмса, не видя его, воспламенило меня. Я приник к его губам с жарким поцелуем, а моя рука скользнула к его паху.
Во время нашего поцелуя Холмс издал тихий звук, и я почувствовал, как, желая опереться на локти, он с одной стороны схватился за мою подушку. Он снова задрожал.
-Шшш… - одной рукой я стал гладить его по спине, чтобы успокоить , другой же в это время исследовал область между его ног.
Я ощутил там жесткие волоски, и тепло , и вскоре мягкую, несокрушимую твердость его мужского достоинства. Я коснулся его и почувствовал, как Холмс со стоном опустил голову. Мои пальцы спустились ниже, и они коснулись яичек, тяжелых от семени. Холмс пошевелился, и когда он выдохнул, я почувствовал его прерывистое дыхание.
Под одеялами было тепло, но я и помыслить не мог о том, чтобы отбросить их и выставить это на свет и открытое пространство. Все происходящее было исключительно личным делом, это было лишь между нами обоими. Касаться его вот так – было чем-то возможным лишь только для нас одних. От нежности у меня сводило челюсть и казалось, что все мои кости тают точно воск. Я прижался лбом к его виску.
- Холмс. Сердце мое,- хотел я сказать, но сжал зубы и выдохнул.
Его дыхание стало прерывистым, и я чувствовал его судорожные выдохи своей кожей, и я знал, что он будет моим столько, сколько я захочу. Укрепившись в этих мыслях, я обхватил его рукой и осторожно потянул. Холмс дернулся в моих руках и испустил долгий, тихий стон мне в плечо, чтобы заглушить его.
- Шшш, - напомнил я ему и начал делать плавные ритмичные движения, хотя для моего плеча было довольно болезненно держать руку под таким углом . Мой друг задрожал сильнее. Я услышал, как он пытается заглушить все звуки, рождавшиеся у него в горле.
Через несколько секунд я почувствовал, как он на ощупь ищет край моей ночной рубашки, найдя его, он поднял ее до моей талии. Должен признаться, что до той минуты я не думал о таком ответном действии с его стороны, но тут вместо того, чтобы коснуться меня там, где я желал, его рука вернулась к подушке возле моей головы.
Я и чувствовал и слышал, как его дыхание становилось все тяжелее и тяжелее. Я взмок под ним, и все места, где наши тела касались друг друга, были влажными. Холмс прижался губами к моему плечу и выдохнул три долгих тихих полу-шепота, полу-крика, и я почувствовал, что он на грани. Он задрожал, изливаясь мне на руку и на бедро, тело моего друга содрогалось. В ответ на это во мне также начало зарождаться такое же блаженное чувство, и я почувствовал, что от этого ощущения, запаха, приглушенного вскрика Холмса, я и сам возбуждаюсь. Я дал тому, кого держал сейчас в объятиях, чувство невыразимого блаженства, а теперь мое тело начинало молить о том же.
Холмс обессилено уткнулся мне в шею, пытаясь отдышаться. В нем все еще ощущались последние содрогания его экстаза. Я крепко обхватил его руками и держал так, пока он возвращался на землю из страны вечного блаженства.
- Холмс, - сказал я, и звук его имени смог несколько облегчить боль в груди, которую я чувствовал.
Несколько минут мы не размыкали объятий, а затем он перекатился на бок.
- Вы бы хотели… - произнес Холмс и, протянув руку под одеяло, провел пальцами по моему возбужденному члену.
О, и этими пальцами. Я чувствовал, что тянусь им на встречу, а в моем уме в это время промелькнули тысячи воспоминаний об их грации и утонченности. Его прикосновения обжигали как огонь, и я чувствовал, как во мне разгоралось пламя, грозившее сжечь меня изнутри.
Холмс тихо засмеялся.
- Значит, да, - сказал он, и с этой минуты вся моя жизнь оказалась в его умелых руках. Он привел меня к финалу осторожно, с большой точностью, каждая ласка и движение его большого пальца заставляли меня подниматься все выше и выше к долине радости. Другой рукой Холмс привлек меня к себе и приник к моим губам, чтобы заглушить те стоны удовольствия, которые невольно у меня вырывались.
И тут же он остановился. Я открыл глаза и увидел, как он поднес руку к своему рту, и затем вернувшееся блаженство стало в два, в три, во сто крат сильнее, когда его влажная кожа гладко заскользила поверх моей. Я чувствовал, что уже подхожу к краю, который приближается словно прилив, когда вдруг внезапно, когда я еще совсем не был готов, волна блаженства обрушилась на меня. Она поднялась откуда-то из глубин моего существа и переполнила меня, и я полностью излился, пульсируя и содрогаясь.
Уже почти без сил, я дернулся, лежа возле Холмса, и тут мое тело вновь содрогнулось, еще не полностью пройдя все волны удовольствия. Оно вышло короткими вспышками, несмотря на то, что мои кости того гляди, и правда, готовы были растаять как воск. Я хотел обнять его, но был не в силах пошевелиться.
Холмс сам придвинулся ко мне, положив между нами нашу одежду и вплотную прижавшись ко мне.
- Я бы доверил вам свою жизнь, - произнес он.
- Надеюсь, что справлюсь с этой задачей, - сказал я.
- Не сомневаюсь в этом.
В последующие дни и недели мой мозг будет в смятении, пытаясь полностью оценить то, что мы сделали, но в ту минуту я был совершенно удовлетворен. Снаружи завывал ветер, но внутри этой каменной громады, в тихом и пустом крыле этого дома, мы были в полной безопасности и вместе, мы двое против целого мира.
-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
После нескольких минут нашего тихого единения Холмс выбрался из моей постели и проскользнул назад в свою комнату. Я заснул почти немедленно, мое тело и ум были уже слишком истощены для еще какой-либо активности в эту ночь.
На рассвете я проснулся пораженный от того, что в комнате была горничная, разводящая огонь в камине. Я был настороже, и если обычно я бы спал, не обращая внимания на такую обыденную вещь, теперь мой мозг был начеку. Уверившись, что все в порядке, я попытался снова заснуть. И потерпел неудачу. Слишком беспокоясь о будущем, я метался, ворочался и совершенно измучился, пока, наконец, не бросил все попытки уснуть и позвонил, чтобы мне наполнили ванну.
Улики, оставшиеся от прошлой ночи, остались на изнанке моей ночной рубашки и по всему моему телу. Ясно помня свои школьные дни, я тер пятно на рубашке изо всех сил и повесил ее сушиться возле огня. Что до меня самого, то я смыл все, что смог горячей водой, которая была у меня в комнате, а когда мне приготовили ванну, то смыл в ней все остальное. Мое сердце колотилось вдвое быстрее обычного из-за полной тайны, окружавшей то, что я сделал – что мы сделали – и спрашивал себя, случится ли это еще когда-нибудь.
Я гадал, может ли это произойти снова, а если, да, то, как часто, и не станут ли подобные меры предосторожности моей утренней рутиной до конца моих дней.
К завтраку я снова опоздал. Мне подумалось, что это является подходящим эпилогом к нашему пребыванию в Херлстоне, что я, наконец, смогу насладиться полным завтраком , состоящим из омлета и копченой рыбы, и сидеть за столом, как культурный человек.
Холмс был уже там. Он не поднял на меня глаз, когда я вошел в столовую, а лишь пробормотал «доброе утро» вслед за приветствием Месгрэйва. Мое сердце сжалось от страха и смущения. Я сел и принял из рук служанки свою тарелку. Я пытался разумно отнестись к тому, как пренебрежительно поздоровался со мной Холмс – в целом, не было ничего необычного, по крайней мере, для него, игнорировать мое присутствие до того момента, пока он не будет готов признать мое существование, и это давно уже перестало беспокоить меня - но после нашего неблагоразумного поведения минувшей ночью, признаюсь, я позволил своему воображению внушить мне безосновательные надежды.
Завтрак, таким образом, был испорчен. Я проглотил его без малейшего удовольствия, ответил на некоторые вопросы Месгрэйва относительно наших планов на отъезд и пошел собирать вещи. Не прошло и десяти минут, как ко мне в комнату зашел Холмс. Он подошел прямо ко мне, запихнул одежду в мой саквояж и сказал мне на ухо:
- Я не могу на вас смотреть.
Съеденный мной завтрак едва не запросился наружу. Должно быть, это отразилось на моем лице, ибо бросив на меня взгляд, Холмс закатил глаза.
- О, Уотсон, не будьте смешным, - сказал он фамильярным тоном, который мало чем смог облегчить мое расстройство. Холмс снова шагнул ближе. – Если я посмотрю на вас, боюсь, я себя выдам, а это никуда не годится.
- Выдадите себя? – повторил я.
- Мои мысли все время возвращаются к прошлой ночи, и мое тело жаждет большего. – Я почувствовал, что краснею. – Если наша дружба будет закреплена подобным образом, то мне придется создать между нами некую дистанцию, до тех пор, пока я не буду уверен, что могу скрывать это. Хоть вы и считаете, что я прекрасно могу маскироваться, но некоторые вещи прилегают слишком близко к телу, чтобы можно было скрыть малейшее движение.
Я пытался сдержать улыбку, и я не смотрел на Холмса даже тогда, когда он чуть отступил, чтобы взглянуть мне в лицо.
- И в добавление ко всему, вы – самый отвратительный актер, - сказал он напоследок, и тут же вышел из комнаты.
Тут уж я усмехнулся, и упаковка оставшихся вещей оказалась гораздо более приятным занятием теперь, когда я знал, что вскоре отправлюсь домой, где нас ждет новая жизнь, тайная и полная предосторожностей, но эта будет наша общая жизнь. Он бы доверил мне свою жизнь, а я бы в свою очередь доверил ему свою, и я не сомневался, что какие бы судилища нас не ждали, мы предстанем перед ними вместе.
Я сложил влажную и липкую ночную рубашку. Какое бы будущее не ждало нас впереди, нам определенно придется самим стирать свое белье.
-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
На обратной дороге в двуколке Холмс сел от меня так далеко, как только смог. Я не винил его; я хотел обнимать его, что-то нежно ему говорить и касаться его, и дело было не только в том, что такое поведение запрещено, я и не надеялся, что отношения вот с этим человеком когда-нибудь могут быть такими мягкими.
- Случайно ли расщепилось полено? И ее вина лишь в молчании? – сказал я. – У нее был страстный, кельтский темперамент.
Холмс откинулся на подушки, как какой-нибудь иностранный посол и взмахнул своей сигаретой.
- Не уверен, что одобряю эту вашу новую привычку.
- Прошу прощения?
- Наши исследования вас ничему не научили?
Я порылся в памяти. Было ли что-то в нашем прошлом, что давало ключ к загадочным поступкам Рэчел? Признаюсь, я не мог понять, как можно было обречь бывшего возлюбленного на такую судьбу, даже если все отношения уже закончены. Я покачал головой.
- Вы не можете полностью почувствовать себя на месте преступника, если вы не понимаете его состояния, а вы не поймете его состояния, если и дальше будете строить такие дикие безосновательные выводы.
Я снова покачал головой.
- Уотсон, почему вы продолжаете говорить, что у Рэчел кельтский темперамент? Ее семья родом откуда-то из Эссекса. Вы же наверняка слышали это по ее манере говорить. Зачем вы расцениваете людей столь стремительно и к тому же на свойственный вам романтический манер?
Я нахмурился.
- Что касается этого, когда я буду описывать историю для публикации в «Стрэнд», я не премину воспользоваться каждым удобным случаем, чтобы дать ей именно такое определение. Сделаю это специально, чтобы досадить вам. - Я хотел дать ему пару довольно грубых эпитетов, но меня остановило присутствие возницы, а также странное выражение, появившееся на лице Холмса – Что?
- «Стрэнд», - сказал он.
Бросив взгляд на возницу, я кивнул.
- Я все сознаю. Этим утром я некоторое время размышлял об этом. Пусть вас это не беспокоит. Думаю, на этот раз вы будете не слишком строгим цензором, если я позволю себе некоторую вольность и слегка изменю то, что было на самом деле.
Холмс также бросил взгляд на затылок возницы.
- Вовсе нет.
- Значит, решено. Я напишу это, как и планировал, как волнующий рассказ о вашем собственном приключении в Херлстоне, и все будет хорошо.
- И всяк взыскующий обрящет, - сказал Холмс, проводя своим большим пальцем по тыльной стороне моей ладони, а затем полез в карман, чтобы достать еще одну сигарету. Я повернул голову и улыбнулся. Кажется, этот осенний день обещал быть прекрасным.

