Записи с темой: Слэш (список заголовков)
21:04 

Человек сомнительной морали часть 2

Первая часть здесь :
morsten.diary.ru/p214658152.htm

Через пару дней после того, как мы вернулись в Лондон, пришла телеграмма, в которой нас просили подписать заявления по делу Гарсии. Погода улучшилась, и я уговорил Холмса пройти пешком большую часть дороги к зданию Скотланд Ярда, полагая, что прогулка может поднять ему настроение, желает он того или нет. Мы как раз уже приближались к нужному дому, когда мой друг вдруг схватил меня за руку и сильно её сжал.

— Этого не может быть… Мистер Эклс! — позвал он. — Мистер Эклс, это вы?

Я не верил своим глазам. И мне едва удалось не закричать от испуга. Человек, которого окликнул Холмс, без сомнения, и был Скотт-Эклс, но он не имел ничего общего с тем преисполненным чувства собственного достоинства щеголеватым малым, который некоторое время назад посетил нас на Бейкер-стрит. Услышав свое имя, он заметно съёжился, и, казалось, готов был сбежать, но ему мешала явно очень болезненная хромота, и он повернулся к нам. Один его глаз так опух, что он не мог открыть его, к тому же его лицо украшали многочисленные кровоподтёки, и, судя по тому, как он двигался, я легко мог сказать, что у него были и гораздо более серьезные травмы.

— Мистер Эклс, что случилось, во имя всего святого? — воскликнул мой друг.

— О-ошибка, мистер Холмс. Чудовищная ошибка, — пару мгновений мне казалось, что он расплачется, но затем он взял себя в руки. — Я не туда свернул. И столкнулся с бандой грабителей. Я уже дал показания по делу Гарсии и должен идти.

— Но разве вы в состоянии? — спросил Холмс. — У вас что-нибудь забрали? Вы имеете какое-нибудь представление о том, кто сделал это с вами?

Эти безобидные вопросы, казалось, ранили Эклса сильнее острых камней.

— Это удар по моему достоинству, — прошептал он. — Но ничего более. Нет, не имею представления, кто…

— Я могу помочь вам, — мягко предложил Холмс. — Расскажите мне, что произошло.

— О, нет! Я не могу себе этого позволить, — прохныкал Эклс. — Я… Я не богатый человек, мистер Холмс. У меня нет на это средств. Я столкнулся с тремя мужчинами в тёмном переулке. Более я ничего не знаю.

— Это не будет стоить вам ни шиллинга, вы ведь уже мой клиент.

— Я действительно не могу дольше задерживаться, сэр.

— У меня фиксированная оплата, — запротестовал Холмс, но Эклс, запаниковав, принялся яростно размахивать руками.

— Очень щедро, очень щедро с вашей стороны, но вы ничего не сможете тут поделать. Всего хорошего вам обоим, — он поклонился, а затем так быстро, как только мог, захромал прочь от нас.

Холмс стоял, закусив губу, несколько долгих мгновений, пока мы провожали его взглядами. В конце концов он вздохнул, взглянул на свои карманные часы и повернулся ко мне, чтобы взять меня за руку.

— Странная история, — сказал он. – Вы заметили след на его щеке, как раз под дужкой очков?

— Конечно же, — медленно произнёс я. – Там был разрез, словно его ударили чем-то гибким.

— Но он появился не от избиения.

— Нет. О господи, Холмс...

— Если он не хочет, чтобы я помогал ему, я ничего не могу поделать. Не говоря уже о том, что он, возможно, прав – поиск этих мерзавцев может стать пустой тратой времени. Но мне невыносима мысль о том, что кому-то из моих клиентов пришлось пережить нечто столь ужасное.

— Лондон может быть опасным местом. Он упомянул об ошибке, возможно, дела завели его в такую часть города, где джентльменов не очень-то жалуют. Или, возможно, его одежда сделала его мишенью для грабителей.

— Возможно, — согласился Холмс. – Возможно.

Он вздохнул и, казалось, решил оставить эту тему раз и навсегда, но я не мог не заметить, что днём он был более немногословен, чем обычно, и просмотрел газеты ещё разок, перед тем как вернулся к стакану портвейна и любимой скрипке.
На следующий день, когда мы уже пообедали, и Холмс наконец-то снял халат и надел сюртук, завязав под воротником простой чёрный галстук, в дверь постучалась миссис Хадсон.

— Пришёл тот инспектор, — сообщила она нам. – По имени Бейнс. Мне пригласить его?

— Конечно. Благодарю, миссис Хадсон, — слегка хмурясь, ответил мой друг.

И вскоре мистер Бейнс появился на пороге гостиной.

— Я так рад, что вы дома, мистер Холмс. И доктор тоже, я погляжу. Ну, это только к лучшему.

— Садитесь же, — предложил ему Холмс.

— Благодарю вас, сэр. Благодарю. Мне нужно было немедленно поговорить с вами, и я искренне извиняюсь за своё внезапное вторжение.

Он уселся на диван — самоуверенный и напыщенный — и теперь смотрел на нас с нескрываемым любопытством. Меня вновь поразило то, насколько мне не нравился этот сельский следователь — ни тем, как он откинулся на наших диванных подушках, как человек, не упускающий возможности воспользоваться любыми жизненными благами; ни тем, как он глядел своими глазами-бусинками то на моего друга, то на меня.

— Умно сработано, — похвалил его Холмс. Он прислонился к камину и закурил сигарету. — Арестовать не того человека. Вы не склонны слепо следовать всем правилам общественной морали, которые так любят ваши коллеги. Но результат оправдал все средства.

Бейнс в ответ лишь посмотрел на Холмса, извлёк из кармана большую коробку нюхательного табака и достал щепотку. Я уже принял решение ничего не обсуждать с этим своеобразным человеком, но он продолжил молчать, и мы с Холмсом быстро обменялись удивлёнными взглядами.

— Морали, мистер Холмс? — улыбаясь, произнёс он в конце концов. — Морали, сэр? Да, я не могу с вами не согласиться. Никакой жесткой морали. Но вы, сэр, и ваш компаньон, без сомнения, очень опытны во многих областях, где о моральных нормах никто и не вспоминает.

Я потянулся за лежавшим на столе блокнотом - на случай, если речь зайдёт о нашем расследовании, но, услышав это странное заявление, с изумлением повернулся к Бейнсу. Подозревая, что надвигается нечто ужасное, я вновь взглянул на Холмса. Но он оставался совершенно спокоен и просто курил, окружённый сигаретным дымом.

— Да, так и есть, — сказал Холмс с лёгкой улыбкой. – Мы же расследуем преступления. Как и вы, осмелюсь вам напомнить.

— О, это не совсем то, что я имел в виду, — ответил Бейнс. — Я говорил об одной вашей… изюминке, об одной совершенно дикой и безнравственной особенности.

— Восхитительное слово — дикий, — ответил мой друг, и его губы тронула лёгкая улыбка, хотя глаза его не улыбались. — Прошу, объясните, что вы хотите всем этим сказать.

— Я имел в виду, что есть одна особенность у определённого сорта людей, к которому, кстати, принадлежит и мистер Скотт-Эклс.

Моё сердце бешено колотилось, но я сел на край дивана с твердым решением сохранять спокойствие. А вот Холмсу оставаться бесстрастным, казалось, не стоило никаких усилий.

— Интересное замечание, но, боюсь, я не понимаю, к чему вы клоните, — сказал он. – У мистера Скотт-Эклса есть лишь один порок и он заключается в непростительной глупости.

— О, отнюдь, мистер Холмс, — возразил Бейнс. — Этот человек просто погряз в пороке. Например, у него есть желания относительно людей одного с ним пола, которые трудно даже обсуждать в приличной компании.

— У Скотт-Эклса? Вот сейчас вы точно шутите, — со смехом воскликнул Холмс. – И это не самая удачная шутка, позволю себе заметить. Не обижайтесь, инспектор.

— Нет, что вы, это никакая не шутка. Видите ли, я позволил себе обыскать вашу комнату в гостинице, — снисходительно сообщил Бейнс, – пока вас там не было. В ней остались явные… следы.

Когда я понял, что Бейнсу все известно о нас, меня охватил ужас. Но затем меня поразило осознание того, что именно случилось со Скотт-Эклсом, и на смену страху пришло искреннее сочувствие.

Есть люди, которые точно предпочли бы не иметь дела с мужчинами моей ориентации. И я ничего не имею против такой позиции. А есть люди, которые от чего-то подобного приходят в ярость.

Мои инстинкты кричали мне, что передо мной монстр. Воплощение человеческих пороков. Он сидел и думал, что мы совершенно беспомощны перед ним. Я не знал, что он собирался делать, но одно мне было ясно: никогда раньше мы с Холмсом не оказывались в такой кошмарной ситуации.

Холмс затушил сигарету, достал карманные часы и посмотрел на них.

— Чего вы хотите? У вас есть пять минут, — тихо произнёс он, скрещивая руки.

— Я хочу того же, чего и вы, мистер Холмс, — демон улыбнулся. – Вот в чём прелесть, видите ли. Могу вас заверить, я не желаю ничего, что не совпадало бы и с вашими предпочтениями. Я просто хочу, чтобы вы и доктор — по отдельности, разумеется — уделили мне чуточку своего… времени.

— Нашего времени? — повторил Холмс. На его лице промелькнуло отвращение, но он быстро вернул свою маску невозмутимости. — Или что? — спросил он — как отрезал.

— Или я вас разоблачу перед лицом Королевы и перед всей страной, — с наслаждением сказал Бейнс.

К моему удивлению и ужасу Холмс спокойно стоял, продолжая курить; казалось, это предложение было ему неприятно, но он всё ещё готов был его рассматривать. Я же, напротив, представлял себе, как изобью этого жалкого человека, а потом лично спущу его с лестницы. Я уже открыл было рот, чтобы заговорить, но мой компаньон предостерегающе посмотрел на меня, и я сдержался.

— Что может быть проще? – продолжал Бейнс, всё ещё улыбаясь.

— Вы, конечно же, не хотите этого прямо здесь и сейчас?

— Нет, конечно же, нет, мистер Холмс, — он усмехнулся. – Но очень скоро.

Мой друг отошёл от камина и приблизился к инспектору.

— Тогда вы должны сказать нам, насколько… частыми будут эти встречи.

Бейнс задумался над одним из самых болезненных вопросов, заданных моим другом за все годы расследований.

— В вашем случае, не очень частыми, — ответил он, рассматривая чувственный рот Холмса и барабаня толстыми пальцем по собственной губе. – Пожалуйста, не подумайте, что я вами пренебрегаю, но не думаю, что нам понадобится больше получаса. А вот ваш друг, — в этот момент он посмотрел на меня, — мне гораздо больше по душе.

— Правда? — спросил Холмс, и в голосе его прозвучало непонятное мне облегчение.

— Давайте договоримся так: три-четыре часа наедине с ним, и я буду считать инцидент исчерпанным, — заключил Бейнс.

Я сталкивался со многими опасностями за свою жизнь. Сегодняшний же день начался крайне тревожно и прямо на моих глазах превращался в настоящий кошмар.

Я посмотрел на Холмса, надеясь, что во взгляде моём читается искренний протест, но сам он не взглянул на меня и лишь медленно кивнул.

— Вы точно не хотите, чтобы я взял основное бремя на себя? – спросил он. – Я ведь считаюсь экспертом… в некоторых областях.

— Нет, мистер Холмс, благодарю вас. Мы остановимся на изначальном решении, или вы оба окажетесь в довольно-таки непростой ситуации. Так что вы скажете?

— Не вижу особого выбора.

Бейнс радостно хлопнул в ладоши.

— Совсем никакого выбора, мистер Холмс! Никакого...

— Если я обнаружу, что вы причинили ему боль… — предостерёг Холмс.

— О, мистер Холмс, каково вы обо мне мнения? Думаете, я какой-то монстр? С ним всё будет хорошо, — закончил он, и при виде его отвратительной улыбки у меня сердце в пятки ушло.

Мне хотелось прямо сейчас избить его до потери сознания. Как я мог состоять с Холмсом в отношениях и жить счастливо, если этот монстр так легко мог разрушить жизнь единственного человека, который значил для меня больше, чем весь Лондон, и небеса, и преисподняя вместе взятые? Три или четыре часа. Сколько времени терпел Скотт-Эклс? Его вначале связали? Это было невыносимо, я об этом знал. И чувствовал, как меня переполняет ненависть.

— Дайте мне адрес, где это всё будет происходить, — попросил мой друг.

— О, нет ничего проще, сэр. Олд Лорел-стрит, 661 – это частное заведение, где меня хорошо знают.

— Мне оно тоже известно, — произнёс Холмс. – Я так понимаю, вы часто бываете в городе, раз заявляете, что этот притон вам знаком?

— Я нахожу, что у жизни в городе есть свои преимущества, мистер Холмс. Я буду здесь, как обычно, до пятницы. Когда прибудете завтра вечером, спросите мистера Гудвина. Скажите, что у вас встреча с неким мистером Старром. Когда следующим вечером приедет ваш друг, — добавил он, отвратительно улыбаясь мне. – Он может спросить того же господина.

— Запишите это, Уотсон. И адрес.

— Холмс…

— Делайте, как я сказал вам! – огрызнулся он и выкинул сигарету в камин.

Я всё записал недрогнувшей рукой.

— Мистер Бейнс, — сказал Холмс, — вы были очень честны с нами. Пожалуйста, позвольте мне теперь то же самое по отношению к вам.

— Пожалуйста, мистер Холмс, — наш враг усмехнулся.

— В таком случае, инспектор Бейнс, я благодарю вас за информацию, которую вы мне предоставили. И хорошо, что вы сделали различие между доктором Уотсоном и мной. Раз вы сделали различие между нами, я сделаю то же самое для вас.

Мы оба с удивлением уставились на Холмса, чей голос звучал все громче.

— Если вы когда-нибудь вновь сделаете мне подобное предложение, или же я услышу о том, что вы сделали такое предложение кому-нибудь ещё, вы внезапно обнаружите, что совершили множество преступлений. И этому, могу вас заверить, будут неопровержимые доказательства. Присяжные признают вас виновным, и двадцать лет вы проведёте в колонии строгого режима в Австралии.

Подонок открыл рот, собираясь что-то возразить, но Холмс поднял руку, заставляя его замолкнуть, и голос его почти дрожал от гнева.

— Если же вы попытаетесь вновь обратиться к доктору Уотсону с такими предложениями, то обнаружите, что замешаны в расследовании совершенно другого рода. Я позабочусь о том, сэр, — клянусь вам, я так и сделаю — что перед вашей смертью ваше тело будет изуродовано до неузнаваемости, а после вашей смерти оно будет разбросано по всем концам света в виде столь крошечных ошмётков, что даже крысы Лондона побрезгуют закусить вами. Вы меня понимаете?

Наш гость поднялся с дивана, дрожа от злости.

— У вас нет права блефовать, мистер Холмс! — закричал он.

— Вы думаете, это блеф? – холодно произнёс Холмс. – Рискнёте проверить?

— Что вы о себе возомнили? Это безумие! Ваша карьера, ваша работа… я сотру вас в порошок! — завопил инспектор, и посеревший лоб его покрылся испариной.

— Попробуйте, — предложил мой любимый друг, и голос его звенел от ярости. – У меня не будет более удачного повода привести в исполнение свою последнюю угрозу.

— Вы… Вы грязные мужеложцы — все трусы, — усмехнулся Бейнс. – Одно моё слово — и жизнь каждого из вас будет разрушена. Вы готовы пойти на это?

— Вы так спрашиваете, словно ваше предложение все ещё подлежит какому-то обсуждению. Как грязный мужеложец, хочу поинтересоваться у другого грязного мужеложца: услышав, что я собираюсь порвать вас на куски, вы всё ещё готовы завтра ночью оказаться рядом со мной в довольно... уязвимом положении? — едко спросил у него Холмс.

Бейнс распахнул дверь и уставился на нас обоих.

— Последнее слово останется за мной, мистер Холмс, — сказал он тихо, и в голосе его было больше ненависти, чем я когда-либо слышал за свою жизнь. – С вашей стороны было ошибкой угрожать мне.

— Я не угрожал вам. Я принёс клятву. И, Бог мне свидетель, я её исполню, — произнёс мой друг.

Бейнс с ненавистью захлопнул за собой дверь, и мы вновь остались в гостиной одни. На несколько секунд воцарилась мёртвая тишина.

— Браво! – воскликнул я в конце концов.

— Держите в кармане пистолет, — бесстрастно произнёс Холмс.

Я сделал два неуверенных шага к нему.

— Мой дорогой друг, я…

— Не прикасайтесь ко мне, — приказал он. Я остановился. Затем он схватил первое, что попалось под руку, – а это оказалась кочерга — в ярости согнул, практически переломив пополам, и затем с отвращением швырнул к камину.

— Я сожалею, — вновь начал он, закрывая лицо руками. Я с грустью заметил, как он измучен. Не сомневаюсь, что сам выглядел не лучше. — Это всё моя вина. Я хочу сказать, прошу вас, когда вы будете покидать квартиру, ради всего святого, держите в кармане пистолет.

— Холмс, — произнёс я мягко, перед глазами у меня всё плыло, но я изо всех сил старался не дать ему понять, в каком был состоянии. — Могу я…

— Простите меня. Конечно, — сказал он, и я тут же заключил его в объятия.

Некоторое время мы просто так и стояли. Но, в конце концов, я больше не смог сдерживаться.

— Никогда в жизни вы не разыгрывали более потрясающего спектакля.

— Вы беспокоились, — заметил он со слабой улыбкой.

— Конечно же, я беспокоился.

— Конечно же... — он горько усмехнулся. — О господи, — пробормотал он себе под нос и затем опустился на пол рядом с камином, у которого валялась согнутая кочерга. Я и сам не мог придумать ничего лучше и присоединился к нему мгновение спустя; мы вдвоём уселись на ковёр, пытаясь до конца осознать всё, что только что произошло.

— Это, возможно, был самый отвратительный разговор за всю мою жизнь, — сказал он. Краска постепенно возвращалась на его лицо, но лишь потому, что мгновение назад он голыми руками согнул пополам кочергу.

— Мне-то уж точно не вспомнить ничего более мерзостного.

— Давайте и пытаться не будем.

— Мой дорогой друг, я искренне восхищаюсь каждым сказанным вами словом, но вы действительно думаете, что способны избить человека до смерти и раскромсать его на куски?

— Я надеюсь, что мне никогда не придётся это выяснить, — язвительно ответил он. – Но не могу же я просто стоять и слушать, как этот подонок решает, когда над вами будет совершено насилие.

— Нет, не можете, — сказал я, сильно краснея. Не из-за его слов, а из-за слов Бейнса, которые уж слишком хорошо мне запомнились.

Несколько мгновений мы сидели в тишине.

— Спасибо, что доверяете мне, — сказал он в конце концов, и в голосе его звучала такая искренняя благодарность, что у меня просто перехватило дыхание.

— Холмс, вы же не думали… после того, что случилось в Корнуолле… Что я вам не…

— Нет, осознанно — нет. Но то, как человек собирается себя вести в определённой ситуации, и то, как он поступает — это две разные вещи.

— Я доверил бы вам свою жизнь, — пылко произнёс я.

— Да, я знаю, — сказал он, его голос дрогнул, и тогда я вдруг вновь осознал, как много для него значило то, что я всегда следую за ним.

— Тогда вы знаете, что влияние «Корня Дьяволовой ноги» никогда не ослабнет.

Он попытался вновь надеть ту маску абсолютной беззаботности, которую многие принимали за чистую монету.

— И вы ставите меня в неловкое положение, околачиваясь рядом с типом, который не учится на самых худших своих ошибках. Я же поставил под угрозу вашу жизнь, и у вас уже должно быть достаточно оснований, чтобы понять: доверить свою жизнь мне – это плохая идея. Если бы вы обладали хоть каплей здравого…

— Тогда я был бы женат и занимался бы медицинской практикой.

Когда я сказал это, он искренне рассмеялся тем смехом, который я не слышал, наверное, уже несколько недель, и я был так благодарен ему за это, что чувствовал — люби я его еще немного сильнее, и моё сердце бы просто разорвалось.

— Я был удивлён, что он заинтересовался мной больше, чем вами, — признался я.

Холмс покачал головой.

— Мне очень далеко до вас, мой дорогой, — усмехнулся он.

— Что вы хотите этим сказать?

— Если бы ваши усы не были всё время столь аккуратно подстрижены, я бы подумал, что вы никогда в жизни не видели себя в зеркало, — последовал раздражённый ответ.

— Достаточно уже… Хотя я даже рад тому, что всё сложилось именно так. Я не смог бы вынести разговор, в котором речь шла о торговле вашим телом ради нашей свободы; я бы просто размозжил его голову кочергой, которую вы, впрочем, окончательно сломали.

— Очень мило с вашей стороны. Но я ничего другого и не ожидал от героя войны, — улыбнулся он. – Моё достоинство не могло оказаться в более надёжных руках.

— Вы надо мной насмехаетесь? — предположил я.

— Ни в коем случае, уверяю вас, — сказал он. – С того самого момента, как я увидел вас, я знал, что вы герой войны. Предположу, что первая сказанная мной фраза, обращённая к вам, содержала в себе что-то такое. Да, если задуматься, так и было.

— В любом случае, я всегда к вашим услугам.

— Благодарю вас. Ваши услуги я не променял бы ни на что на свете, — мягко произнёс он. — И я могу починить кочергу, если хотите. Я к ней уже очень привык.

Когда мы уже практически оправились, меня поразила ужасная мысль.

— Мой дорогой Холмс…

Он вновь озабоченно посмотрел на меня.

— Вы всё ещё обеспокоены.

— Я всё ещё ужасно, чрезвычайно обеспокоен. Я могу смело смотреть в лицо опасности, но моё беспокойство от этого никуда не денется. Холмс, — выдохнул я, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота, — что произошло со Скотт-Эклсом?

Он медленно вдохнул, выдохнул и взял меня за руку.

— Я этого точно не знаю, мой дорогой друг, но...

— Вы полагаете…

— Да.

— Значит, у нас есть ответ.

Холмс выглядел очень плохо; впрочем, я чувствовал себя не лучше.

— Над ним надругались. И нет, мы ничем не можем ему помочь. Но, погодите минутку... позвольте, почему, чёрт побери, я веду себя, как дурак, когда мог бы положить конец всему этому?

Он вскочил на ноги, прошёл к столу, достал телеграммную форму и взял мой блокнот, чтобы свериться с деталями.

— Вы не можете просто совершить облаву на это заведение, — произнёс я, поднимаясь на ноги. – Подумайте о безобидных…

— Вы ведь доверяли мне лишь пять минут назад, — проворчал он, заполняя телеграмму. Закончив, он вручил её мне.

— Прочтите.

— Среди вас есть инспектор полиции, — процитировал я. – Он называет себя «Старр». Проследите за ним, если нуждаетесь в доказательствах. Если вам дорога ваша свобода, не пускайте его в ваше заведение. Доброжелатель.

— Ну, да, — заключил я. — Это должно сработать.

Холмс уже занялся составлением ещё одной записки.

— А это…

— Моему брату. Посмотрим, что он может сделать с этим монстром в обличье инспектора.

— О, но вы же не должны… — я с любопытством посмотрел не него. – Я хочу сказать, Холмс, ваш брат… он знает о нас?

— Я говорил вам, что он намного талантливее меня, — уклончиво ответил Холмс, по всей видимости, начиная приходить в себя.

— Это не ответ.

— Ну, а к каким выводам пришёл бы я, если бы наблюдал, как мой брат день за днём проводит в компании одного и того же мужчины в течение многих лет?

— Вполне возможно, вы бы сделали вывод, что у вашего брата продолжительный роман с этим мужчиной, — предположил я.

— Нет, — произнёс он. – Я бы решил, что он собирается посвятить этому мужчине всю свою жизнь, с большей вероятностью, чем девяносто процентов супругов в Лондоне, заключивших брак.

На мои глаза набежали слёзы, но прежде, чем я смог заговорить, Холмс посмотрел на меня и твёрдо, но нежно сказал:

— Тише.

— Холмс…

— Ни слова больше. Вот телеграммы. Я собираюсь отлучиться, а вы останетесь здесь, так что, пожалуйста, отдайте их Билли, как только он придёт.

— Почему я должен оставаться здесь? – поинтересовался я.

— Потому что я могу загримироваться в одной из комнат и…

— Вы не будете преследовать Бейнса без меня! – воскликнул я.

— О, и не мечтаю, — ответил он, казалось, полностью придя в себя и вернувшись к обычному своему высокомерию. – Но я собираюсь замаскироваться и проникнуть в публичный дом без вас. В конце концов, я же знаю кодовое слово. Видимо, чтобы меня приняли, мне нужно просто спросить мистера Гудвина.

Я гневно воззрился на него, поражённый тем, сколь быстро он может сделать так, что я перестаю беспокоиться о нём и начинаю буквально его ненавидеть.

— Множество раз вы вовлекали меня в расследование таких дел, где нужно было пройти через огонь, воду и медные трубы. И вы серьёзно только что стояли вот здесь и говорили мне, что очередное ваше дело ведёт вас в клуб, полный мужчин, которые, без сомнения, падут к вашим ногам, а я при этом должен остаться дома?

— Вы ведь подождёте меня здесь, правда? – улыбнулся он. Это была улыбка кота, который в курсе, что его почитают, как священное животное.

— Да, чёрт побери.

— Уотсон, — жёстко произнёс Холмс. Он подошёл ко мне, потом внезапно обошёл меня со спины и заключил в объятия. Я чувствовал, как его изящная рука змеёй скользит по моей талии; другой он схватил меня за запястье. Затем очень медленно он поднёс мои пальцы к губам. – Я собираюсь наведаться в логово разврата в качестве совершенно постороннего человека, чужака, который просто интересуется своим старым знакомым. Я буду задавать множество надоедливых вопросов множеству неразговорчивых типов. Без сомнения, я буду флиртовать с ними, и партнёр во всём этом предприятии более чем нежелателен. Они должны думать, что я один. Некоторые из них ничего не будут из себя представлять, безусловно; но некоторые будут крайне привлекательны, и кто-то, возможно, обратит внимание на мою скромную персону. Глаза останутся опущены, голоса — приглушены. Но, добывая нужную информацию в окружении развратных мужчин, готовых буквально на всё, я буду думать обо всех тех способах мести, которые вы пустите в ход, когда я вернусь домой.