@темы: слэш, перевод, Шерлок Холмс, Гранада, фанфик

21:36 

Торский мост глазами слэшера

Напоролась, как-то на следующие капсы, сохранила, правда, не все. А сегодня шел разговор про "Торский мост" и вот решила поделиться















@темы: Гранада, Джереми Бретт, Шерлок Холмс, слэш

20:38 

Правда об обряде Месгрэйвов. Часть 1

Фик mydwynter по гранадовскому "Ритуалу Месгрэйвов"




Часть 1

Как вы, может быть, заметили, у меня есть обыкновение хранить записи о делах, которые мы раскрыли, до той поры, когда это уже не будет представлять какую-либо опасность для участников описанных там событий. Либо же пока Холмс не предложит мне написать о них.
Однако, события, произошедшие в Херлстоне, это совсем другое дело.
В то время я боялся писать об этом деле. Обстоятельства расследования так неразрывно сплелись с нашими личными обстоятельствами, что я не представлял, как писать об этой загадке и не выдать нашу тайну. Я подумал, что тогда лучше будет представить ее в виде истории, рассказанной мне Холмсом, положив разумную дистанцию между мной и событиями, которые там произошли. Казалось, что так безопаснее. И благоразумнее.
Только теперь, уже в конце нашей жизни, когда Холмс бродит по дюнам или рассматривает то, что с приливом было выброшено на берег, я решил, что могу описать подлинные обстоятельства дела, которое я назвал «Обряд дома Месгрэйвов». Я делаю это по двум причинам: во-первых, так я смогу снова легко пересечь холмы и долины моей памяти, вспоминая время, которое приобрело безмятежный отблеск минувшего теперь, когда почти все мои суставы ослабели, и эта бренная оболочка совершенно не соответствует вдохновенному состоянию заключенной в ней души.
А во-вторых, самым моим затаенным желанием было, чтобы в каком-нибудь отдаленном прекрасном будущем кто-нибудь нашел бы это письмо и с пониманием прочитал о нас в то время, когда такие же, как мы, всю жизнь любящие друг друга, могли бы жить, не боясь осуждения или тюрьмы. Я бы желал, чтобы они узнали правду о том, что случилось во время этой особенной поездки в Сассекс, изменившей всю нашу жизнь.
Тот осенний день, когда мы тронулись в путь, был холодным и очень зябким. Холмс последнее время совершенно себя не щадил, и это не замедлило на нем сказаться. Мой друг очень нуждался в отдыхе, поэтому, когда ему написал его знакомый по университету, Реджинальд Месгрэйв, c предложением приехать в свое поместье, мне удалось заставить его согласиться на небольшой отдых.
В то время мы с Холмсом были друзьями, не больше, не меньше, хотя признаюсь, что в самой потайной глубине моего сердца неизменно полыхало пламя любви, выжигая дотла спокойное постоянство моей натуры. В спокойные минуты, когда мы вдвоем сидели в нашей гостиной , я за своим письменным столом, а он – в кресле, когда тикание часов на камине отсчитывало эти секунды домашнего уюта, я испытывал умиротворенное чувство завершенности, и знал, что ни что другое не может породить подобное ощущение. Это заставляло меня находить тайную радость в мелочах. Даже такой маленький подарок, как взгляд или улыбка могли меня согреть, и для меня стало уже обыденным жить от одной такой минуты до другой.
Вот, например, в то утро, когда мы оставили наши уютные комнаты на Бейкер-стрит и направились в сырой, насквозь продуваемый ветром Херлстон, мы ехали в двуколке во время заключительной части нашего путешествия. Утренний воздух был свеж, тумана не было, но за городом было гораздо холоднее, чем в Лондоне. Мы сидели, прижавшись друг к другу, чтоб было теплее – Холмс укрылся какой-то ужасной шалью, которую нашел под сиденьем – и говорили о нашем путешествии, но признаюсь, в эту минуту я чувствовал, как его бедро прижимается к моему, и на этом и была сосредоточена большая часть моего внимания. Тот, кто читает эти строки, возможно, не читал мои рассказы, опубликованные в «Стрэнд», поэтому, может быть, не очень ясно представляет себе силу, заключенную в этом бедре, или его изящество и длину, но да будет вам известно, что ноги Холмса были прекрасны. В нем было прекрасно все.
Возможно, что в то время я недооценивал силу моих чувств к нему. Или, может быть, годы, проведенные нами вместе, расцвечивают теперь каждый дюйм моих воспоминаний, и на всем лежит розовый оттенок романтизма. Я не знаю, и не уверен, что это имеет для меня значение.
Помнится, щеки у Холмса раскраснелись от свежего ветра, а когда он говорил, глаза его сверкали. Для меня было настоящим облегчением видеть его таким бодрым после его болезни.
- Месгрэйв – отпрыск одной из старейших фамилий в Англии.- Холмс шевельнулся, и на какую-то минуту его бедро прижалось к моему еще плотнее. – Он не пользовался особенной популярностью среди студентов, хотя мне всегда казалось, что его высокомерие было лишь попыткой прикрыть крайнюю застенчивость. И каждый раз, когда я вспоминаю его бледное, с резкими чертами лицо и горделивую осанку, мне всегда невольно представляются серые башенные своды, решетчатые окна и все эти благородные останки феодальной архитектуры.
Я заметил ему, что если ему так не нравится Месгрэйв, то не следовало бы принимать его приглашения. Несколько минут мы в шутку пререкались – это был добрый знак, говорящий о том, что Холмс уже не так болен, как кажется на первый взгляд – а затем он уперся каблуками в большой дорожный сундук, стоявший у его ног. Как он сказал мне, там находились отчеты о его старых делах.
Теперь мы с Холмсом провели вместе уже достаточно времени, и я горжусь нашей близостью. Тогда же я почувствовал некоторую обиду, что у моего друга хранились записи о его ранних делах, и он ничего мне об этом не говорил. Даже если он не хотел, чтобы я описал их в печати, мне все же от всего сердца хотелось прочитать их.
- Дело виноторговца Вамберри, происшествие с одной русской старухой, подробный отчет о кривоногом Риколетти и его ужасной жене, и странная история алюминиевого костыля.
- Алюминиевого костыля?
- Да, это было нечто уникальное.
Должен признаться, что к тому времени, когда мы достигли конечной цели своего путешествия, я почти забыл о своей обиде. Отчеты! О его ранних делах! И по какой-то причине, известной только самому Холмсу, он хранил их в тайне от меня.
Наша повозка остановилась, и мы увидели, что нас встречает худощавый, темноволосый дворецкий Брантон. Он был точно таким, как его описывал Холмс: школьный учитель без места, с той только разницей, что он оказался несколько старше, чем я ожидал, почтительный, но ощущалось, что это качество выработалось в нем с годами, а не было результатом природной склонности.
Месгрэйв же, несмотря ни на что, был совсем не так плох, как можно было предполагать из рассказа Холмса. Он оказался гораздо более ясноглазым, чем мне представлялось, и немного полнее, в очертании его рта мне, правда, виделось что-то рыбье. Может быть, с годами он изменился. Возможно, Холмс тоже нашел его изменившимся. Во всяком случае, он тепло нас приветствовал, и, казалось, был искренне рад приему гостей. На меня произвело впечатление, когда он сказал, что является членом Парламента, но признаюсь, меня это не удивило; Холмс одинаково свободно общался с представителями самых различных слоев общества. И для него было самым обычным делом утром встретиться с послом иностранной державы, а днем оказаться в обществе мальчишек из «Нерегулярных частей с Бейкер-стрит». Это стало для нас самым обычным делом.
( Когда я думаю об этом теперь, то странно, что я вообще заметил его общественное положение. Полагаю, это надо приписать самомнению молодости.)
Холмс оставил меня с нашим багажом в обществе Брантона, а сам присоединился к своему старому приятелю.
- Холмс говорит, что вы музыкант? – сказал я Брантону, пытаясь увести его в сторону от разговора о форме каменной кладки или годе, когда им пришлось разровнять грунт для устройства цветника. Полагаю, что мог бы изобразить большую заинтересованность в этих вопросах, но позади у меня был длинный день, когда я то тут, то там должен был приглядывать за Холмсом и нашим багажом. Я был измотан.
Брантон кивнул, складывая руки за спиной.
- Да, сэр.
- На каком же инструменте вы играете?
- Почти на всех, какие есть в современном оркестре. Я все их люблю.
Я изо всех оставшихся у меня сил старался не закатывать в раздражении глаза.
- В самом деле?
- Однако должен признать, что флейта, безусловно, мой фаворит. Мне как-то попала в руки флейта пикколо, которая, полагаю, была сделана примерно…
К счастью, в эту минуту из тени, словно призрак, вынырнула служанка, и лицо Брантона омрачилось.
- В чем дело, Рэчел?
Девушка бросила на него сердитый взгляд и пошла дальше.
В любопытстве я изучал его лицо, пытаясь понять, что тут сейчас произошло, но ничего не смог понять. Однако, его самообладание заметно пошатнулось и вместо того, чтобы продолжать лекцию об истории флейты, он просто дал указания слугам отнести чемоданы в наши комнаты. Я же остался стоять у передней галереи, чтобы расплатиться с возницей, и гадал, куда исчезли Холмс и Месгрэйв.