Он произносил это всё безэмоционально и несколько раз прервался, чтобы поцеловать меня, а в какой-то момент укусил меня за шею. Закончив говорить, он вытянул руку, которой всё ещё держал мою, будто собираясь закружить меня в вальсе, и отступил назад, словно ставя точку.

Я танцевал с самым известным консультирующим детективом дважды за всю свою жизнь: в первый раз, когда я усомнился в одном существовавшем в обществе убеждении о том, что не существует такого мужчины, который мог бы двигаться грациознее женщины. Во второй раз — он танцевал со мной и получил за это два месяца молчания по поводу того, что временами он впадает в полную апатию. Танцует он, как и фехтует – совершенно без усилий.

И из-за всего этого мне было ещё труднее злиться на него.

— В следующий раз я буду проникать в публичный дом, а вы останетесь дома, — объявил я.

— Мы, безусловно, можем обсудить такую возможность, — улыбнулся он, а затем направился к двери, шаря по карманам в поисках ключей. – Если куда-то пойдёте, возьмите пистолет с собой и возвращайтесь к полуночи. Я к этому времени уже точно буду здесь.

— Вы отдаёте себе отчёт в том, что, представляя себе вас в подобном месте, я прихожу в…

— В ярость? Возбуждение? Об этом я в курсе. Я на это и рассчитываю, — заявил он самодовольно, и в следующий миг этот невыносимый мерзавец, за последние пять минут успевший объявить нас помолвленными и сообщить о своём намерении соблазнить множество незнакомцев ради того, чтобы добыть информацию, закрыл за собой дверь.


Этой же ночью Холмс очень подробно отчитался передо мной — у него просто не было другого выбора. Я очень ясно дал ему это понять. Он устало вошёл в гостиную, благоухая ароматом французского одеколона, и позволил мне безжалостно себя допрашивать.

Бейнс, безусловно, был очень известен в этом заведении, и мой друг подозревал, что для удовлетворения его извращённых желаний ему постоянно нужны были новые жертвы, так как он, как оказалось, никогда не показывался там в компании одного и того же человека дважды. Я был удовлетворён тем, что Холмс не пытался ускользнуть от ответов на мои вопросы о том, что он выяснил на Олд Лорел-стрит, и поэтому я не имел права удивляться тому, как упорно он отказывался рассказать мне, что собирался делать с новой информацией. Поэтому Бейнс ничуть не перестал меня беспокоить.

Что же касается тех методов, которые Холмс пускал в ход, чтобы собрать информацию… Он очень хотел посвятить меня в мельчайшие подробности. В итоге я разрешил ему потешить себя историей, в которой за один лишь час он успел побывать объектом интереса бесчисленного множества мужчин, и Холмс отпустил ядовитое замечание по поводу того, что, если уж меня это так злит, я мог бы что-то предпринять. К этому моменту я был уже настолько зол и чувствовал такую смесь возбуждения и желания обладать им, что затащил его в постель намного более властно, чем когда-либо. Такое развитие событий — и я слишком ясно это понимал — полностью входило в его планы, но Шерлок Холмс столь редко желал, чтобы над ним кто-то доминировал, что следовало просто ухватиться за такую возможность.

На следующее утро я встал, принял ванну и оделся даже раньше, чем он проснулся. Некоторое время я мерил шагами комнату, пытаясь понять, принесёт ли то, что я собирался сделать, больше вреда или пользы. Я не мог ничего решить около получаса, но, в конце концов, выкинул окурок сигареты в камин и рассудил, что действовать в любом случае лучше, чем сидеть, сложа руки.

— Я ухожу, — крикнул я своему другу из гостиной. – Увидимся вечером.

— Возьмите с собой пистолет, — донёсся до меня его ответ.

Моя ладонь уже была на дверной ручке, но я всё же развернулся, подошёл к столу и достал пистолет из ящика. Я не думал, что он мне понадобится, но он дважды мог бы сослужить мне хорошую службу: если Холмс был прав, это могло спасти мне жизнь, а если Холмс ошибался, он хотя бы не сойдёт с ума от волнения к моменту моего возвращения.

Сидя в двухколёсном экипаже, я слушал стук лошадиных копыт, раздававшийся среди туманных улиц.

Я не рассчитывал на тёплый приём; возможно, там, куда я направлялся, меня вообще не захотят видеть. И сейчас мне оставалось лишь праздно размышлять, какого дьявола я забыл на тихой, усаженной тополями улочке в Ли. И, что более важно, почему я чувствовал, что поступил неправильно, не рассказав Холмсу о своих планах. Наконец я взял себя в руки и напомнил себе о том, что сам Холмс посвящал меня в свои планы в двух-трех случаях из десяти - и неохотно вышел из кэба.

Я постучался в деревянную дверь, пытаясь не обращать внимания на волнение, поселившееся в моей груди. В конце концов, возможно, меня и на порог не пустят – и это был наиболее вероятный исход событий. Но ради собственного спокойствия я должен был хотя бы попытаться; я представился открывшей дверь пожилой экономке, которая любезно попросила меня подождать в холле. Прошло несколько коротких мгновений, прежде чем хозяин дома прошёл в фойе. На лице его отражался страх. Экономка не вернулась, и я предположил, что он отправил её в самую отдалённую часть дома.

— Что вам нужно? – спросил он безо всякого предисловия, нервно облизывая губы. – Дело закрыто. Я уже дал показания. Вы не можете хотеть от меня чего-то большего, и я без колебаний заявляю вам, что не желаю иметь со всем этим ничего общего... Вы один? – вдруг добавил он, и паника промелькнула в его взгляде.

— Холмса со мной нет, — мягко сказал я. – Как и… в общем, я совсем один. Мистер Эклс, я пришёл, потому что предположил, что вы нуждаетесь в услугах врача.

Он молчал некоторое время, пытаясь успокоиться.

— Вы ошибаетесь, сэр, м-мне не нужен врач.

— Понимаю, — сказал я ему. Я вновь посмотрел на него, и у меня сжалось сердце. Он выглядел так, словно много дней не брился и почти столько же времени ничего не ел. Держался он очень неуклюже, как будто его мучила боль в каждом члене, а уж выражение его глаз должно было до смерти напугать его домработницу, когда он в первый раз явился домой в таком виде.

— Мистер Эклс, я должен вам кое в чём признаться. Я допустил, что вы, возможно, захотите побеседовать со мной в свете последних событий.

— Каких событий? – с тревогой спросил он.

— Мистер Эклс, — повторил я. Этим приёмом пользуется Холмс. Он часто называет своих клиентов по имени, но голос его обладает намного более чарующими, мягкими и изысканными интонациями, чем мой.

— Мне кажется, вы стали жертвой одного ужасного человека, и природа его злодеяния не даёт вам возможности обратиться к доктору. Я здесь, потому что я врач. И ещё я здесь, — произнёс я, изо всех сил стараясь придать своему голосу успокаивающие интонации, как это обычно делает Холмс, — потому что, насколько мне известно, я такой же, как и вы.

Некоторое время бедняга просто смотрел на меня; боль и страх одновременно отражались на его лице.

— Что вы хотите этим сказать? — прошептал он в конце концов.

— Я хочу сказать, что я здесь, чтобы выслушать вас. Выслушать и осмотреть ваши раны, если вы мне позволите. Я надеюсь, что вы позволите мне, сэр, — добавил я, более не пытаясь подражать манере Холмса; в моём голосе звучало эхо тех чувств, которые я больше не в силах был сдерживать. – Я очень на это надеюсь.

Шарм моего любовника оказывал буквально гипнотическое воздействие на людей. Я же был неважным актёром, и не сомневаюсь в том, что сыграл я плохо. Во время наших испытаний я всегда мечтал обладать хотя бы частью спокойствия Холмса, и завидовал его абсолютной уверенности в том, что, в конце концов, он всё сделает правильно. Не важно, как сильно я пытался произвести подобное впечатление на Скотт-Эклса, без сомнения, результат был лишь бледной тенью того облегчения, которое приходило к человеку после простого разговора с Холмсом. Но Скотт-Эклс видел душевное страдание, отразившееся на моём лице. Поэтому он схватил меня за руку и сжал её так, словно только она одна и осталась единственной его опорой во всём мире.



Когда вечером я вернулся домой, Холмс лежал на диване, держа в руке какую-то книгу, а у его локтя стоял стакан со спиртным.

Он поднял взгляд, когда я открыл дверь.

— Где вы были? – с любопытством спросил он.

А затем резко сел, когда я вошёл в комнату, и он увидел выражение моего лица.

— Этот дьявол в обличье инспектора не…

— Нет, нет, — сказал я устало. – Я не видел Бейнса, если вы об этом.

— Хорошо, — произнёс он. – Тогда моя преступная карьера пока ограничится проникновением в чужие дома, а убийство я отложу на потом.

Я ничего не ответил, повесил пальто на спинку кресла и повел плечом: оно принялось изводить меня сильнее, чем обычно, и боль, казалось, отдавалась в каждой мышце моего тела.

— Мой дорогой, идите сюда, садитесь на диван и, будьте умницей, расскажите мне, что же так испортило вам настроение.

— Ну, вот и он, — вздохнул я. Когда я сел рядом с ним и прислонил голову к его плечу, он протянул мне свой стакан, и я моментально осушил его.

— О чём вы?

— О вашем тоне. Который вы пускаете в ход, когда ваши клиенты напуганы, женщины в истерике, а я не в настроении. Я попытался было позаимствовать у вас эти интонации нынче утром, но у меня не особо хорошо получилось. Знаете, иногда я очень завидую этой вашей способности. Она была бы крайне полезна доктору.

— Ну, мы должны быть благодарны друг другу за те качества, которыми каждый из нас обладает, — философски произнёс он и обнял меня за плечи, а я положил голову ему на грудь, начиная потихоньку приходить в себя.

— И с кем же вы сегодня общались?

— Со Скотт-Эклсом, — хрипло произнёс я. На несколько секунд воцарилась тишина, лишь слышно было, как потрескивал огонь в камине.

— Понимаю, — сказал он наконец. – Мой бедный доктор.

— Вы меня не одобряете, — произнёс я. Мне хотелось, чтобы мои слова прозвучали холодно, но вместо этого я услышал, что мой голос почти дрожал. – Вы сказали, что мы ничего не можем для него сделать, и я подумал, возможно, я мог бы… Но ведь для вас это дело уже закрыто. Мне следовало догадаться, что вы меня не одобрите.

— Конечно же, я вас одобряю, — сказал он уязвлённо.

— Простите, — тихо произнёс я. – Это было нечестно с моей стороны. Я не злюсь на вас. Но я всё равно очень-очень зол, Холмс.

Он прижал мою голову к своему плечу.

— И как ваш пациент?

— Не очень хорошо,— выдохнул я. Это было всё, что я мог произнести.

— Да уж, — мягко ответил Холмс. Я вновь слышал его чарующий голос, и мне казалось, что он обволакивает меня. – Я не удивлён. По-другому и быть не могло. Он позволил вам осмотреть себя?

—Да. И травмы у него… просто дикие, – горько усмехнулся я.

— Мне всегда казалось, что от дикого до ужасного – один шаг.

— Вы были правы. Я сделал для него всё, что мог. И оставил ему свои рекомендации.

— Это второй бесценный поступок, совершённый вами сегодня, — промурлыкал он мне в ухо.

— Не так уж и высока его ценность. Я ведь почти ничем не смог ему помочь, — запротестовал я, чувствуя непереносимую злость на весь окружающий мир. – Дорогой Холмс, этот человек не может даже обратиться к врачу или в полицию. И нет возможности предъявить обвинение его обидчику! — я заставил себя замолчать, но не знал, как успокоить бешено колотящееся сердце. – Господи, да если это второй бесценный поступок, который я совершил, каков же, черт побери, первый?

— Вы дали Скотт-Эклсу понять, что он не одинок.

Я глубоко вздохнул, ещё сильнее прижимаясь к плечу Холмса и вдыхая запах табака и лёгкий аромат мыла.

— Вам известно, — мягко спросил мой друг, — как много это для него значит?

— В какой-то мере — да, — вздохнул я. – Но оценить этого до конца я не могу.

— Потрясающе, — сказал он.

— Что — потрясающе?

— То, что иногда мне кажется, что я не мог бы восхищаться вами больше, чем сейчас. А потом вы берёте — и совершаете нечто подобное.

— Вы мной восхищаетесь? — спросил я недоверчиво. Сам я всегда восхищался Шерлоком Холмсом, но для меня стало почти шоком, что это чувство может быть взаимным. Я никогда не сомневался в том, что он любит меня, но восхищение – это уже нечто совершенно другое.

— Да, я восхищаюсь вами. Я всегда вами восхищался. — Глядя на него, я понял, что его забавляет моё изумление. – Вы разве ещё не осознали этого?

— Нет. Ведь у меня никогда не было нужды писать небылицы, в которых я был бы героем. Или где вы бы сопровождали меня, пока я шёл по следу преступника, — сказал я. – Но, могу вас заверить, это более, чем взаимное чувство.

— В таком случае, рассказать вам, чем я занимался в клубе? – спросил он.

— Ну, разумеется.