Месгрэйва я нашел на внутреннем дворе, свернув с центральной аллеи; он был задумчив.
- Доктор Уотсон, - сказал он, кивнув мне. – Холмса проводили в его комнату. Полагаю, он болен?
Не желая беспокоить его старого друга, я улыбнулся.
- Просто небольшая простуда. Это отнюдь не повод для беспокойства.
- Тем более для вас. Я слышал из верного источника, что вы великолепный врач.
Я удивленно заморгал.
- О, благодарю вас.
Интересно, где он мог обо мне слышать? Я считал, что мое профессиональное мастерство несколько истощилось со времени моего знакомства с Холмсом. Теперь мне чаще приходилось держать в руке револьвер, нежели стетоскоп.
- Позвольте узнать, вам случилось беседовать с моим бывшим пациентом?
Он приподнял бровь.
- Боже, да, я слышал об этом от самого Холмса. Я думал, что это очевидно. – Месгрэйв не улыбнулся, но в его глазах блеснул чуть заметный огонек. Я подумал, что возможно это та самая застенчивость , о которой говорил Холмс. – Я просто пошутил, доктор.
- А, - я взглянул на него, потом оглядел внутренний дворик, не зная, что сказать. – Он мне льстит.
- Уверен, что, нет.
Я перехватил его взгляд, и подумал, что, наверное, он знал Холмса лучше, чем это предполагал мой друг. Я усмехнулся.
- Нет, не льстит.
- Вам в лицо, конечно, нет. Но такая уж у него манера. Все самое важное он хранит при себе.
- Странно. Что-то подобное он говорил и о вас.
До сих пор не знаю, почему я сказал это. Эти слова вырвались у меня сами собой, и я тут же пожалел об этом. Я подумал, что сейчас увижу пронзительный взгляд своего собеседника, но Месгрэйв лишь взглянул на меня, странно улыбнувшись, и повел в дом.
- Что ж, этого следовало ожидать.

Я нашел Холмса на втором этаже, в просторной комнате, в которой уже был разведен огонь. Он закутался в плед и смотрел в мерцающее пламя камина. Я вошел, не постучавшись и сел напротив него.
- Вы поговорили.
Холмс опустил голову, показывая, что слышал, но не оторвал взгляд от огня, и я услышал в ответ лишь тихое:
- Гм…
- Вы поговорили с Месгрэйвом.
- Гм?
Я рассматривал его профиль. Он провел рукой по волосам.
- Холмс. В чем дело?
Наконец, Холмс медленно повернул голову в мою сторону и посмотрел на меня с таким видом, словно я намекал, что он сжег любимого щенка Месгрэйва.
- Ни в чем. Почему вы считаете, что что-то не так?
Я приподнял бровь.
Холмс вздохнул, раздраженно вскочил и тут же бросился обратно в кресло, припав к спинке почти боком, сердито взметнув своим шлейфом из пледа. Он сделал властный жест.
- Не знаю, как я здесь выживу.
- Холмс, не может быть, чтобы вы так замерзли. От огня исходит столько тепла, что нагрелось даже сиденье.
Я встал и дотронулся ладонью до его лба, словно в доказательство своих слов, а затем провел ею по его шее между кожей и воротником. Она была даже слишком теплой, но ведь он сидел прямо перед камином .
Я мгновенно прекратил свое обследование, когда Холмс вдруг взглянул на меня со странным, настороженным выражением глаз. Я понял, что , конечно, действовал чересчур вольно, допустив интимность, которая была слишком смелой даже для нас. Я ощутил на пальцах влагу с его шеи и незаметно вытер их об свои брюки.
Холмс продолжал смотреть на меня, даже когда я отстранился и сел обратно в кресло. Я посмотрел на него, как бы в ответ, но во рту у меня пересохло, и я не мог найтись, что сказать. Поэтому снова встал.
- Месгрэйв упомянул, что ужин подают ровно в семь. Брантон сердится, когда его заставляют ждать. Пожалуйста, будьте готовы к этому времени.
Я подумал, что он что-нибудь скажет, но мой друг отвернулся и снова стал смотреть на пляшущее пламя. Я вздохнул и выскользнул из комнаты, надеясь еще немного почитать перед ужином.


Около семи я постучал в дверь Холмса. В ответ услышал лишь всплеск воды, поэтому осмелился войти без приглашения, думая, что он уже одет и освежает лицо. Комната была пуста. Мой взгляд упал на дорожный сундук, который служил во время нашего путешествия подножкой, а теперь стоял открытый, и его содержимое было представлено для взора любопытных, включая и меня. Внимательно следя за дверью ванной комнаты, из которой в любую минуту мог появиться Холмс, я пробрался в комнату, чтобы украдкой взглянуть на эти сокровища.
Я вытащил кипу бумаг, перевязанных лентой. В предвкушении у меня буквально слюнки потекли; как долго ранние дела Холмса не давали мне покоя? Сколько усилий я прилагал, и чего только не делал, чтобы с этих тонких губ сорвались хоть какие-то подробности об этих делах. Однако прежде, чем хоть что прочитать, я бросил взгляд на стоявший рядом небольшой столик, и сердце мое упало, все бумаги были позабыты.
Представляя собой небольшой, печальный натюрморт, там находились бутылочка с кокаином, резиновый жгут и один из шприцов Холмса.
Ни для кого не секрет, что я не одобрял методы, при помощи которых он разрушал свой ум и тело. Правда, некоторые мои коллеги рекомендовали кокаин в качестве лекарства от многих заболеваний, но я бы предпочел, чтобы мой друг нашел другой способ стимулировать свой ум во время перерыва между расследованиями. Он был мне слишком дорог, чтобы я относился к этому легковесно , даже до того, что произошло в этот уик-энд, и я знал, что деградация его ума должна была быть одним из самых ужасных кошмаров Холмса. Интересно, думал ли он когда-нибудь, каково мне было видеть, как он обходится со своим гениальным умом, искусственно заставляя его работать и дробить себя на части при помощи кокаина. Приняв его, Холмс говорил, что он чувствовал себя самим собой более, чем когда либо, но, по правде говоря, в те минуты, я едва мог его узнать.
И, когда Шерлок Холмс исчезал, я тосковал по нему.
С чувством глубочайшей печали, терзавшей мою душу, я встал и выскользнул из комнаты, пока меня не увидел Холмс. Я не хотел снова говорить с ним о кокаине, и мне нужно было побыть одному перед ужином. Я должен был собраться с силами, если собираюсь ужинать, сидя лицом к лицу с «другим» Шерлоком Холмсом.


Ужин оказался примерно таким же испытанием, как я и ожидал. Холмс смеялся надо всем, что бы ни делал Брантон, начиная от малейшего поворота его головы и заканчивая тем, как он произносил слово «право». А у меня возникли некоторые подозрения относительно нашего хозяина.
Известно, что Месгрэйв и Холмс знали друг друга в университете. Холмс дал мне понять, что они были всего лишь знакомыми. Однако, кое-какие моменты, замеченные мной за ужином, говорили о том, что Месгрэйв знал Холмса гораздо лучше, чем мне показалось вначале.
Первым привлекло мое внимание то понимание, с которым он не обращал внимания на несвоевременный смех Холмса. Похоже было, что он привык к эксцентричным шуткам Холмса, и хоть он и не приветствовал их, но все это было ему хорошо знакомо. Любой другой человек после получаса этого странного смеха явно задал бы Холмсу вопрос, но Месгрэйв лишь плотно сжимал свои тонкие губы и продолжал есть отбивные. Очередной взрыв смеха Холмса по поводу цвета портьер он сопроводил изящным кивком и повернулся ко мне с вопросом о состоянии моей практики.
И в итоге это привело меня к следующему выводу: Холмс принимал наркотики еще в университете, и у Месгрэйва уже был опыт, связанный с этим фактом.
Поэтому, когда Холмс, театрально передернувшись, вышел из-за стола, я остался и пытался подобрать подходящие слова, дабы получить ответы на мучившие меня вопросы.
- Уотсон. Вам не нужно подбирать какие-то особые слова для меня. Или, если уж на то пошло, извинения. Я прекрасно знаю, что происходит.
Я уставился на нашего хозяина и боюсь, пораженный, выглядел довольно глупо.
- Я вижу, он все еще ищет утешение в бутылке с кокаином? Должен сказать, что я ожидал совсем другого. Хотя бы потому, что теперь для снятия напряжения, он может побаловать себя совсем другим средством.
- Боюсь, что я не…
- Когда мы были в колледже , было то же самое. Многие из нашей среды пытались развеять его дурное настроение другими способами, как вы понимаете, но никто не добился особого успеха. Его ничто не интересовало, кроме его работы да бутылки с кокаином и лишь изредка кому-то удавалось привлечь его внимание к чему-то, что могло бы поднять ему настроение и избавить от летаргии.
- В самом деле?
- Возбудить его интерес стало для нас общей задачей, решить которую каждый пытался по-своему. Некоторые проявляли большее рвение, нежели другие и подошли к делу с большим физическим энтузиазмом.
Я почувствовал, что потерял нить нашей беседы.
Оглянувшись, чтобы убедиться, что мы одни, Месгрэйв наклонился вперед и шепотом сказал:
- Вы понимаете, я ведь тоже вечный холостяк. Многие из нашей когорты женились, но я бы предпочел этого не делать, хоть и не имел счастья найти … партнера, с которым мог бы провести свои холостяцкие годы, так как Холмс с вами. Вам обоим очень повезло.
Я не поверил своим ушам.
- Вы хотите сказать, что вы… Что Холмс…
Он наклонил голову, скорее просто так, чем из страха, что выдал себя. Будто бы он совершенно точно знал, что я являюсь самым надежным хранилищем для его тайны. Казалось, он доверял мне даже больше, чем я доверял себе.
- Но я… не… я не понимаю.
Я покачал головой для большей убедительности.
- Уверен, что понимаете, - сказал Месгрэйв.
- Мы с Холмсом… живем в одной квартире. Мы же не…
- И больше ничего?
Он внимательно изучал мое лицо, и я чувствовал, что побледнел, и в то же время мои щеки пылали. Ладони мои были влажными от пота , внутри меня шевельнулось беспокойство, и я сам уже не знал, какой оборот принимают мои мысли.
- Доктор Уотсон, если вы уже закончили с сыром, может, присоединитесь к Холмсу и выпьете немного бренди? Я бы рекомендовал вам. Прошу меня простить, но, похоже, что вы несколько шокированы.
Это было самое большое преуменьшение, какое я когда-либо слышал. Не один Холмс был склонен расслабляться определенным образом в обществе своих товарищей по колледжу, но кажется, что и Месгрэйв имел ту же склонность. Он только что подтвердил, что он…? Что они…? Я покраснел, доел свой сыр, и пока мы шли в другую комнату, принял участие в разговоре об истории и реликвиях рода Месгрэйвов.
Когда мы вошли, я стал внимательно рассматривать Холмса. Конечно, это был все тот же человек, которого я знал, но теперь, когда я уже знал о нем больше – о том, что Холмс всегда имел склонность к наркотикам, что Холмс также всегда имел склонность и к другим порокам – я уже не мог не смотреть на него в другом свете.
Если бы вы спросили моего мнения об употреблении кокаина, то мой ответ основывался бы на научных фактах и своих профессиональных наблюдениях. Я сознавал, что мои возражения по поводу употребления кокаина именно Холмсом были где-то эгоистического характера. Однако, если бы вы спросили меня о другом его пороке, о подобных отношениях между мужчинами, то я бы не нашел, что ответить. Мои профессиональные познания не относятся ни к тайным знаниям о душе, ни к каким – либо философским учениям, и мне хорошо были известны нынешние веяния относительно закона и морали, но я знал и о той утешительной поддержке, к которой тянутся мужчины в тяжелую минуту, об одиночестве военной жизни, о неестественной близости, которую порождают ужасы войны, о том счастье, которое может дать дружба. Все это я знал, однако меня все еще мучили сомнения, я разрывался между фактами и опытом, с одной стороны, и внезапным, отчаянным томлением, возникшим у меня в груди – с другой.
Прямо перед моим взором был прекрасный, дорогой мне, профиль Холмса, и когда он разразился очередным взрывом странного смеха, я нашел укрытие в глубине большого старинного кресла.
------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------