— Как я уже говорил вам раньше, в частном клубе на Олд Лорел я встретил несколько человек, которые поделились со мной своими подозрениями в том, что Бейнс – очень зловещая фигура. То, что он никогда не проводил там время с одним и тем же человеком дважды, никого не удивляло, но я не сомневаюсь, что страх и отчаяние его жертв были более заметны, чем Бейнсу бы хотелось. В любом случае, один парень рассказал мне, что однажды жертвой инспектора стал молодой человек, чья одежда и чьи манеры говорили о том, что он принадлежал к более высокому классу, чем те люди, с которыми Бейнс обычно имел дело. Конечно, для аристократа держать подобные пороки в тайне – ещё важнее, чем для таких, как мы с вами.

— Мне не кажется, что вы обладаете пороками, — заметил я, а затем взял его руку и поцеловал кончики пальцев. – Но продолжайте же.

— Да, назовём это привычками. Предпочтениями. Я прошу прощения. Ну, если говорить по существу, я выяснил личность бедного парня. Это оказалось крайне легко после того, как мой информатор предоставил мне ещё несколько фактов, и я немного покопался в архивах. На самом деле, я мог бы выйти на него через Бейнса, если бы захотел, так как особняк, в котором он живёт, входит в список самых роскошных домов той области, где мы расследовали случай в Сиреневой Сторожке. Он родом из очень известного семейства; его родню повергли в ужас новости о том, что, на него напала банда уличных головорезов, и ему с трудом удалось сохранить свою жизнь. По крайней мере, так им сказали.

— Вы, конечно же, не стали развеивать их заблуждения?

— Разумеется, нет. Но Бейнс совершил непростительную ошибку, мой дорогой друг. Он участвовал в расследовании дела о нападении на этого бедного парня. И буквально провалил его. Тем не менее, лорд Хэррингби только что был проинформирован, что к расследованию дела, касавшегося нападения на его сына, подошли очень непрофессионально и безответственно, и доказать это крайне просто, поскольку это чистая правда. Поэтому я чрезмерно счастлив объявить, что Бейнс, по всей вероятности, скоро станет бывшим инспектором. Это вопрос нескольких дней. Тогда он не сможет пользоваться властью, которую даёт ему работа в Скотланд Ярде.

— Потрясающе! — закричал я. Услышав эти радостные новости, я вскочил на ноги и так и стоял, разглядывая худощавую фигуру Холмса и его совершенные черты.

— Сделать это было довольно просто, учитывая один…

— Конечно же, это было непросто. Вы потрясающий. Я с трудом могу поверить, что вы столь быстро провернули нечто подобное.

Ничто не радует моего друга сильнее искренней похвалы. Когда его клиент начинает нахваливать его чудесные способности, он, не задумываясь, улыбается и кивает головой, выражая благодарность, хотя глаза его остаются холодны и безучастны. Когда знакомый из полиции восхищается им, его щёки заливает лёгкий румянец и, честное слово, он выглядит так, словно ему только что вручили награду в четыре тысячи фунтов. Что же касается того, как он выглядит, когда его хвалю я, я не променял бы его искреннюю радость ни на что на свете.

— Мне это ничего не стоило. Всего лишь небольшая хитрость.

— Это было восхитительно! – ликовал я. – С трудом могу в это поверить. Вы ничего не знали о других злодеяниях этого человека, помимо того, что случилось со Скотт-Эклсом, и всего лишь за два дня нашли очень действенный способ разрушить его карьеру.

— Он догадается обо всём, уж слишком здесь явное совпадение, — сказал Холмс, криво усмехаясь.

— Вы знаете, мой дорогой друг, с вами очень опасно связываться.

Он рассмеялся.

— Да, есть люди, запугивать которых намного безопаснее, это правда. Но очень печально, что я первый, кто смог дать ему отпор. Своих предыдущих жертв он выбирал гораздо аккуратнее. Но, клянусь вам, я буду преследовать этого подонка, пока не поставлю его на место. Больше он уже никому не причинит вреда.

— У меня вопрос.

— Задавайте же.

— Этот ваш информатор... Это он повинен в том, в каком виде были ваши волосы вчера вечером?

— Да, именно он. Но вы же видите, какую пользу удалось извлечь из предоставленной им информации, — заметил он в свою защиту.

— Цель оправдывает средства? — спросил я у него. – Ваши представления о морали совершенно не меняются.

— Нет, — довольно сказал он. – Они становятся всё хуже.

— О, простите меня, — воскликнул я. – Сегодня утром меня заботило столько разных вещей, что я забыл спросить у вас, как вы спали. Не мог не обратить внимания: когда я уходил, вы были ещё в кровати.

— Жаль, что вам вообще приходится заострять внимание на таких вещах, — задумчиво ответил он, – но спал я очень хорошо.

— Никаких кошмаров? – с надеждой спросил я.

— Ни одного. Но я ещё раз подчеркну: на всё нужно время. Лекарство, кажется, действует. Возможно, симптомы будут периодически проявляться, но, по крайней мере, я уже не буду испытывать ужаса, ложась спать.

Я вздохнул с облегчением и провёл рукой по его голени.

— Они никогда не вернутся, Холмс. Слава Богу. Вы изгнали их. Как и Бейнса.

— Вы невообразимый идиот, — раздражённо заключил он.

— Вы сделали это, — повторил я, улыбаясь. – И сделали это сами.

— Для человека с медицинским образованием вы иногда рассуждаете безумнее Мартовского зайца, — объявил он.

Но это был тот единственный раз в моей жизни, когда я знал что-то лучше Холмса. Нет ничего страшнее сомнений в себе самом, а когда к этим сомнениям присоединяются кошмарные галлюцинации, это может просто уничтожить человеческий разум. Я доверился ему. Я доверился ему, он увидел это и вновь стал самим собой.

Моего друга ещё иногда посещали ночные кошмары после того, как он выдворил бывшего инспектора Бейнса из нашей квартиры, но ни один из них не заставил его усомниться в себе; теперь он уже не задавался мучительным вопросом, может ли защитить наш маленький мирок. Потому что защищать его – это роль, которая уже стала столь неотъемлемой его частью, что без неё его собственный мир сокращался до размера диких ночных кошмаров.

— О, — небрежно заметил он. – Я хотел рассказать вам, как провёл день. Я переставил кое-что из мебели.

— Правда? – лениво ответил я, но затем любопытство одержало надо мной верх. – И что именно?

— Ммм. Книжный шкаф.

— Почему его?

— Я поменял его местами со столом.

— Серьёзно? Теперь стол не видно в окно?

— Нет, — ответил он, делая вид, что больше всего на свете его интересует его тонкая книжица. Я дал ему возможность прочесть пару страниц, перед тем, как вновь заговорил:

— У меня есть верёвка в ящике наверху.

— На вашем месте я принёс бы её, — спокойно сказал он. – И вновь наполнил бы стакан, который вы осушили, когда вернулись.

Я не тот человек, который будет исполнять распоряжения другого, не прикинув, какую пользу из этого можно извлечь, и уж тем более я не простофиля, который будет слепо делать всё, что только ему не предложат. И, тем не менее, есть один человек, чьи представления о морали не выдерживают никакой критики, но я всегда с готовностью выполняю все его просьбы и приказы. Так что я довольно быстро сделал то, о чём он попросил. И, боюсь, я всегда буду так поступать; и, несмотря на то, насколько с ним непросто, я всегда буду рядом. Я не тешу себя надеждой, что мой друг никогда не допустит какой-нибудь непоправимой ошибки; не мечтаю, что мы никогда не столкнёмся со слишком опасным противником. Однажды мы уедем в деревню и «присоединимся к большинству», как иронично говорит мой друг. Но до того момента я всегда буду рядом с ним. Это моя величайшая радость и привилегия.

@темы: фанфик, слэш, перевод, Шерлок Холмс, Кэти Форсайт

21:02 

Человек сомнительной морали часть 1

Искала я тут перевод фанфика Кэти Форсайт "Человек сомнительной морали". Ведь был же на одном из фестов. У меня он был в напечатанном виде я как человек из другого века стараюсь, то, что нравится иметь на бумаге.
Так вот, я все перевернула - и на архиве искала, и в сообществе 221б и даже на "Сказках" - не нашла . Ссылки ведут в никуда.
Но, как сказал Атос, "вот и говорите потом, что упорство не добродетель" . Нашла у себя на нечищенной почте, похвалила - прямо по теории Холмса-Ливанова - если б я убиралась, как надо, ничего бы такого не нашла))
И пользуясь случаем хочу выложить тут у себя свою находку. Выкладываю просто, чтоб было.

Фанфик большой и целиком не помещается в один пост, поэтому я произвольно поделила его пополам

Человек сомнительной морали

Перевод Koudai и Sige_vic

Тем дождливым мартовским утром я проснулся с лёгкой головной болью; полночи я провёл в компании Шерлока Холмса, красного вина, бренди и бесчисленного количества сигар и вот сейчас с удивлением обнаружил, что нахожусь в кровати один. Это было очень загадочно. Мой компаньон часто принимал ранних посетителей, взволнованных, примчавшихся на первом же поезде, стремящихся найти решение своих сложных проблем, — но чей-то приезд точно разбудил бы меня. К тому же, я проснулся потому, что в окно светило солнце: на часах на прикроватном столике было около семи — в такое время Шерлок Холмс бодрствует крайне редко.

Когда и через пять минут он не объявился, я неохотно набросил на себя халат и ещё кое-что из одежды и отправился на его поиски в погружённую во мрак гостиную.

Он дремал, сидя на диване; тёмные ресницы ярко выделялись на фоне бледной кожи, тонкая рука сжимала край халата, а на другой покоилась голова с непослушными чёрными волосами. Я тихо приблизился к нему, озадаченный тем, где его обнаружил. Он пошевелился, когда я наклонился, чтобы погладить его по волосам.

— Вам здесь удобно? – мягко спросил я.

— Нет, — пробормотал он. Его глаза открылись, а затем вновь закрылись, когда он зевнул. — То есть, мне удобно... в разумной мере.

— Что, скажите на милость, вы делаете?

— А как вам кажется?

Я сел рядом с ним и провёл рукой по его изящной шее. Он изогнулся, точно кот, ищущий луч солнечного света, и в следующее мгновение положил голову мне на колени.

— Мне кажется, что вы отдыхаете.

Ответом мне было молчание.

— Почему вы не затопили камин? У вас руки ледяные.

Шерлок Холмс — человек привычки в гораздо меньшей мере, чем многие другие люди. В конце концов, есть много обличий Шерлока Холмса, и у каждого свои причуды. Он может быть и сыщиком, и мечтателем, и любовником, и гением, в нём есть что-то от мерзавца, что-то от бездельника, что-то от ломовой лошади, и, несомненно, существует еще множество вариантов, которые я просто не перечислил. Тем не менее, я определённо очень хорошо знаю их всех, и ни один из них не склонен к тому, чтобы променять комфорт тёплой кровати на дрёму перед незажжённым камином.

— Мой дорогой друг, с вами всё хорошо?

Я полагал, что он вновь уснул, но вскоре понял, что он просто размышлял над вопросом.

— Я не совсем в этом уверен.

— Холмс, – произнёс я нервно и нетерпеливо одновременно. — В чём дело?

— Всё в порядке, Уотсон. Сказать, будто что-то не в порядке — значит признать существование проблемы, как если бы возникло какое-то изменение в привычном порядке вещей, а я вот не уверен, что были такие изменения.

Я развернул его так, чтобы его лицо было обращено к потолку, и я мог его видеть. Вопреки мои ожиданиям, он не стал сопротивляться.

— Мой дорогой друг, когда вы прибегаете к таким абстрактным размышлениям, я начинаю беспокоиться.

— Не было никаких абстрактных размышлений, — ответил он раздражённо. — Ничего не случилось или, по крайней мере, случившееся было столь незначительно, что говорить об этом — значит тратить больше усилий, чем оно того заслуживает.

— Тем не менее, я настаиваю, чтобы вы сделали такое усилие, — упорствовал я.

Моя рубашка была наполовину расстегнута, так что мой друг, с чьих глаз начала сползать поволока дремоты, медленно поднял руку и принялся расстёгивать те пуговицы, которые я всё-таки озаботился застегнуть.

— Знаете ли вы, Уотсон, что есть ряд причин, по которым вы абсолютно неотразимы ранним утром?

— Мне это известно, но вынужден признать, что не знаю, о каких именно причинах вы говорите, — ответил я, когда его тонка бледная рука заскользила по моему животу. У этого человека, — чтоб его! — были потрясающие руки, и он знал об этом. — Вы можете рассказать мне о них после того, как скажете, что здесь делаете.

— Я здесь, потому что в ином случае разбудил бы вас, — я глубоко вздохнул, когда он провёл своими чувственными пальцами по моей груди.

— Не могу сказать, что был бы очень против, если бы вы разбудили меня подобным образом.

Он сонно улыбнулся. Не в силах противостоять его сладострастному виду, я просунул руку в расстёгнутый воротник его рубашки и отметил, наверное, в тысячный раз, что у него восхитительная кожа: не считая шрама, полученного во время нашего предыдущего приключения, и предплечья, испещрённого многочисленными следами уколов, она безупречна, словно фарфор.

— Вы пытаетесь отвлечь меня, — вздохнул я.

— И это работает, — он пожал плечами, проведя тонким ногтем по моему соску.

— Нет, не работает, — я наклонился и страстно поцеловал его, чувствуя, как с готовностью приоткрываются его губы. — Скажите мне.