В тот вечер, перед тем, как лечь в постель, я вновь оказался в комнате Холмса. К концу нашей беседы за стаканом виски с содовой я заметил некоторые знаки, говорящие о том, что Холмс вступил в тяжелую фазу пост-кокаинового похмелья, и хотя он скрывал это с изяществом опытного кокаиниста(гораздо более опытного, чем я предполагал), меня не обманешь. Его привычки были столь же знакомы мне, как и мои собственные.
- Холмс, - сказал я, после того, как постучав, заглянул внутрь, - может вам что-нибудь принести?
Он лежал на кровати, на лицо был наброшен смокинг. Вместо ответа мой друг застонал и нервно дернул ногой.
Я вошел и пододвинул к кровати стул . Холмс резко дернулся, когда я провел ладонью по его волосам, но потом, видимо, сменил гнев на милость и слегка расслабился. Я задумался о том, что делаю, мне приходилось делать нечто подобное и раньше, чтобы его успокоить, но теперь все представало в другом свете, когда я подумал о том, чем он, видимо, занимался в университете. Я не ведал, что делаю, но так или иначе я это делал.
Пряди его волос на лбу все еще были уложены, но на затылке волосы были мягкие. Холмс вздохнул и перевернулся на другой бок, поняв это, как намек, я, проведя рукой по его волосам, стал мягко массировать мускулы его шеи, а потом сказал:
- Мне бы очень хотелось, чтобы вы никогда этого не делали, Холмс.
Наступила длительная пауза, но , в конце концов, он все же ответил:
- Я знаю.
- И все же вы все равно это делаете.
- Да.
- И вы всегда это делали.
Он помолчал.
- Месгрэйв сказал вам.
- Да. Месгрэйв мне сказал.
Несколько долгих секунд Холмс, казалось, обдумывал это, а затем потянулся назад и обхватил пальцами мою руку. Он просто схватил ее и, подождав несколько секунд, потянул к себе.
- Что вы… - начал я, но на этом пути, также, как и на многих других, я последовал за ним туда, куда он меня вел, я взобрался на кровать прямо как был , и не разуваясь, и когда Холмс прижал мою руку к себе, я просто подчинился.
Казалось, он расслабился. Я был на грани. Я сел на краю постели и ждал, что случится дальше, позволит он мне уйти или нет.
Но Холмс буркнул:
- Уотсон, лягте, ради бога, - и еще крепче прижал мою руку к своей груди.
Я был в полном смятении и просто делал то, что он просил. Я лег, и когда я вытянулся в полный рост у него за спиной, Холмс откинулся назад, прижавшись ко мне, и у него вырвался вздох облегчения.
Я не знал, что происходит. Вернее, в практическом смысле я знал, что это было – у Холмса заканчивалось состояние наркотической эйфории, а при этом я всегда замечал у него любопытную комбинацию раздражительности и грусти, и он использовал мое тело для тепла и комфорта. Но относительно непосредственно сегодняшнего случая я предполагал, что тот факт, что теперь мне известна некая сторона его жизни в университете и что я принял это, давал ему позволение на некоторую вольность в отношении меня, которой он не позволял себе раньше.
В моем мозгу неотступно пульсировал вопрос: что мне теперь с этим делать?
Все закончилось тем, что на этот вопрос я ответил сам и очень просто : вздохнул и плотнее прижался к спине Холмса. Казалось, что его облегчение передавалось и мне сквозь одежду и нашу кожу , потому что я почувствовал, как все мое существо переполняет такое прекрасное ощущение покоя, безмятежности, душевного равновесия, которого мне давно уже не приходилось испытывать. Вплотную прижавшись к Холмсу, я представил, что мы слились в одно существо, и никогда я не ощущал себя более цельным. Переполненный этими причудливыми мыслями, я наклонил голову и прижался губами к его плечу. В ответ Холмс лишь еще крепче прижал мою руку к своей груди, и еще теснее приникнув ко мне спиной, словно бы и впрямь слился со мной в единое целое.
- Пожалуйста, - я помню, как снова и снова повторял это про себя. – Пожалуйста.
Я укачивал его и не стыжусь сказать, что я обнимал Холмса, когда наркотик оставил его тело, и измученный терзаниями своего ума, мой друг погрузился в беспокойный, лихорадочный сон. Когда Холмс , наконец, уснул, я встал, укрыл его одеялом, подкинул угля в затухающий огонь камина и ушел к себе.
Моя постель была очень, очень холодной.
-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
В том повествовании, которое я подготовил для «Стрэнд» , о состоянии второй горничной, Рэчел, читатель узнавал из уст Месгрэйва. Однако, на самом деле, мне пришлось узнать о ее состоянии из непосредственного контакта с девушкой.
Когда на следующее утро я спустился к завтраку, Холмс и Месгрэйв были уже в столовой. Я пытался встретиться взглядом с Холмсом, но он не смотрел на меня. Мой друг сидел за столом и курил, а его плечи снова покрывала какая-то шерстяная вязанная шаль, которую он, видимо , нашел где-то в доме. Если бы мы были дома, то я бы как-то попытался обратить на себя его внимание, но так как тут был Месгрэйв, и к столу то и дело подходили слуги, то я просто сел на свое место и стал ждать, когда нальют чай.
Несомненно, мое сердце колотилось гораздо сильнее, чем обычно; я спал очень беспокойно, всё время думая о том, что произошло накануне между мной и Холмсом. Не раз я спрашивал себя, не лучше ли было бы заснуть рядом с ним, прислушиваясь к его дыханию, гладя его по голове, если он будет стонать во сне, успокаивая, чтобы он снова заснул. Не сомневаюсь, что во многом мне не давал уснуть инстинкт врача, главная цель которого исцелить и успокоить, но я бы солгал себе, если бы не признался, что, кроме того, это была и жажда. Забота о Холмсе всегда была одним самых дорогих подарков, которые я получил от Судьбы и я совершенно ясно осознавал: если я был его врачом все эти годы, то и его присутствие в моей жизни было для меня целительным бальзамом.
Холмс наблюдал за тем, что происходит вокруг с высоко поднятой головой. Я воспринимал это, как своего рода компенсацию за летаргию и депрессию, которые обычно следовали за приемом кокаина. И я спрашивал себя, не знал ли он что-нибудь о Рэчел уже в то время или же его естественное любопытство было возбуждено лишь историями, которые нам рассказывал после ужина Месгрэйв – ибо глаза моего друга следовали за горничной гораздо чаще, чем за кем-либо еще в этой комнате.
Во всяком случае, чаще, чем они следовали за мной.
Моя история в «Стрэнде» полностью нарушает все временные рамки подлинных событий. Если это еще не стало очевидным, но будет заметно по мере продолжения повествования. Однако, возможно, мне нужно указать теперь, что в придуманной мной версии Холмс начинает расследование уже некоторое время спустя после исчезновения Брантона и Рэчел. На самом же деле, как вы можете видеть, оба они еще выполняли свои обязанности в тот момент, когда мы приехали в Херлстон. Когда мы сидели за завтраком, я не думал, что что-то в этом плане изменится. Я и понятия не имел о том, что произойдет дальше.
Вот почему я был в замешательстве, увидев выражение лица Холмса в тот омент, когда Рэчел подошла налить мне чай. По движению его губ я понял, что он собирается что-то сказать. Но я никак не предполагал, что он скажет:
- А где Брантон?
Жаль, что он выбрал для этого как раз тот момент, когда Рэчел начала наливать чай. Я едва избежал ожога благодаря быстрой реакции и своим плотным брюкам и гадал, уж не нарочно ли сделал это Холмс. Не было ли это чем-то вроде наказания за наше неблагоразумное поведение прошлой ночью? Но ведь это же он спровоцировал всю ситуацию…
Мои обличительные мысли были прерваны обмороком Рэчел, и с этой минуты мне уже некогда было думать о Холмсе или о его махинациях. Я едва успел подхватить ее. Она что-то кричала о том, что Брантон пропал – я счел, что это бред, вызванный ее лихорадкой, а потому он совершенно безоснователен – и сопроводил ее в ее комнату для осмотра и лечения. Холмс и Месгрэйв, которым повезло значительно больше меня, игнорировали этот припадок горничной, закончили завтрак и перешли к более интересным занятиям.
Так я тогда подумал. Но после недолгих поисков один из слуг, предложивший мне холодный тост, проводил меня к комнате Брантона. Я нашел там Холмса и Месгрэйва, и слова Рэчел подтвердились: дворецкий, в самом деле, исчез.
Я сообщил о состоянии Рэчел, потирая нанесенную ею свежую царапину. Хотел бы я знать, что еще можно было предпринять, кроме самого очевидного – сна и должного ухода - но я не мог понять , что могло вызвать такие припадки , сопровождаемые периодами кататонии, когда на ее лице застывала гримаса ужаса. Это немного напомнило мне Холмса во время одного такого приступа, и полагаю, по этой причине, я отнесся к ней более жестко, чем следовало бы. В конце концов, «буйный уэльский темперамент» - это отнюдь не научный диагноз.
Однако, моя маленькая ранка все-таки принесла некоторую пользу; кажется к тому моменту Холмс был уже в гораздо лучшем состоянии, и когда он увидел мою царапину, то в качестве поддержки полопал меня по руке и выразил сожаление по поводу случившегося. Я, честно говоря, ожидал, что он весь день не будет меня замечать, поэтому то внимание, что он уделил мне хоть на пару минуту несколько утешило меня и позволило слегка расслабиться.
Оставив Холмса, мы с Месгрэйвом отправились на охоту, и я почувствовал себя в прекрасном настроении, хотя возможно, и не имел на то никаких оснований.
--------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
У Месгрэйва были очень приятные друзья, прогулка замечательно нас освежила, и мне даже удалось подстрелить фазана. В общем, это была прекрасная охота, и когда я увидел Холмса, отдыхающего на садовой скамейке, это еще больше согрело мне сердце.
Мы с Месгрэйвом расстались с остальными охотниками и направились к скамье, на которой сидел Холмс; Месгрэйв только начал рассказывать мне о том, что случилось ночью, и он хотел , чтобы Холмс дал ему совет. Вот откуда берет свое происхождение рассказ о том, как Брантон тайком пробрался в библиотеку, и это случилось лишь накануне вечером, а не за несколько дней до болезненного припадка Рэчел, как я написал в своем опубликованном рассказе.
Все же остальное произошло, как я и написал. Брантон был пойман на месте преступления - когда он просматривал фамильные документы Месгрэйва – возможно он подумал, что раз в доме находимся мы с Холмсом, его хозяин будет слишком занят и не заглянет в свой кабинет – после чего был уволен. Перед тем, как уйти он сунул в карман какую-то бумагу, но еще кое-что осталось лежать на столе: манускрипт с ритуалом, который передавался в семье Месгрэйвов от поколения к поколению. Казалось, что Брантону очень хотелось остаться в доме, вместо того, чтобы немедленно уехать, вот почему его внезапный уход был загадкой. Мы тут же стали рассуждать и строить теории о том, что будучи уволен, он вместо того, чтобы остаться, согласно их договору с Месгрэйвом на неделю, возможно, решил тут же инсценировать свое исчезновение.
Мы втроем собрались в библиотеке, чтобы изучить документ с ритуалом.
- Странные вопросы и ответы, - сказал Холмс, и он был совершенно прав.
"Кому это принадлежит?"
"Тому, кто ушел".
"Кому это будет принадлежать?"
"Тому, кто придет".
"В каком месяце это было?"
"В шестом, начиная с первого".
"Где было солнце?"
"Над дубом".
"Где была тень?"
"Под вязом".
"Сколько надо сделать шагов?"
"На север - десять и десять, на восток - пять и пять, на юг - два и два, на запад - один и один и потом вниз".
"Что мы отдадим за это?"
"Все, что у нас есть".
"Ради чего отдадим мы это?"
"Во имя долга
".

Холмс читал вопросы, а мы с Месгрэйвом, после недолгих уговоров стали читать ответы. Это очень напоминало мне мои школьные дни. Когда мы закончили, я улыбнулся.
- Господи, это же указания для поиска сокровищ!
Прихватив зонты, ибо надвигался дождь, мы отправились обследовать первый пункт из этого странного документа, это был патриарх среди дубов, стоящий на самом краю поля. Дуб был великолепен, но когда мы его внимательно рассмотрели, стало очевидно, что если этот тот дуб, о котором говорится в ритуале, то следуя описаниям ,сокровище давно уже должно быть найдено предыдущими поколениями Месгрэйвов .
Несмотря на наполнявшую меня радость открытия, я почувствовал, как по спине у меня побежали мурашки, предвещавшие скорую грозу. Невзирая на то, что в тот вечер мы не сможем продолжить свои изыскания, я чувствовал странную убежденность в том, что несмотря на это, что-то должно произойти.

@темы: фанфик, перевод, Шерлок Холмс, Гранада

11:43 

Всех с пятницей!

Новые находки на фейсбуке










Оно уже все может где-то и было, но я сегодня, как загнанная лошадь. У oscary оно наверняка есть

Всем хорошей пятницы! А я похоже весь день проведу в разъездах. Уже очень хочу вечера

@темы: Джереми Бретт, Гранада

22:48 

Еще пара позабытых клипов

Taste of Holmes Смотрела его сто раз. Мне почему-то кажетя, что автор тот же , что и у "Хилого закоса под любовь" , но найти на ютубе не смогла. Пусть будет. Такой намек на счастливый Сассекс))

my.mail.ru/mail/sekacheva.2015/video/_myvideo/8...

На перекрестке миров

Клип либо с одной из фандомных битв, либо с какой-то Большой Игры

my.mail.ru/mail/sekacheva.2015/video/_myvideo/9...

@темы: клип, Джереми Бретт, Гранада, В поисках утраченного

10:03 

Разбр "Дьяволовой ноги" (по Гранаде)

Хочу выложить это сюда, чтобы сохранить. Еще даже толком не прочла, скорее пробежала глазами.

Подробнейший разбор "Дьяволовой ноги" Разбор серии Гранады, которую автор называет сиквелом к "Пустому дому" Мне показалось интересно.
Я сохранила только текст.