— Ну, хорошо, — произнёс он, его губы были в дюйме от моих. — Во-первых, мой дорогой друг, ваши волосы выглядят так, словно вы только что пробоксировали три раунда. Восхитительно — просто не то слово. И из-за этого мне очень хочется привязать вас к столу лицом вниз. Во-вторых, для доктора вы одеваетесь в очень похотливой манере, но, без сомнения, об этом вы и так в курсе. Я не знаю, чего вы от меня ждете, когда расхаживаете тут в рубашке, застёгнутой на три пуговицы. И в-третьих, — добавил он, приникая щекой к моей ладони, — мне очень приятно, когда вы так рады видеть меня.

— Вы это заметили? — я невольно рассмеялся. — Ну, вы мастер наблюдения. Холмс, если всё в порядке, просто потратьте десять секунд, чтобы убедить меня, и мы больше никогда к этому не вернёмся.

— Очевидность ваших чувств, на самом деле, для меня высшая награда, — проигнорировав мою последнюю реплику, он продолжил с любопытством исследователя. — Но, мой дорогой друг, вы в такой ситуации не можете чувствовать себя комфортно.

— Нет, не могу. А теперь скажите мне, что вас беспокоит.

— У меня есть идея получше, — промурлыкал он, расстёгивая мои наспех надетые брюки.

— Мне бы хотелось узнать о ней побольше, если это действительно такая уж хорошая идея, — сказал я, и голос мой невольно прозвучал хрипло, несмотря на все мои усилия. — Но у меня есть некоторые сомнения, — надо сказать, я был бессилен против попыток моего друга освободить меня от всё более раздражающей тесноты брюк.

— Могу гарантировать, что это так.

— Вы собираетесь, скажем, привязать меня к столу лицом вниз?

— Нет. Мне и сейчас достаточно комфортно, а стол далеко и его видно в окно. Возможно, позже, при условии, что мы его передвинем. О господи, — сказал он весело, когда ему удалось к своему удовольствию избавить меня от одежды. Его пальцы заскользили по моему телу. — Вы ведь соскучились по мне? А прошёл всего лишь час, как я пришёл сюда. Кажется, вы очень страстно заботитесь обо мне.

— Не стану с вами спорить, — сказал я и застонал, когда его губы продолжили то, что начали руки. Несмотря на всю его безграничную самоуверенность, страстная забота — это на самом деле преуменьшение, если уж говорить о моих чувствах, так что в этот момент я мог лишь схватить его за волосы и до крови закусить губу, чтобы не закричать в окружении наших слишком тонких стен. Поскольку моя левая рука была занята, правой я безотчётно срывал одежду с моего друга, так что по прошествии пяти минут мы оба часто и тяжело дышали в экстазе взаимного удовлетворения.

Я глядел в потолок, пока ко мне возвращалось зрение, затем нагнулся и посмотрел на своего компаньона: его веки всё ещё слегка подрагивали. Мои пальцы оставались в его волосах, и я мягко погладил его по голове, со вздохом опуская голову. Слушая, как просыпается улица за окном, я задрожал, когда вновь взглянул на холодный камин. Я помог Холмсу подняться и отправился в ванную комнату, откуда вернулся с одеждой, чтобы он мог одеться и привести себя в порядок.

— Я полагаю, бессмысленно спрашивать, не хотите ли вы вернуться в кровать, — заметил я. — Утро уже в самом разгаре.

Он вернулся на свой край дивана и привел в порядок халат, а я устроился рядом с ним, улёгшись на его руку. Холмс вновь развернулся так, что его голова оказалась на моей груди, и сам он прижался ко мне.

— Вот в такие моменты вы сознаётесь во всех своих страшнейших грехах, — произнес я, проводя рукой вверх и вниз по его спине.

— Однажды я сжульничал на экзамене по греческому.

— Не может быть! — воскликнул я.

— Да, так и было. Но только один раз. В тот же день было соревнование по фехтованию, и я слегка ополоумел от страха.

— А затем вы, естественно, испугались, что это раскроется.

— Конечно же нет, — фыркнул он. — Всё было блестяще реализовано. Но это оказалось так просто, что я поклялся никогда больше не избирать столь глупый путь получения высоких оценок.

— Вы, — сказал я, с трудом сдерживая смех, — человек с очень спорным представлением о морали.

— Может и так. Но я же выиграл соревнования по фехтованию.

— Я так и предполагал, что выиграли. Продолжайте свою исповедь.

— Я несколько раз умышленно проникал в чужие дома.

— Да, я видел, как вы это делали. Продолжайте.

— Меня ужасно привлекают мужчины. Точнее, один конкретный мужчина. Мои побуждения, касающиеся этого бедняги, куда отвратительнее, чем он может себе представить.

— Вот в эту часть вашей исповеди мне хотелось бы углубиться, но позже, — проворчал я. – Пожалуйста, скажите мне. Что случилось?

Он разочарованно вздохнул.

— Мой сон… был нарушен.

— Нарушен? Что вы имеете ввиду? О чём вы?

— Мне снятся довольно необычные кошмары. Вот уже шесть дней.

Я не мог этого вынести. Я схватил его за плечо и уткнулся губами ему в макушку.

— Вот почему вы мне не сказали, — мой голос прозвучал сухо, как я и ожидал. — Вы уверены, что шесть дней?

— Абсолютно уверен.

— Холмс, я… мне так жаль. Как, чёрт побери, я мог не заметить этого?

— Ну, в этот раз вы бы и заметили, если бы прошлой ночью или даже, скорее, нынешним утром выпили бы на один стакан меньше бренди. А в прочих случаях… Один раз меня не было дома; могу вспомнить два случая, когда вы отправлялись в собственную комнату, потому что думали, что подхватили простуду и очень благоразумно не хотели тревожить меня. Ещё в двух случаях мне удалось ввести вас в заблуждение, поспешно ретировавшись.

— Шесть раз? — воскликнул я. Моё сердце билось все чаще в унисон с возрастающей тревогой. — И вы мне не сказали?

— Вот, — произнес он с все возрастающим раздражением. – Вот почему, Уотсон, я вам не сказал.

— Они… — отважился я спросить. — Они такие же, как и прежде?

— Да, похоже на то, — он погрузился в размышления. — Это чувство бесконечного горя. Так сказать… Как если бы меня выпустили из ада, чтобы я мог поведать о настоящем ужасе.

— Мне трудно вас понять, так как никогда ничего такого не испытывал, — сказал я. — Ничего в таком роде.

— Да, я знаю, что не испытывали. Я исключительно чутко сплю, как вам известно, — его лицо выражало спокойствие, но меж его бровей залегла едва различимая складка. — В любом случае, я действительно больше не вижу необходимости обсуждать остаточные симптомы отравления «Корнем Дьявольской ноги». (1)

— Мы должны обсудить это, потому что всё может быть очень серьёзно, — настаивал я.

— Сомневаюсь, что всё так плохо, как кажется. Возможно, со временем это будет происходить все реже. Во всяком случае, я сам во всём виноват, так что парочка страшных снов — вряд ли такое уж непереносимое наказание за мои ошибки.

— Непереносимы эти сны или нет, вам от них точно не легче.

— Разговор окончен.

— Но, Холмс, вы обязаны сказать мне…

— Да, да, да, — резко произнёс он. — Это такие осложнения. Они не похожи на обычные кошмары.

— Что вы имеете ввиду?

— Во-первых, во время кошмаров я не могу пошевелиться, а во-вторых, я не думаю, что они когда-нибудь прекратятся.

В тот самый момент, когда всё, о чём я мечтал — это выжать каждую частичку правды из человека, которого любил больше всего на свете, чтобы понять, сходит он с ума или нет, на лестнице послышались шаги. Холмс быстро и легко поднялся на ноги и оказался в плетёном кресле раньше, чем я успел принять более удобное положение.

Раздался тихий стук, и вошла миссис Хадсон; брови её при виде нас обоих приподнялись в удивлении.

— О, вы уже не спите. Вас хочет видеть один джентльмен, мистер Холмс.

Мой друг неторопливо достал трубку. Его глубокое раздражение, вызванное моими вопросами, проявилось в том, как резко он обратился к несчастной миссис Хадсон:

— Что ему нужно?

— Он говорит, что с ним произошёл один дикий случай, и желает, чтобы вы ему всё разъяснили.

— Дикий, — произнёс мой друг с интересом литератора. — Восхитительное слово. Как бы вы его определили, миссис Хадсон?

— Странный — причудливый.

— Оно заключает в себе кое-что еще, — сказал он. — Скрытый намек на нечто страшное, даже трагическое.

Спокойное, сдержанное выражение на лице миссис Хадсон сменило лёгкое изумление; она положила руку на дверной косяк.

— Для вас, мистер Холмс, это без сомнения так.

— Что именно означает ваше замечание, моя дорогая леди?

— Ничего, мистер Холмс. Я понимаю вашу точку зрения, но не могу, сказать, что она охватывает определение слова с точки зрения других. Так вы примете посетителя?

Он раздражённо передернул плечами и склонил голову, выражая утверждение.

— Как вы можете спрашивать, готов ли я столкнуться с новой проблемой? В последнее время мой мозг, подобно перегретому мотору, разлетается на куски. Конечно же, пригласите его.

— Мне приготовить?..

— Миссис Хадсон, человек, который приезжает в половину восьмого утра, не жаждет чая, и вам это прекрасно известно. Теперь, ради всего святого, исчезните.

Миссис Хадсон ушла, но лишь после того, как кинула в мою сторону сочувственный взгляд. Наша домовладелица, несомненно, очень любила своего известного, если не сказать печально известного жильца, но она определённо полагала, что намеренно или ненамеренно давая мне такие вот знаки, облегчает нам жизнь в одной квартире с Шерлоком Холмсом. Если уж говорить обо мне, с ним мы делили ещё и одну кровать. На это я могу лишь заметить, что проживание с моим другом, несомненно, было бы настоящим мытарством, если бы он не любил меня всем сердцем, а я не любил его с той же силой в ответ.

— И не мечтайте: наш разговор еще не окончен, — напомнил я ему.

— О, я и не мечтаю. Я знаю это, — медленно произнёс он. — А теперь, будьте другом, достаньте свой блокнот и молитесь о том, что в эту дверь войдёт некто интересный, раз уж его шаги уже слышны с другой стороны. Входите!

На первый взгляд наш гость мог показаться настоящим консерватором, приверженцем очень традиционных взглядов, о чём говорили его аккуратно подстриженные седые бакенбарды и костюм классического покроя; от него исходила аура спокойной британской самоуверенности. Таков был эффект, которого он хотел достичь, но это не заключалось в самой его природе. Затем внимание на себя обращали дорогие гетры и элегантно изготовленные очки в сияющей золотом оправе. Он был чем-то крайне взволнован, так как ещё даже не побрился, и, возможно, именно эта деталь немедленно вызвала у меня противоречивое ощущение.

А потом гость устремил взор на моего друга.

Холмс — человек, которому безразличие подходит, как идеально сидящая перчатка. Хотя бывали случаи, в те особенно редкие мгновения после плотских утех, вроде тех, которым мы только что предавались, когда лёгкий румянец смягчал его аристократические черты, его восхитительные глаза искрились подобно ртути, а его угольно-черные волосы, приглаженные назад, придавали лбу такую нотку интеллигентной и слегка насмешливой томности, что женщины буквально падали без чувств у его ног. Мужчины, имеющие определённые склонности, без чувств не падали, но смотрели на него, словно голодные волки — именно так, как в данный момент смотрел Скотт-Эклс.

— Со мной произошел очень странный и неприятный случай, мистер Холмс, — сразу объявил он, не удостоив меня и взглядом.

— Садитесь, мистер Скотт-Эклс, прошу, — предложил мой друг. Его высокий тенор еще звучал слегка хрипло после сна. — Действительно, каждый, посмотрев на вашу одежду и на весь ваш туалет, не смог бы упустить из виду, что вас что-то очень встревожило.

Наш гость осмотрел себя и затем несколько пристыжённо поправил гетры, аккуратнее натянув их на вычурные ботинки.

— Вы правы, мистер Холмс. Мне очень жаль. Но я расскажу вам по порядку всю эту нелепую историю, и, прослушав меня, вы, я уверен, согласитесь, что у меня есть достаточное оправдание.

— Могу вас заверить, мистер Эклс, вы уже оправданы. Просто сядьте и поведайте нам о себе, о том, как вы дошли до нынешнего состояния.

Скотт-Эклс протёр лоб украшенным вышивкой носовым платком и поступил так, как и просил Холмс, наградив его взглядом, полным благодарности. Глядя на часы, висящие на стене, я праздно размышлял, сколько времени пройдёт, прежде чем он осознает, что в комнате есть ещё один человек. Это не так сильно задевало моё эго, как можно было бы подумать: я был вполне доволен собой, и я уж скорее гордился тем, как восхищались моим другом, чем завидовал этому.

— Холостяк. Я так и думал. Продолжайте же, — вежливо произнёс Холмс.

— Ну, — сказал наш клиент с лёгкой улыбкой, — так случилось, что несколько недель назад в доме у нашего общего друга, проживающего в Кенсингтоне, я познакомился с молодым человеком по имени Гарсия. Родом он был, как я понимаю, испанец и был как-то связан с посольством. Он в совершенстве владел английским языком, обладал приятными манерами и был очень хорош собой - я в жизни своей не видел более красивого мужчины.

— Вы обрели общество очаровательного друга, — задумчиво заметил Холмс, быстро взглянув в мою сторону. — Я и сам… но продолжайте, мистер Эклс.