Вот ссылка на страницу

plaidadder.tumblr.com/post/160793598149/death-i...





Death Is Always With Us: Granada Holmes, “The Devil’s Foot”



This story has always fascinated me. And despite some serious misfires by the production team, overall I love what they’ve done with it.



This episode, for me, is about more than the case. Everyone’s all “Three Garridebs” this and “Three Garridebs” that; but in canon, IMHO, “Devil’s Foot” is just as big a milestone in Holmes and Watson’s relationship. The adaptation emphasizes and expands that into something which–for me, anyway–becomes profound and moving. In the context of the Granada series, “Devil’s Foot” is a kind of emotional sequel to “Empty House,” in which the Reichenbach trauma is–surreptitiously and subterraneously–reopened, worked through, and healed. Mercifully, this episode is largely unconcerned with radix pedis diaboli’s central African origins; we do hear the occasional bit of drumming in the soundtrack, but we don’t have to submit to anything like the festival of stereotypes that opens “Six Napoleons.” The lethal horror induced by the drug is instead referred back to the one fear that drives all others–death–and its close companion, loss.



The premise of this episode–that Holmes has pushed himself to the point of physical collapse, and Watson has hauled him out to Cornwall to nurse him back to health–tragically coincides with some of the things happening in Brett’s life at around this time. I’m sure that history is well known to anyone who’s reading these reviews, so I won’t rehearse it here. It’s sad watching this and thinking about the fact that at this point, Brett didn’t even have ten years left to live. But that’s part of the story, as this episode tells it: we’re all dying, and sometimes the best thing we can do is embrace that knowledge instead of running from it.



In the canon story, Watson’s narration hints that Holmes’s vices may have had something to do with the health crisis that sends them out to the back end of Cornwall. Holmes has ground himself down with “constant hard work of a most exacting kind, aggravated, perhaps, by occasional indiscretions of his own.” Gary Hopkins, the screenwriter, takes this hint and runs with it, using this episode to resolve Holmes’s addiction storyline. But, as I’m going to argue, Holmes’s addiction is revealed, in this episode, to be a symptom of, or a metaphor for, something much deeper.



This episode begins with Holmes sitting grumpily in the carriage, swathed in a truly amazing array of wraps, telling Watson darkly, “You should have traveled alone,” to which a pained Watson responds, with false cheerfulness, “Nonsense! We’re on holiday!” The episode ends with one of many reversals, as Holmes waves away Watson’s concerns about his decision to let Sterndale go by repeating his own line back to him: “And besides, as you’re always telling me, we’re on holiday!” In between, Holmes undergoes a serious transformation which leads to a seismic shift in their relationship. And it all starts with that scene at the neolithic tomb, when Watson says, “I suppose death is always with us.”



Of course it really starts long before that. But Watson, as we know, has never been able to get Holmes to do anything he REALLY doesn’t want to do. The cocaine use is the prime example of that. So as much as he bitches about it, the fact that Holmes agreed to go on this holiday indicates that he really does take the doctor’s advice seriously, and that he really is starting to worry about his own health. Almost as soon as they get out to their remote cottage, of course, Holmes breaks out the seven percent solution. But although we’ve seen plenty of other scenes where Watson catches Holmes using, this one is really different. First, we’ve never actually seen Holmes in the act of shooting up before. He’s always either looking at the syringe and thinking about it, or just rolling down his sleeve and putting the paraphernalia away as Watson walks in. This time, we watch him tying off and trying to raise the vein, and we can see how agitated and desperate he is. We also see him rather pathetically trying to conceal all of this from Watson–and that’s also new. In the earlier episodes, when Watson walks in on him after he’s done the deed, Holmes’s typical response to Watson’s silent reproach is a brazen stare with which Holmes basically dares Watson to comment on it. This is the first time Holmes has betrayed any shame or guilt over using cocaine. And again, that’s got to be because he’s starting to think about the possible consequences.



But when Watson says “death is always with us,” that opens things up on a lot of levels. In one sense, it’s a universal truth: we’re all mortal, death is a certainty for everyone. Implied, of course, is a message to Holmes: you’re mortal too, and if you don’t start taking better care of your body you’re going to destroy it. But I think it also has a personal meaning, as in: death is always with us, death is part of this relationship now. Specifically, your death. This is Watson telling Holmes: I lived with your death for three years. I’m still living with it. I don’t have to wonder what it’s going to be like for me when you die, because I already know. And every time you shoot up, every time you chase after someone bigger and stronger and more heavily armed than you, every time you skip a meal or work for 72 hours straight, I see what’s coming. Every time you neglect or mistreat your body, I know you’re bringing us closer to the day when the worst thing in the world is going to happen to me. Again.



So when Holmes agrees, at least in my reading, he’s accepting not just the fact of death but the specific thing that Watson is telling him: that Holmes’s death is something that will happen to Watson too. And this is very important. Holmes came back in “Empty House” and made his confession and they made up; but Holmes didn’t really get what he did to Watson by deceiving him. His experience of those three years was completely different from Watson’s. For Holmes, those years were about cheating death: staying one step ahead of the assassins until he could come back home and shut them down for good. For Watson, the same years were about accepting Holmes’s death and learning to live with it. As much fun as they’ve been having since “Empty House,” they’re still far apart in ways they don’t want to talk about.



But after this conversation, we see some signs that Holmes is starting to understand Watson’s position. He buries the syringe, thus finally kicking (at least till their Cornwall holiday is over) the habit Watson has been after him to stop from day one. But more important, he learns how to live without constant external stimulation. He lets himself just be. I’m not trying to get Zen about this; but the long solitary walks, the “meditations,” the hours spent communing with the weird death-laden landscape they’re in–all of this is new. Up to this point, he’s only ever sat still while either listening to music or smoking his way to the solution to a tricky case. This is him learning to treat himself as just as important and interesting as other people’s problems. Pouring out the vial and burying the syringe stands in for the renunciation of a way of being that he now understands is destructive both to himself and to Watson.



So this is big, for him: trying to let go of self-neglect and find a more sustainable way of being in the world. But as with any major life change, the decision may be sudden but the implementation is gradual, often partial, and always comes with stall-outs and relapses. Watson’s furious when the case turns up–another first, because in the past he’s always welcomed a case as something that will keep Holmes away from the syringe for a few more days. We don’t know if Holmes ever tells Watson that he’s buried the syringe; but Watson’s a doctor, he must figure it out. He’s angry because he’s afraid the case is going to trigger a relapse–not into the drug habit, but into the habits of self-destruction that have become part of his investigative method. And, in fact, he’s right; as soon as Holmes has a case, he snaps right back into his usual mode.



All of this comes to a head in the “experiment” Holmes does with the poison.



So let me say, first of all, that for Doyle, what Holmes does with this unidentified white powder is certainly on the edge, but it’s not so far outside the box as to be insane. Back when Doyle was starting out in medicine, one of the ways doctors determined the lethality of a particular substance was to take it themselves and document their symptoms. And it’s worth remembering that this was probably the fastest and surest way to determine whether the powder was actually the cause of death. There’s no “send it to the lab for testing” in ACD canon. Holmes IS the lab. He knows more about forensic chemistry than anyone in England at this point, and of course he hasn’t brought his equipment to Cornwall. So unless they were going to test it on some unfortunate animal (as Holmes does in Study in Scarlet), this is what would naturally occur to a guy who does not like to wait for results. Doyle did a similar experiment on himself with gelseminum, and wrote it up as an article. Holmes takes what Doyle would have considered sensible precautions: he ensures proper ventilation, reduces the dose, and uses the buddy system. The fact that it nearly kills both of them anyway is really a testament to the astonishing toxicity of this particular substance, though Holmes does berate himself afterwards for having ever thought this was a good idea.



The adaptation treats this very differently. Holmes’s experiment is presented as a return to the self-destructive craving for stimulation that’s now clearly a threat to his life. There are numerous visual cues that prime the modern viewer (the 1988 viewer, anyway) to read this as an analogy for Holmes’s drug use, which is a metaphor for the same death drive. The white powder, the spoon, and the burner evoke other TV representations of people preparing heroin for injection. Unlike in canon, and as with the drug use, Watson protests loudly and calls this “insane.” And yet, as with the drug use, Watson can’t talk him out of it and winds up becoming a party to it, because he’s afraid that left to himself, Holmes is going to kill himself doing this.



Now. What happens next is, from an artistic point of view, terrible. And yet, I’m going to argue, it is also extremely meaningful, and makes this episode so much more important than it would otherwise be.



In the canon story, of course, everything is from Watson’s point of view. So during the experiment, we get Watson’s interiority, but not Holmes’s. In an adaptation, you want to be able to deliver *more* than the original text does; and this episode attempts that by going into Holmes’s head and giving us his interiority. I 100% applaud this decision. It is a golden opportunity for character development, and for us to learn more about emotions that Holmes will never verbalize. Good for you, Gary, for seizing it.



And yet, this decision brings the production team smack up against the main problem with adapting “Devil’s Foot:” No stream of actual images can possibly REALLY be as scary what people supposedly experience when they’re on this drug. Doyle wisely avoids giving us the content of Watson’s hallucinations, and instead just tells us what Watson’s sensations are. But on film, the only way to get into Holmes’s head is to show us what’s in there. And there is definitely nothing you can represent–certainly nothing you can represent on network television in 1988–that wouldn’t be vastly disappointing to the viewers after all this buildup.



But in fact, the montage that represents Holmes’s RPD hallucinations isn’t vastly disappointing. It’s fucking DISASTROUS. It is a catastrophic cinematic fail. This is not only the worst part of this episode, it is the worst part of ANY of the episodes I have yet seen, and I’m including all of “Resident Patient.” It’s a mishmash of unconvincing 80s horror cliches, fake blood, crude attempts at visual distortion and disorientation, trippy closeups of Jeremy Brett’s goggle-eyed stare of horror, and–for some reason–random William Blake engravings


That’s Nebuchadnezzar being driven mad by God, so I guess there is some thematic connection, and it’s also true that famous drug user Jim Morrison of the Doors got the name of his band from Blake’s The Marriage of Heaven and Hell so perhaps this is also a continuation of the drugs analgoy but…it’s bad. The whole thing is awful. I mean I laughed, out loud, hysterically, throughout. And I thought, you know what, this one time I wish I could bring in Moffat and Gatiss here and have them do this part, because this hallucinatory mind palace stuff is something they excel at, and at which the Granada team, or at least this particular Granada team, evidently *sucked.*



And yet.



If we get past the dreadful execution and consider the content, this hallucination is really important. We find out that what Holmes fears most at this point is death. And not just for what it’s going to do to him, but for what it will do to Watson.



So this montage starts out with a lot of shots of Holmes at the tomb where they have that first conversation about death. We also get the view of the sea from above, which reminds us that in a lot of ways this landscape replicates the Reichenbach setting: wild and sublime landscape, the most mountainous you can find in England, sheer cliff dropping down to a roiling body of water below. Sure enough, from there we get into the flashbacks to his fight with Moriarty from “Final Problem,” and to the shot of Holmes and Moriarty flying down the Reichenbach falls.



What they use at this point in the montage is various false-color versions of the footage they shot of Holmes and Moriarty falling off the cliff for the end of “Final Problem.” But of course what’s shown in that footage is something that never actually happened. Holmes never did go into the chasm. It’s Watson’s imagination of what happened. So when Holmes sees this, it’s not a flashback. He’s not remembering something he experienced. He is, for the first time, seeing his own death from Watson’s point of view.



Let us remember that this drug forces people to confront things so terrifying that they will literally be driven insane if they contemplate them for too long.



So this means the following: 1) Holmes now recognizes the experience of watching your partner die as lethally terrifying. 2) This tells you something about how terrifying the prospect of Watson’s death is to him. 3) It also tells you something about how terrified he is of his own feelings about the fact that he inflicted this unspeakable horror on the person he loves most.



In other words: Holmes finally gets it. He’s experiencing what it was like to be Watson during those three years, and he’s fucking terrified by it. And that’s going to change everything.



Because of the decision to go into Holmes’s head, we don’t get to see Watson using his last shred of “strength and sanity” to drag Holmes to safety. But we get something a lot more powerful instead. We hear Watson calling Holmes’s name, and we see Holmes, from Watson’s POV, writhing in convulsions while Watson frantically tries to get Holmes to recognize him:




Originally posted by halloawhatisthis



And then he finally does:




And the first word out of his mouth is:



“JOHN!”



First name. First time.



I tell you, I got chills.



In the canon story, Holmes makes Watson a little speech about how dangerous and reckless this was and how sorry he is to have exposed him to all this danger. Watson treasures this moment because, he says, “I had never seen so much of his heart before.” As different as the adaptation is, this moment instantly captures the effect Doyle was striving for here. The first name tells you: this is a breakthrough moment. What’s happening here, and the visuals keep reminding us, is that they are re-playing the “Empty House” reunion scene, with the roles reversed and with a completely different kind of emotion from Holmes. In the reunion scene, Holmes also reaches out for Watson; but here, instead of saying, “I’ve come back to comfort you,” the same gesture says, “For the love of God, comfort me.” In “Empty House,” it’s Holmes bringing Watson around after his faint; here, it’s Watson trying to drag Holmes back to the land of the living. In “Empty House,” it’s Watson who has to grab onto Holmes to reassure himself that he’s real; here, it’s Holmes clinging to Watson for dear life:




So this is Holmes finishing up Watson’s journey. Watson thinks he’s pulled Holmes back from the brink; but for Holmes, it’s as if Watson’s come back from the dead. Because after all, though the adaptation doesn’t emphasize this as much as the story does, this little stunt could have killed Watson just as easily as it could have killed Holmes. This is Holmes learning that from now on, death is something that comes for both of them if it comes for one of them, and that he never wants Watson to go through that again.



And so when he apologizes, and says that this experience was “an unjustifiable experiment even for one’s self, and doubly so for a friend,” it’s not just about the poison. It’s about the Fall. Holmes finally understands enough about what he did to offer a truly meaningful apology. This is the moment that the gulf between them closes, and the relationship is truly repaired. And I only wish they would have stayed with Hardwicke a little longer to let us watch this sink in for Watson.



Instead, we have to content ourselves with the final conversation, after Watson has once again objected to Holmes’s decision to let a murderer go because he killed in revenge for the woman he loved. Well, that’s all traceable to Doyle’s biography and there’s nothing anyone can do about it. But they do something very interesting with this little snippet from the canon story:



“I have never loved, Watson, but if I did and if the woman I loved had met such an end, I might act even as our lawless lion-hunter has done. Who knows?”



So, when Holmes says “I have never loved,” well, the whole episode has been about showing us why that’s bullshit. He has loved, and the person he has loved is the person he’s saying this to. But the rest of it…Holmes is basically saying, if anyone ever harms the person I love, I will fuck them up. And in the adaptation, Watson gets to say it back: yeah, I would probably do the same in that situation. Now, “I will kill anyone who hurts you” is kind of a strange way to say “I love you;” but honestly, if you watch the scene, I think that’s basically what they both mean. This is the ILY exchange. They’re closer now than ever before. Death is still with them. But now they’ve faced it together. They’ve both gone into that chasm and come back out. And they’re finally, now, on holiday. Together.

@темы: Шерлок Холмс, Дьяволова нога, Гранада

13:53 

Я и Холмс. Кризис жанра и первые встречи с Гранадой

С наступлением взрослой жизни произошла неприятная штука - мне показалось, что я выросла и что Холмс это все-таки детство. Чувствовала, что не греет. Очень сильно это ощутила, когда приехав как-то к отцу, села пить с ним чай и мы оживленно разговаривали, обсуждали новости, а по телеку в этот момент шла "Смертельная схватка". Причем самый острый момент, непосредственно уже Рейхенбах.... а мне по фигу. Взгляд бросила и... продолжаем разговор. Отметила про себя, что это хреново.
Уже не очень шли у меня в голове мои собственные бесконечные фанфики. Они свелись исключительно к херт-комфорту и , в лучшем случае, "Пустому дому", то есть получалось, что когда Холмс и Уотсон живы и здоровы они меня вроде не совсем интересуют)) А потом вдруг как-то поймала себя на мысли, что такие проникновенные отношения двух мужиков это как-то не очень здоровО:crazylove:
Вот такой был момент и он, честно говоря, затянулся. Настолько, что я была уверена, что это все.:-/ Грустно, но сделать ничего не могла. Не греет и все, чего бы я не сочиняла.

Где-то в середине этого периода я посмотрела Гранаду. И как не странно, она практически мало, что изменила, хотя и произвела впечатление. Вот что значит кризис жанра!
Я так вскользь попробую припомнить. Самый первый раз насколько я помню показывали именно последние фильмы. Которые полнометражные. Мне почему-то кажется, что это очень-очень давно было. Но видимо это были девяностые, и наверное еще при жизни Джереми. Так мне кажется. Помню это очень смутно. Холмс с Ватсоном показались довольно старыми и странными, хотя спроси меня тогда, как выглядели, я бы наверное, не ответила. Мне показалась интересной идея. Сюжет Дойля как бы обрастал разными дополнительными подробностями и как бы совсем с другой стороны: это были "Шантажист", "Вампир" и "Холостяк".
Еще мне казалось, что показывали как-то и "Собаку" и даже потом где-то в киоске видела с ней кассету.
Хотела приобрести в надежде, что это Ричардсон, ан нет, у актера фамилия была на Б :laugh: Меня это тогда не устроило.
А потом был показ уже сериала.Несколько показов, к счастью. Ибо я врубилась не сразу)) Почему-то мне кажется, что снова первым показали "Шантажиста". По крайней мере это был первый из всех фильмов Гранады, который я записала на кассету. Наверное, у меня был не самый плохой в плане Холмса период, потому что я тупо решила записать, узнав , что фильм по Дойлю. Предыдущие просмотры как-то выпали из памяти. В этот раз мне понравилось больше, ну и интерьеры, разумеется, костюмы и все такое прочее. На эту кассету, к слову, ничего больше не записывала, словно ждала))
И вот значит пошел сериал, так я упертая сказала себе, что есть только один Холмс - это Ливанов.
Скандал в Богемии и Пеструю ленту я не смотрю из принципа, ведь они есть в нашем сериале))
Горбун - там вообще смотреть нечего, потому что там ничего толком не происходит. И это я не глядя :D.
Пообещала себе, что посмотрю Последнее дело и еще скажите мне "спасибо". Ну, все таки "Последнее дело Холмса" оно и в Африке "Последнее дело". Ладно. Тупо опять же достала все ту же кассету и поставила на запись. Меня умилило, что у меня прямо как в нашем сериале Король шантажа и за ним Последнее дело))
Своих впечатлений не помню, хоть убейте. Но видимо я впечатлилась, потому что дальше стала записывать Пустой дом. Вот не было бы кассет, как бы я это сейчас вспомнила?;-)
Если не ошибаюсь сцена, когда Холмс пытается окликнуть Уотсона произвела неизгладимое впечатление.Так что две этих серии, наверное, открыли для меня Гранаду.
Ну, дальше больше. Ритуал Месгрэйвов решила посмотреть и записать уже из любопытства - хотя по моим соображениям он был ненамного лучше "Горбуна". Записала его следом за "Пустым домом". Еле вместила. После этого уже кажется поняла, что дело стоящее)) Поняла, что не стоит смотреть на сам рассказ у Дойля - в Гранаде может быть и что-то сверх этого. Но все равно, не могу сказать , что с той поры смотрела и записывала все подряд. Исхожу из того, что на одной кассете у меня оказались Дьяволова нога, Сиреневая сторожка и... Знатный клиент и ШХ при смерти.Самые перлы, так сказать))
Знак четырех просто посмотрела. Все таки есть же Сокровища Агры)) Ливанов, как видите, был мой царь и бог. "Собаку" посмотрела, помню, отметила в ней фразу, что "буду рад , если вы вернетесь на Бейкер-стрит живой и здоровый", но в целом отнеслась более,чем спокойно. И даже...стерла! Через несколько лет обозвала себя за это нехорошими словами, потому что ТВ6, на котором все это изначально показывали, велел долго жить, а по другому каналу эту сцену просто вырезали!
Потом был второй показ все по тому же ТВ6 . Тут я все уже поняла:super: Но поскольку информации больше нигде не было, то каждый раз я не знала, какая будет серия. Прямо как читатели Стрэнд в свое время. И мне в общем-то уже было все равно, но я и тут пыталась записывать выборочно)) Скажу сразу, что почему-то долго отказывалась от Пляшущих человечков, Постоянного пациента и Горбуна(вот такая я балда), ну это не считая последнего сезона. Пенсне и Камень Мазарини у меня некотировались.Помню, что меня совершенно очаровала и поразила сцена у камина в "Эбби Грэйндж". Эту серию по моей просьбе мне начала записывать мать, ибо серии начинались в довольно неадекватное время - я неслась с работы, как савраска. Хотя что-то в это было конечно)) Мать потом при моем упоминании о Джереми как-то сказала: - Ах, это тот мужчина... Хотя от Ливанова ее конкретно трясло, боюсь, что по моей вине :laugh:
Но почему-то все это не намного улучшило мою ситуацию с Холмсом, который был все-таки Ливанов...
Нет, наверное, вру, все таки. Вспомнила, что лежа в больнице, (это2000 г) с нетерпением ждала, когда выйду и буду смотреть Гранаду. Я ее смотрела и очень любила, но как-то в голове засел именно Василий Борисович))
И так не шатко, не валко мы добрались до ХХ1 века