Казалось, мистеру Эклсу чрезвычайно нравилась эта часть истории, но мы явно ещё не добрались ни до каких событий, которые представили бы его в привлекательном свете перед лицом Холмса. А сам Холмс периодически посматривал в мою сторону, словно говоря: «я совершенно бессилен, это всё исключительно его дело, а не мое».

— Видите ли, мистер Холмс, между нами в каком-то смысле завязалась дружба, между этим молодым человеком и мной.

— Неизбежное сближение интеллигентного, любящего жизнь молодого человека и человека искушённого — без сомнения, я много раз с таким встречался.

Я начинал испытывать трудности от того, что мне всё тяжелее было сдерживать рвущийся наружу смех.

— Совершенно верно! — воскликнул Эклс. — Он как будто с самого начала проникся ко мне симпатией и на второй же день нашего знакомства навестил меня в Ли. Раз навестил, другой…

— Как это обычно и случается, — тихо заметил я.

Моё замечание было встречено лёгким удивлением во взгляде Эклса и кашлем Холмса, который, казалось, чем-то подавился.

— Да, думаю, это так… — вот и всё, что смог ответить наш гость.

— Прошу прощения, — сказал Холмс. — Это доктор Уотсон, как вы без сомнения уже догадались. Мой друг и партнёр. Теперь расскажите же, что привело вас ко мне.

И только на лице Эклса отразилось уныние, вызванное тем, как представил меня Холмс, как вновь раздался стук в дверь.

Когда мой друг разрешил гостям войти, появился наш старый знакомец — инспектор Грегсон из Скотланд Ярда, за которым следовал мужчина крупного телосложения, чей вес казался бы просто ужасающим, если бы не его необычайно яркие и лукавые глаза. Это глаза выделялись на пухлом, румяном лице, и их взгляд мгновенно охватил всю комнату перед тем, как остановиться сначала на Эклсе, затем на мне и, в конце концов, на Холмсе. Грегсон быстро представил нас друг другу, очень желая перейти к цели своего визита.

— Мистер Бейнс и я хотели бы, мистер Эклс, получить от вас показания о событиях, которые привели этой ночью к смерти Господина Алоисио Гарсии, проживавшего в Сиреневой Сторожке под Эшером.

— Он умер? — с трудом воскликнул Эклс, вся краска сбежала с его изумлённого лица. — Вы говорите, он умер?

— Да, сэр, он умер.

— Но от чего? Несчастный случай?

— Убийство, — тихо сказал Бейнс. — Самое несомненное убийство. Пожалуйста, успокойтесь, мистер Эклс. Всё будет в порядке. Мы не хотим сказать, что подозрение падает на вас, — продолжил он, — тем не менее, в кармане убитого найдено ваше письмо, и мы таким образом узнали, что вчера вы собирались приехать к нему в гости и у него заночевать.

— Я… я вовсе не собирался… Да, я собирался заночевать в его доме, но письмо не имеет никакого отношения к…

Бейнс задумчиво посмотрел на Эклса.

— Насколько хорошо вы были знакомы с Гарсией, мистер Эклс?

— Мы почти не были знакомы, — ответил он.

— И всё же вы поехали загород с явным намерением провести ночь в Сиреневой Сторожке.

При виде ужаса, охватившего нашего клиента из-за того, что он каким-то образом оказался втянут в расследование убийства и того, что все его ответы только усугубляли ситуацию, Холмс поднял руку.

— Будьте добры, погодите немного, — попросил он. — Всё, что вам нужно — взять показания, не так ли? Мистер Эклс просто продолжит свой рассказ, а мы четверо сможем задать ему любые вопросы, какие понадобятся, чтобы прояснить обстоятельства этого дела. А теперь, мистер Эклс, мы вас слушаем.

Это была таинственная история, можете мне поверить: приглашение, кошмарный обед, ночное пробуждение и исчезновение всех обитателей дома. Очень похоже на эпизод из сказки. Когда Эклс закончил рассказ, и инспектор задал ему два-три вопроса, я по-прежнему не понимал, как можно распутать это дело.

— Что мы можем узнать из записки, которую скомкали и бросили в огонь? — спросил Грегсон.

Сельский детектив достал из кармана смятый клочок бумаги.

Холмс улыбнулся, он всегда был готов найти общий язык с инспектором, который продемонстрировал чуточку способности к наблюдению.

— Вы, должно быть, самым тщательным образом обыскали весь дом.

Пронзительный взгляд Бейнса, чьи глаза слегка скрывали его обрюзгшие щёки, устремился на моего друга.

— Он промахнулся, мистер Холмс, закинул записку слишком далеко, и она попала на каминную решётку. «Цвета — наши исконные: зеленый и белый. Зеленый — открыто, белый — закрыто. Парадная лестница, второй этаж, первый коридор, седьмая направо, зеленое сукно. Да хранит вас Бог. Д.»

— Но что это может значить? — спросил Эклс, тревога и волнение которого уже явно достигли своей крайней степени.

— Мой дорогой друг, это как раз каждый из нас и намерен выяснить, — решительно произнёс Холмс. — Не падайте духом, я полностью к вашим услугам. Надеюсь, вы не будете возражать против моего сотрудничества с вами, мистер Бейнс?

Круглое лицо инспектора просветлело, когда он медленно протянул моему другу руку.

— Какие у меня могут быть возражения? – спросил он. – Почту за честь, сэр. Я буду наблюдать за вашей работой с огромным интересом.

— Как и я, инспектор, — ответил Холмс. — Как и я. До сих пор вы, я вижу, действовали быстро и толково.

Наши посетители покинули нас, и в окно я видел, как они прошли по улице.

Выражение лица Холмса было очень серьезным, но, тем не менее, глаза его сияли.

— Ну, Уотсон, что вы скажете о нашем новом клиенте?

— Насчёт шутки с мистером Скотт-Эклсом не скажу вам ровным счётом ничего, — ответил я. — Но могу сделать несколько выводов о самом этот человеке.

— В самом деле? И что же это за выводы?

— Ну, во-первых, он колебался и никак не мог решить: пригласить вас отобедать в его клубе или к себе домой — отужинать и раскурить по сигаре.

— Зачем ему делать нечто подобное? — спросил мой друг.

— Затем, что он мужеложец, если мне доводилось таковых видеть хоть раз в жизни, — улыбаясь ему в ответ, сказал я.

Он откинул голову и засмеялся. Я видел, как сокращаются и расслабляются мышцы его бледной шеи.

— Вы хотите сказать, что было что-то необычное в этой странной и внезапной дружбе, вспыхнувшей между молодым испанцем и Скотт-Эклсом?

— Возможно, не со стороны испанца, но точно со стороны Скотта-Эклса.

— Нет, нет, — произнес он задумчиво. — С обеих сторон.

— Вы думаете, у молодого испанца тоже были определённые склонности?

— Я этого не говорил. Хотя что мог предложить ему Эклс? В нём не так уж много обаяния, и это не то обаяние, которое привлекло бы сообразительного испанца.

— Вам доводилось иметь дело со многими испанцами? — изумлённо спросил я у него. — Или к этому выводу вы пришли во время своих обширных исследований, касающихся всего, что связано с человеческой натурой? Знавал я одного парня, который решительно не мог устоять перед мужчинами с очень жеманными и женскими манерами, но то, что я не в силах этого понять, ещё не означает, что я не допускаю, что, в принципе, и так может быть.

Я сел на подоконник. Холмс вновь зажёг трубку и подошёл ко мне.

— Я знаком с несколькими испанцами. И, я уверен, причина «неестественной» заинтересованности Гарсии в Эклсе заключалась в том, что это именно тот человек, в котором испанец видел воплощённую британскую добропорядочность.

Произнеся это, он сел на другой край подоконника и вытянул ноги, отчего стал напоминать турецкого султана, полулежащего в своём роскошном шатре.

— Нам с вами, конечно, виднее, но иностранцу все тонкие намёки будут совершенно непонятны.

— Они не были особенно тонкими, — вздохнул я.

— Вот здесь вы ошибаетесь, — он улыбнулся мне. Края его халата вновь распахнулись. Рубашка его была расстёгнута, отчего он выглядел крайне соблазнительно.

— Вы обратили внимание только потому, что он заинтересовался мной.

— Я мог сделать такие заключения, исходя из того, как человек одевается, держится и какие у него манеры.

— Возможно, я ошибаюсь, — миролюбиво ответил Холмс. Он зевнул, прикрывая рот рукой.

— Вы устали, — мягко произнёс я, в глубине души вновь приходя в ярость от того, что всю прошлую неделю не замечал дурные симптомы его недуга. Под глазами Холмса залегли болезненные тёмные круги, а его прекрасная кожа казалась тонкой, словно пергамент.

Он пожал плечами.

— Вы можете сегодня отправиться в Эшер?

— Разумеется.

— У вас нет пациентов?

— Только тот, что сидит напротив меня, — произнёс я, таким образом возвращаясь к разговору, прерванному появлением нового клиента. После этого замечания Холмс приподнял брови, соскочил с подоконника и направился к своему столу.

— Вы не могли бы захватить шарф, который я оставил в вашей комнате на прошлой неделе? Мне нужно отправить несколько телеграмм.

— Конечно. Но Холмс…

— Уотсон, со мной всё в порядке, — сказал он. — Соберите свои вещи. — И он вернулся к своим телеграммам.

— Что вы будете делать, если сегодня ночью это повторится? — спросил я у его спины.

— Проснусь, я полагаю.

— Холмс, — настойчиво произнёс я.

— Вы и вправду не надеетесь, что я буду просто спать?

Я положил руку ему на плечо.

— Вы не одиноки. Не ведите себя так, как будто это неправда, — произнёс я. Иногда у меня появлялись причины ему об этом напоминать.

— Конечно же, я не одинок, — фыркнул он. — Я не единожды наблюдал присутствие одного крайне настойчивого доктора в своей спальне. От него никак не отделаешься, какими бы нелепыми ни были его навязчивые идеи. На самом деле, если бы он не обладал одним крайне ценным качеством, я вел бы себя намного резче по отношению к нему. А теперь, будьте добры, соберите свои вещи.

Я решил просто выполнить его просьбу и направился к лестнице. В конце концов, есть такие сражения, за победу в которых стоит бороться, другие же лучше отложить до лучших времен, пока не забрезжит надежда получить большие тактические преимущества.

— И не мечтайте, что я сдамся, — обратился я к нему, — так как в одном вы правы. Я могу быть крайне настойчивым в проявлении своих чувств. И не будет преувеличением сказать, что у меня есть абсурдные навязчивые идеи.

Когда я оглянулся, чтобы посмотреть, хмурится ли он всё так же сердито, он был занят заполнением телеграмм и делал вид, что крайне раздражён.

— Бедный малый не в себе, — произнёс Холмс, взглянув на меня, и его глаза мгновенно устремились назад к документам. Я ушёл, как ни в чём не бывало, сопровождаемый несвязными замечаниями о «несносности» и «месте как раз для таких людей», затихающими за моей спиной.

Погода по нашему прибытию в Суррей не подняла мне настроения: ветер безутешно вздыхал, бросая в лицо серебряные капли дождя; мы заселились в гостиницу «Бык». Без сомнения, вы простите меня за то, что я не буду повторять все детали дикого случая, произошедшего в Сиреневой Сторожке, ведь они и так уже стали доступны широкой публике.

Следы того, как великан продирался через кусты, произвели на меня сильное впечатление, а обугленные кости, найденные в камине, заставили почувствовать, как по спине пробежал лёгкий морозец.

— Очень интересно. Чрезвычайно интересно! - объявил Холмс, осматривая кухню, по которой словно прошёлся ураган.

— Да, это уникальный случай, — согласился Бейнс, закладывая большие пальцы в карманы брюк. — И я очень рад этому — нас тут, в провинции, губит застой. Я воспринимаю этот случай, как редкую возможность. Прямо-таки радужную возможность. Я человек, который не упускает свой шанс, когда получает его, и я уверен, вы согласитесь, что это единственный способ вести дела.

Эту краткую речь он произносил спокойно и весело, пока мой друг напоследок окидывал кухню взглядом.

— Ваши силы, позвольте заметить, превышают возможности, которыми вы располагаете, — подтвердил Холмс. — Значит, у вас есть своя теория?

— Да, и я проверю её сам, мистер Холмс. Почту это за честь, хотелось бы мне, чтобы потом я мог говорить, что решил задачу без вашей помощи.

Бейнс подмигнул моему другу и вежливо указал на выход.

Холмс в ответ добродушно рассмеялся, но я обнаружил, что сам чувствую легкое раздражение.

Покинув дом, погрузившийся в мертвую тишину, через ворота мы вышли в холодную морось и свернули к дорожке, ведущей назад в город. Я запахнул полы плаща и застегнул его, мечтая о стаканчике спиртного и тихом вечере перед камином. Эту воображаемую картину я дополнил книгой в одной моей руке и ладонью Шерлока Холмса, покоящейся в другой. Вот об этом я сейчас мечтал больше, чем о чём бы то ни было.

— Между прочим, мистер Холмс, — внезапно произнес Бейнс, — мне интересно, чего ради Скотт-Эклс приехал сюда тем вечером. Я уверен, что бедный малый никакого отношения не имеет к этому делу, однако, мне любопытны его мотивы. Что-то во всём этом есть крайне подозрительное.