@темы: Шерлок Холмс, Джереми Бретт, Гранада, Я и Холмс

12:22 

Снова... старые клипы

Еще немного старых клипов.

Одни из первых, которые видела по ШХ-фандому

Два клипа Ангрбоды:

Deja vu- чудесный кроссовер Гранады и Шерлока



Days of our lives - посвящается Джону Уотсону и его возвращениям на Бейкер-стрит




И ее же "В каждом маленьком ребенке"




Довольно своеобразеый клип helgraven Острова. Сейчас я привыкла уже ко всем , а раньше меня удивляло приравнивание Холмса и Мориарти к отцу и сыну))




Gift of a friend клип с Фандомной битвы 2011 на один из фанфиков Кэти Форсайт


На самом деле стала искать клипы и зависла там.
Хочу еще сказать, что все еще ищу способ выложить удаленные клипы. На youtube все-таки побаиваюсь, как никак их там удалили)) На vimeo какая -то фигня происходит - не могу там зарегистрироваться. Будем думать



@темы: клип, Шерлок Холмс, Джереми Бретт, Гранада

15:41 

Скандал в Богемии - одна из загадок...для меня

Я уже как-то обещала писать разные свои соображения и по поводу Гранады.

Вот вчера пересматривала "Скандал в Богемии" и там как раз один из таких моментов



Вот эта реакция Холмса. Помню, что кто-то писал, что это относится целиком к королю. Типа, а так вы - идиот?

Но мне почему-то представляется что-то другое. Как будто слова короля напмнили ему о чем-то своем, личном. Первая реакция при слове "женитьба"
Вот это: "она никак не хотела понять, что это невозможно". Взгляд в сторону Уотсона. Этот смех, как бы: да...
Мне почему-то лезет в голову что-то слэшное. Будто он тут как бы качает головой, вспоминая что-то свое.

Ничего конкретного, но каждый раз задерживаюсь на этой сцене, надеясь разгадать что-то еще



@темы: Шерлок Холмс, Загадки Гранады, Джереми Бретт, Гранада

07:03 

Годовщина Рейхенбаха

Сегодня памятная дата.



4 мая 1891 года у Рейхенбахского водопада сошлись в смертельном поединке "опаснейший преступник и искуснейший поборник правосудия своего времени."

Больше ничего не буду говорить, а просто выложу нечто из зарисовок с Бейкер-стрит, которая напомнит не только о "Последнем деле Холмса", но и непосредственно о нашем любимом сериале.

Фанфик все той же KCS, которая предагает в описании вспомнить еще и о начале серии "Скандал в Богемии" ("Видите, Ватсон, я ждал вашего возвращения" )

Итак,




Нет ничего важнее мелочей

Полусвязная телеграмма доктора объясняла еще меньше, чем газеты, но Марта Хадсон была сильной женщиной и она приветствовала своего (единственного теперь) жильца, выражая молчаливое сочувствие, а в душе лишь надеялась, что, может, когда-нибудь он снова будет больше похож на человека, нежели на какую-то призрачную тень.

За чашкой чая Уотсон пытался пробормотать какие-то объяснения, и вот , наконец, поднялся наверх, в гостиную. Она подумала, что успела убрать все, что более всего напоминало об относительно недавнем пребывании здесь погибшего мистера Шерлока Холмса, так что доктор сможет предаться своему горю без лишних мучительных напоминаний.

Эта надежда рухнула, когда после часа ужасной тишины, она вошла и увидела, что доктор пристально смотрит на каминную полку. К неоплаченным счетам была приколота маленькая записка-напоминание, написанная знакомым небрежным почерком:

26 апреля – Уотсон возвращается из отпуска! Не забыть ,купить сигары.

Она увидела застывший взгляд доктора и коробку с сигарами,которую он прижимал к груди.
- Ему грозила смертельная опасность, - прошептал он. – А он все-таки помнил…

Далее автор приводит две цитаты:

«Милый мой Уотсон, профессор Мориарти не из тех, кто любит откладыватьдело в долгий ящик. После его ухода, часов около двенадцати, мне понадобилось пойти на Оксфорд-стрит

(Последнее дело Холмса)

«… стоит только мне увидеть папиросу с маркой "Бредли. Оксфорд-стрит", как я сразу же догадаюсь, что мой друг Уотсон находится где-то поблизости»

(Собака Баскервилей).

@темы: KCS, Гранада, Последнее дело Холмса, Шерлок Холмс, перевод, фанфик

10:20 

Просто интересно...

Было время, когда я подолгу ничего здесь не писала и даже не чувствовала такой необходимости, хотя в моем окружении поговорить о чем-то подобном совершенно не с кем. Замечала, что иногда вела дискуссии сама с собой, обсуждая тот или иной фильм, сравнивая игру Ливанова и Бретта и т.д. Сейчас же порой хочется писать здесь даже что-то мимолетное...
Обнаружила сегодня, как одна страница на тумблере была удалена прямо у меня на глазах. Вчера она была, висела у меня в закладках. Сегодня - пустое место. Как всегда, в подобных случаях я полезла смотреть их, эти свои закладки, пытаться что-то сохранить...
Проглядывала страницы и очередной раз меня поразило, как иногда внимательно и придирчиво смотрят люди ту же Гранаду. У меня, честно говоря, наверное, нет такого внимания к мелочам... Хотела вставить картинки, но они оказались тяжеловаты, поэтому просто скажу.
Где-то в начале "Знака четырех", видимо уже после ухода Мэри , Ватсон стоит у окна и ест яблоко. Блюдо с фруктами находится в кресле и фрукты собственно рассыпались по нему. Но во время визита мисс Морстен блюдо спокойно стояло на столе. Автора страницы интересует, в чем дело)) И он даже вспоминает о Холмсе, перевернувшем блюдо с фруктами в "Рейгетских сквайрах".
Преклоняюсь перед такой скрпулезностью...

Вообще, поняла, что я соскучилась по Гранаде))

@темы: Шерлок Холмс, Джереми Бретт, Гранада

17:14 

Очередная подборка клипов

Продолжаю выкладывать ссылки на клипы по Гранаде и Джереми Бретту

Клипы Indrikhole, одни из первых с которыми познакомилась в этом фандоме



Alone



Не те





Клип Cherry Lie Кто еще (очень рада, что он на месте)




Sign of Four Nocturne



Sherlock Granada - Regrets



Ну и конечно Рейхенбахский водопад. Вообще первый клип, который я посмотрела и очень долго была под впечатлением.




@темы: Гранада, Джереми Бретт, Шерлок Холмс, клип

20:59 

Хочу обратить внимание еще на одну подборку клипов по Гранаде.

Клипы старые и новых на странице автора давно уже не было. Знакомая картина. Возможно, они хорошо всем известны.


The greatest friendship ever - the begining (Хилтон Кьюбит в роли Стэмфорда)

youtu.be/NHq6ZqdoDPg



Listopad (November ) SH-JW

youtu.be/WpMDwbk6xJk



Shadow of the day

youtu.be/ICw7618VA4g

Автор относится к разряду тех, что вдохновляют тебя на собственное творчество

@темы: Гранада, Джереми Бретт, Клип, Шерлок Холмс

Приют спокойствия, трудов и вдохновенья

главная