— Я понимаю, что вы имеете в виду, — ответил Холмс, разглядывая влажный гравий под ногами. — Но, как вы сами сказали, очевидно, что он совершенно безобиден. Осмелюсь предположить, что Гарсия, будучи более сообразительным малым, заманил Эклса в Сиреневую Сторожку. Эклс ведь верный сын церкви, консерватор — насколько часто такие джентльмены оказываются вовлечены в истории, подобные той, что мы сейчас расследуем?

— Хорошо сказано, мистер Холмс, — кивнул Бейнс. — Крайне хорошо сказано. Мы не так много знаем о Гарсии. А что вы скажете об Эклсе, доктор Уотсон?

Я посмотрел на него, пораженный тем, что он заинтересовался моим мнением. Я ведь крайне редко участвовал в разговорах Шерлока Холмса с офицерами полиции.

— Эклс? У него очень консервативные взгляды.

— Мне кажется, у вас хорошо развита интуиция, доктор Уотсон, — произнёс Бейнс. — Иными словами, Гарсия хотел не просто поговорить с ним.

— Нет, — промямлил я, — сеть, сплетенная Гарсией, была намного шире и опаснее, чем Эклс мог бы предположить.

— Вот именно, — Бейнс улыбнулся. — Эклс столкнулся с тем, чего не ожидал, когда прибыл в Сиреневую Сторожку.

— Инспектор Бейнс, вы уже в опасной близости от того, чтобы начать обсуждать детали дела с нами, — заметил Холмс с ноткой лёгкого веселья.

— О, вовсе нет! — Бейнс рассмеялся. — Нет, сэр, этого можете не опасаться. Ни в коей мере. Я благодарен вам обоим за вашу помощь, джентльмены. Надеюсь, гостиничный номер придётся вам по душе. А теперь… Не забывайте, у каждого из нас свой собственный путь. Поучаствовать в охоте вместе с вами — это удовольствие, которое я отложу до следующего раза. До встречи, и, не колеблясь, обращайтесь ко мне, если возникнет необходимость, — так он распрощался с нами и устремился к примыкающей дорожке.

— Очень своеобразный человек, — заметил я, обматывая толстый шерстяной шарф вокруг шеи.

— Я знаю не так много людей, у которых есть талант к расследованию преступлений, — сдержанно ответил мой компаньон. — Вы замёрзли?

— Не сомневался, что вы заметите, — сказал я раздражённо.

— Когда мы придём в гостиницу, мне придётся кое над чем поразмыслить.

— Вы известны своими блестящими возможностями в областях, где нужно пораскинуть мозгами.

— Вы насмехаетесь надо мной?

— Простите мне мой тон, — пробормотал я, практически стуча зубами от холода.


Открыв глаза этой ночью, я оказался под усыпанным бесчисленными звездами небом Индии. Я смотрел на них, стоя на засыпанной песком улице, и чувствовал трепет, но не от того, сколь многочисленны были созвездия, а понимая, как скрывали их туманы Лондона: я насчитал несколько известных мне, но их я не видел уже многие годы. Затем я ощутил на лице дуновение ветра, в котором чувствовался слабый аромат кардамона и ягнёнка, жарящегося на вертеле под открытым небом; я вдруг понял, что не знал этого места, но должен был отправиться к своим товарищам.

Звук тяжёлых армейских сапог, гремящих по мостовой, заставил меня вздрогнуть, и я развернулся в удивлении. Передо мной были солдаты Гази, с которыми мне доводилось встречаться очень давно и при совершенно других обстоятельствах. Они тащили с собой пленника. Тот факт, что они оказались в Индии, а не в родных землях, только усилил ощущение того, что что-то не так. Я выпрямился и приказал им остановиться.

Они выполнили мой приказ и встали, смотря на меня глазами, обесцвеченными солнцем пустыни. Один из них ударил под рёбра узника, которого они явно тащили издалека. Его ноги и голени превратились в кровавое месиво, дышал он отрывисто и с большим трудом. Мне не доводилось раньше видеть его в арабских одеждах, и его лицо никогда не было столь тёмным от солнца, но в то же мгновение я узнал Холмса.

— Мы нашли его, сэр, — часто и тяжело дыша, сказал повстанец, стоявший ко мне ближе всех. — Как вы приказали. Мы сделали всё возможное, но он ничего не говорит. Каковы ваши дальнейшие приказания?

— Оттащите его в ближайшую канаву и похороните, — услышал я собственный голос. — Пусть сам немного прокапает. А вы не беспокойтесь. Не знает, значит, не знает. Нет смысла терять время.

— Уотсон?

Тяжело дыша, я схватил руку Холмса, и он обнял меня за плечи и помог мне приподняться.

— Со мной всё в порядке. Просто дайте мне минутку.

— Уотсон, посмотрите на меня, — приказал Холмс. — Что произошло?

— Я… — оглядываясь вокруг себя, я медленно и глубоко вздохнул.

Мне уже доводилось видеть кошмары о службе, хотя в последнее время они почти мне не снились. И я видел кошмары о том, как нечто ужасное случалось с Холмсом. Они были редки, но тоже хорошо мне знакомы. Моё сердце бешено колотилось, и лоб блестел от пота, но я не испытывал того леденящего душу ужаса, следы которого Холмс так боялся увидеть на моём лице.

Я ощущал лишь чувство вины за то, что во сне совершил нечто ужасное; в реальной жизни я с радостью расстался бы с рукой, лишь бы предотвратить нечто подобное.

— Просто плохой сон, — сказал я. — Спасибо, что разбудили.

К моему искреннему удивлению, хватка на моём плече только усилилась.

— Вы говорите мне правду?

— Естественно, — произнёс я. Я всё ещё был сбит с толку и не опомнился ото сна.

— Уотсон, если вы мне лжёте, я ведь всё равно об этом узнаю, — произнёс он, почему-то начиная сердиться.

— Я думал, что как раз мои действия вам всегда абсолютно ясны, — бросил я в ответ. — Пустите меня. Почему вы…

— Нет, простите, — сказал он мягко. — Я не хотел задеть вас.

Он отпустил мои плечи и устроился на кровати рядом со мной, так что у меня не осталось выбора, кроме как положить голову ему на грудь. Я чувствовал крайнее раздражение целых пять секунд, а затем с благодарностью обвил его руками. Я не мог вспомнить, когда в прошлый раз видел такие яркие сны о войне, но молился о том, чтобы этот раз был последним.

— Вы были на войне, не так ли?

— Как вы узнали? Я разве что-то сказал?

— Это не важно. Так и было.

Мы молчали, наверное, минут пять, пока я восстанавливал дыхание. Холмс устало закрыл глаза и запустил свои длинные пальцы в мои волосы.

— Гази взяли в кого-то в плен. Вас?

— Холмс, если бы я не знал вас достаточно хорошо, я бы сам привязал вас к столбу и сжёг за колдовство, — вздохнул я.

— Вам и раньше это снилось? — спросил он очень тихо спустя некоторое время, когда я уже думал, что он уснул. — Вы были в Афганистане, когда…

— Нет, — ответил я после некоторых раздумий. — Мне снилось нечто другое. Но я не могу вспомнить никаких конкретных событий или лиц. Это всё словно туман ужаса… бессодержательный. Просто ощущения.

— Хм…

— А как насчёт вас? — спросил я. — Вы можете вспомнить, что вам снилось? Что вы видели?

— Да, — сказал он. Голос его звучал устало, очень грустно и едва слышно. — Я определённо могу всё припомнить.

— Погодите-ка, — сказал я, медленно осознавая горькую правду. — Почему вы сидели в кресле в другом конце комнаты?

— Этому нет никаких конкретных причин.

— Холмс, — я вздохнул, садясь в кровати. — Не играйте со мной.

— Я размышлял над делом.

— Вы нашли ответы на большую часть вопросов, когда мы были в Сиреневой Сторожке, — прорычал я, приходя в безотчётную ярость. Встав с кровати, я навис над ним. — Вы уже идёте по следу. Это ведь снова случилось, вы скрыли это от меня и решили, что уж лучше провести три или четыре часа в кресле, чем меня побеспокоить?

— Я… — он провёл рукой по своему бледному лицу и внезапно сел, грациозно скрестив ноги. — Я начинаю привыкать к ним. Вернитесь в кровать, прошу вас.

— Я собираюсь связаться с доктором Стрендэйлом, — решительно заявил я. Я уже практически начал искать одежду, чтобы отправиться в телеграфный офис, но вовремя напомнил себе, что мы далеко от Лондона, и здесь это займёт очень много времени. — Он сможет помочь. Он знаком с действием лекарственных препаратов лучше, чем кто-либо.

— О, это превосходное решение, — ответил Холмс, с нескрываемым презрением откидывая свою темноволосую голову, и принялся шарить по прикроватному столику в поисках сигарет. — И такое простое. Почему я сам до этого не додумался, если считаюсь таким умным? Просто напишите письмо, Уотсон, адресованное «доктору Леону Стрендэйлу, в самые дебри Африки». Его корабль отплыл много дней назад, но заверьте курьера, что он не должен падать духом из-за того, что человека, которого он разыскивает, никогда не удастся найти, поскольку тот находится в джунглях.

Я сердито смотрел на него, сжав руки в кулаки.

— Потрудитесь объяснить мне, Холмс, почему я заслуживаю осмеяния за попытку облегчить ваши страдания?

— Потому что ваша зацикленность на всём этом просто смешна. Это очевидная трата времени.

— Я вправе тратить своё собственное время, как мне вздумается, не сомневаюсь, вы с этим согласитесь. Разве вы бы не сходили с ума от переживаний, если бы со мной происходило нечто подобное?

— Конечно, сходил бы, — согласился он. — На самом деле, мне кажется, я бы так обезумел, что и сам стал бы невозможным занудой.

— Тогда почему вы думаете, что я буду сидеть, сложа руки, когда дело касается вас?

— Потому, что сами вы не заслуживаете таких страданий, — ответил он. — А что касается меня, потеря разума — это в каком-то смысле справедливое наказание.

— О какой справедливости может быть речь? — закричал я. — Ваш разум — это произведение искусства, один из ярчайших умов из всех, что когда-либо существовали, и вам это известно. Что это за извращённое понятие о справедливости?

— Это та справедливость, что наказывает за ошибки, находящиеся за гранью здравого смысла.

— Но ведь не было от этого никакого вреда! Почему же вы…

Я замолк, поражённый внезапным пониманием, почему он был столь невыносим. Ответ ведь был прямо у меня перед носом. Мастер во всём, он всё ещё был в ужасе, что чуть не погубил меня. Мало того, ещё и я сам вытащил нас из лап опасности. А вот если бы мы всё-таки погибли или сошли с ума, кончина наша была бы просто кошмарной. Почему я не осознал этого раньше, было выше моего понимания; Холмс может вести себя как подонок, но, когда я веду себя как идиот, то подхожу к этому очень ответственно.

Мой компаньон, видя, что сказать мне нечего и полагая, что я опять собираюсь начать свои докучливые расспросы, стукнул ладонью по постели и затушил окурок сигареты о деревянный столик.

— Я не могу обсуждать всё это с вами, — прорычал он; его лицо находилось в дюйме от моего. — И я не буду. В этом вопросе кто угодно был бы предпочтительнее.

— Да, теперь я это понимаю, — ответил я и задохнулся, когда его рот спустился вниз по моей шее, и он поцеловал меня с такой силой, что я оказался прижат к стене. Его губы были прохладными и мягкими, а язык — яростным и обжигающим.

— Посмотрите на меня, — потребовал я, как только снова смог дышать. — Холмс, я должен кое-что предельно прояснить для вас.

— Не сомневаюсь, что это может подождать.

Он разрывал рубашку на моей груди, а его губы в это время покрывали моё тело страстными поцелуями. Я не сомневался, что на следующее утро на лопатке у меня останется яркая красная метка. Он целовал мою грудь, шею и плечи, словно желая поглотить меня. Уже несколько меток, отметил я, пока мои руки слепо шарили по его телу, а колени подгибались так, что я радовался тому, что мне было на что опереться. Я заставил себя открыть глаза.

— Что я сказал вам сразу после того, как это случилось?

Он ничего не ответил, прижимаясь ко мне в районе поясницы. А затем его рука скользнула ниже.

Задыхаясь, я повторил вопрос:

— Что я сказал?

— Вы проблеяли какую-то несусветную чепуху о том, что помогать мне — это истинное удовольствие для вас. Это меня очень напугало. Я подозревал, что вы просто не в себе, — в конце концов выдохнул он.

— Ну, по крайней мере, вы меня слушали, — я издал приглушённый стон, когда его губы оказались на мочке моего уха. — Клянусь вам, я ни в чём вас не виню.

— Каждый раз, когда это происходит со мной, каждый раз, когда я вновь вижу тот тошнотворный мир в своих кошмарах — это служит мне напоминанием о том, чем я рисковал ради расследования, — произнес он в ярости. — И это очень мучительно. Ради всего святого, оставьте эти разговоры и возвращайтесь в постель.

— Холмс, я виноват не меньше вашего, — настаивал я. — Если бы у меня было больше здравого смысла, чем у вас, я бы не дал нам обоим совершить столь безумный шаг.

Упершись руками в стену, он прижал меня к ней, словно бабочку, приколотую к картонке, его глаза стальными булавками впивались в меня. Бывало, что, оставаясь очень нежным, он предельно ясно давал мне понять, насколько он сильнее меня, и какая-то животная часть моего либидо в этот момент преклонялась перед ним. Я оставался спокоен. И, когда он заговорил, его голос прозвучал яростным шипением.

— Случись с вами нечто подобное… Если бы кто-то с вами такое сотворил, если бы кто-то отнял вас у меня, и вам бы пришлось пройти через пытки, которые пережила мисс Бренда Трегеннис, если бы кто-то погубил вас, буквально доведя до безумия — ни секунды не сомневаюсь, я бы действовал точно также, как и наш Охотник на Тигров. Вот о чём я размышлял, Уотсон. Вот к каким выводам я пришёл. А теперь задайтесь вопросом, что бы случилось, если бы ваша ужасная смерть была моей…

— Прекратите! — воскликнул я.

— Это бы убило меня! — выкрикнул он. — Буквально – убило! Чтоб вас, сколько ещё мы должны обсуждать это?

— Я люблю вас, — прошептал я. — Я люблю вас. И мы остались живы. Живы, Холмс. Вы должны забыть обо всём остальном. Мы остались живы. Вам действительно так неприятно то, что на этот раз уже у меня появилась возможность спасти вас? — спросил я, пытаясь успокоить его. — Пообещайте мне, что забудете об этом. Это всё больше не будет иметь значения, — я поцеловал его в темноволосую макушку, с моих губ сорвался вздох удовольствия, когда он наклонил мою голову и впился в меня ртом.

И вдруг он остановился, легко схватив меня за горло своими изящными и сильными пальцами. Его большой палец оказался на выемке моей шеи, где он мог почувствовать каждый удар моего пульса. Он мог раздавить мою гортань лёгким движением запястья, но он слишком хорошо знал границы своей собственной силы, и его движения сказали мне лишь о том, что я должен следовать за ним.

— Пойдёмте в постель.

— Я ещё не закончил разговор с вами.

— Я прошу вас — прекратите.

— Вы не можете использовать постель, как средство заставить меня замолчать, — отчаянно запротестовал я.

— Нет, нет, нет, — он покачал головой. Я чувствовал, как бьется пульс на запястье его руки, всё ещё сжимавшей моё горло. — Ничего такого я не делал.

— Да вы только это и делаете!

— Я ещё раз повторяю, что это не так.

— Я не дурак, хоть вы так и думаете, — огрызнулся я с обидой, задетый тем, что он пытался отрицать очевидное.

Его рука с яростью ударила стену за моей спиной, но я и не пошевелился; его голос звучал очень спокойно.

— Вы, может, и не дурак, но вы всё равно не правы.

— Но я и не ваш подхалим, которого вы можете заставить замолчать, когда только пожелаете, — прошептал я.

— Джон Уотсон, пожалуйста, — пробормотал он, закрывая свои серые глаза. — Позвольте мне просто любить вас. Позвольте мне почувствовать, что вы все ещё со мной.

У меня больше не было сил возражать. У меня просто не хватило бы дыхания, чтобы что-то сказать. В тот момент я был даже не в силах сообщить ему, что знаю, как он любит меня или что мне известно, как важно для него уберечь меня от беды. Я не мог произнести этого, потому что просто не было таких слов, которые могли бы это передать. Дрожа, я поцеловал его и затем поступил так, как всегда поступаю.

Я сделал именно то, о чём он просил меня.

Той ночью, когда я открывал глаза, думая, что погибаю, когда он стонал, прижимаясь к моей покрытой потом груди, когда я вонзал ногти в его худую спину, словно мы вместе с ним падали в бесконечность… Я всё-таки понял его.

— Пожалуйста, — задыхался он. — Я больше никогда. Никогда…

А позже он молился неизвестным мне богам. Часто произносил моё имя и был не в силах сделать вдох. Молил об освобождении, и, мне кажется, я бы спустился в преисподнюю, лишь бы добыть ему то, чего он так страстно желал. Но я не мог этого сделать и долго в ночи шептал ему клятвы любви.

А он говорил не со мной.


Последующие утра превратились в какой-то похожий на танец ритуал: когда один из нас отступал, другой перехватывал инициативу, словно мы были партнёрами в вальсе. Я спрашивал у Холмса, как ему спалось, и получал язвительный или уклончивый ответ. А когда мне, наконец, удавалось удержать язык за зубами, и его голова покоилась на моём плече, я и без расспросов знал, что он видел сон более яркий, чем реальность.

Круги под его прекрасными глазами стали ещё темнее, и мне было больно от осознания, что единственное, чем я мог ему помочь — это уехать и попытаться понять, не будет ли ему лучше в моё отсутствие. Но он бы воспринял это как бегство.

Однажды утром меня разбудило странное чувство — раскрыв глаза, я обнаружил, что он смотрит в пространство перед собой, словно мира вокруг него не существовало. Я до ужаса боялся вырывать его из этого состояния и ничего не мог поделать, лишь наблюдал за ним, пока его красивые черты не исказил лёгкий спазм, означающий конец его ночной пытки. Он содрогнулся в изнеможении и взял меня за руку.

— Вы уже здесь, со мной, — прошептал я ему. — Вы принадлежите мне. Со мной и оставайтесь.

— Я очень стараюсь, — произнёс он прежде, чем провалился в полу-сон.


Прошла неделя или чуть больше, и расследование было завершено.

За это время был арестован не тот человек, и мы нашли гувернантку, которую держали в заключении; интригующие разоблачения, касающиеся Тигра из Сан-Педро, и наши собственные личные переживания абсолютно вымотали меня к тому времени, когда наше пребывание в Эшере подошло к концу. Все действия Бейнса казались мне очень загадочными, но он проделал не меньшую работу, чем Холмс, к моменту, когда мисс Вернет, гувернантка, сбежала от своих тюремщиков.

— Вы владеете всеми сведениями, которые мне нужны, — объявил Бейнс, встретившись с нами. Его маленькие глазки сияли. Когда мы изложили ему все известные нам факты, он пожал руку Холмса, повернулся и пожал мою не менее любезно, отдал распоряжения касательно мисс Вернет и покинул нашу гостиничную комнату.

— Есть в инспекторе Бейнсе что-то, чего я не могу до конца понять, — сказал мой друг на следующий день, кидая мне через всю комнату расческу, когда мы упаковывали вещи.

— Меня он не особо заботит, но, по крайней мере, он уважает вас, — заметил я, стараясь быть предельно честным.

— Вам больше не нужно думать о нём, — ответил мой друг. — Мы отправляемся домой.

Он курил трубку, стоя в рубашке и домашнем халате, и лицо его выражало не больше эмоций, чем каменное изваяние, черты которого не пощадили время и ветер.

Здесь окончание:
morsten.diary.ru/p214658329.htm

@темы: фанфик, слэш, перевод, Шерлок Холмс, Кэти Форсайт

01:07 

Дело об ошибке с часами

Помните удивительные выводы Холмса о часах покойного брата Уотсона? Возможно, что сами они были и не столь удивительны – но скорее оказались прелюдией к новому удивительному видению мира.

Я задал вопрос своему другу Холмсу о происхождении своих часов, и он произнес целый монолог о своих выводах, подтверждая их доказательствами. Я сердечно поздравил его после небольшой импровизации (изобразив свое удивление, как он догадался о том, что у меня есть брат, и печаль по поводу безвременной утраты вышеупомянутого брата). Затем изо всех сил стараясь не рассмеяться при виде его самодовольной улыбки, я, тем не менее, расхохотался.
- Холмс, - проговорил я сквозь смех, - вы и вправду совершенно невыносимы, когда уверены в том, что правы. Вы самодовольны, как павлин, гордящийся своим опереньем, которое, кстати, не всегда соответствует сезону. И совсем смешно, когда кому-то известна правда, стоящая за теми ошибочными выводами, к которым вы пришли, - усмехнувшись, я покачал головой.
Его самодовольная улыбка потухла, и он спросил меня обвинительным тоном:
- О чем вы говорите, Уотсон? Вы же только что сказали…
- Да, дорогой друг, я сделал это, чтобы увидеть ваше лицо, когда я скажу вам о том, что вы ошиблись. Хотите попробовать еще раз? – с улыбкой сказал я, в то время как Холмс нахмурился.
- Конечно же, нет, я определенно не хочу делать это снова, - буркнул он, угрюмо глядя на меня. Он был похож на ребенка, у которого отняли любимую игрушку. Через несколько секунд он тихо покашлял и снова потянулся за часами. Я усмехнулся.
- Чем выше взлетел, тем больнее падать, - процитировал я и получил в ответ еще один гневный взгляд.
- По крайней мере, Уотсон, позвольте мне закончить прерванные вами заключения –
- Ну, конечно.
- Выгравированная на крышке надпись… при вторичном осмотре – Х.У. – кажется, была сделана в более позднее время, чем все эти отметины лондонских ломбардов. Должен признать, что это проделано восхитительно – потребовалась большое искусство, чтобы создать иллюзию, что эти инициалы выглядели гораздо старее, чем это есть на самом деле. Поэтому до этого я и предположил, что они примерно ровесники часам.
- Никогда нельзя ничего предполагать, Холмс, - сказал я тем самодовольным тоном, которым он часто говорил с инспектором Лестрейдом.
Холмс игнорировал мои слова, только нервно дернул подбородком и продолжал дальше.
- Так вот, если часы не принадлежат вашему покойному брату, который, возможно, лишь предмет нашего воображения. – Он бросил на меня еще один взгляд, и глаза его сверкнули – Должно быть, это ваши собственные часы, хотя обычно, вы используете другие, попроще, я прав?
- Да, в самом деле. Это мои собственные. Я очень ими дорожу.
- Гм – а эти вмятины на крышке могут быть сделаны чем-то ,что лежало в кармане, но так как вы не отличаетесь небрежностью – это, должно быть, последствия войны. Видимо, эти часы спасли вас от еще одной раны, а их и без того было достаточно. Кроме того, причиной этих множественных царапин было то, что вы заводили их в полной темноте. Они также говорят о том, что они были с вами со времен афганской компании. Вернувшись в Лондон, вы быстро истратили большую часть ваших средств на игру или другие пороки – и это заставляло вас закладывать часы в надежде на то, что в следующий раз вы окажетесь в выигрыше, и каким-то образом вы всегда выигрывали достаточно для того, выкупить их. Я прав? Только , пожалуйста, на этот раз скажите правду.
- Правы во всех отношениях, Холмс – видите, весьма полезно сделать различные заключения – какими бы нелепыми не казались некоторые из них. Теперь ваши первые выводы кажутся совершенно странными, не правда ли? Вы сами создали некоего человека из вашего анализа этих часов , а ведь сами презираете воображение.
Он открыл рот, чтобы возразить мне, на его лице было написано негодование, но несмотря ни на что, я продолжал.
- Однако, вы не сказали мне, что значат инициалы, выгравированные на крышке.
- Здесь, Уотсон, я признаю свое поражение. Просветите меня?
- О, нет, никакого поражения, старина – вам поможет, если я скажу, что «У», в самом деле, обозначает мое имя?
Холмс пристально смотрел на часы, будто бы всей силой своего мощного интеллекта желая, чтобы они сами открыли свои тайны.
- Нет, - наконец, сдался он.
- И, что «Х» - это не имя, как вы предположили вначале?
Он еще несколько секунд сидел в задумчивости, а потом хлопнул в ладоши и, выпрямившись, улыбнулся.
- Мой дорогой Уотсон, это имя вашей любви, выгравированное на ваших часах, чтобы она всегда была рядом с вами?
И тут меня охватило смущение.
- Полагаю… вы можете назвать это и так, Холмс.
Я прилагал все усилия, чтобы сдержать участившееся дыхание. Зачем, ну, зачем я подталкивал его к этому? Теперь я окажусь в совсем затруднительном положении, и он будет настаивать, чтобы я выехал из квартиры. Зачем, ну зачем…
- Уотсон.
Мои панические мысли прервал голос Холмса. Он звучал гораздо мягче, чем обычно, и в нем чувствовалась некоторая … неуверенность? Застенчивость?
- Уотсон, - снова сказал он, пристально изучая свои ногти и проглотив комок в горле. – Это я?

@темы: фанфик, слэш, перевод, Шерлок Холмс

21:48 

От "Рейгетских сквайров" к "Скандалу в Богемии"

Копалась ночером где-то в тумблере. И напоролась на интересную мысль.
И «Сквайры» и «Скандал» - это херт-комфорт.
В Сквайрах это происходит на двух уровнях:
1) Холмс – болен, Уотсон бросается во Францию, чтобы позаботиться о нем, и затем везет его на отдых.
2) В процессе расследования Холмс изображает нервный припадок, который снова лишает Уотсона покоя. Позже Холмс очень душевно извиняется перед ним, говоря , что ему «было очень жаль огорчать» доктора. Так мило сохраняется динамика – Уотсон страдает эмоционально, видя, как Холмс падает без чувств; затем Холмс успокаивает его, говорит, что с ним все в порядке и это была лишь видимость.
Теперь «Скандал в Богемии».
Все ранения и опасности инсценированы, и Уотсон знает это. Несмотря на это, кажется, что этот спектакль поставлен в равной мере, как для дела, так и для Уотсона. Вот эта поставленная потасовка. Уотсон говорит, как его тронул вид Ирэн, ухаживающей за раненым Холмсом. Затем был инсценирован пожар, и это довершает для Уотсона яркий сценарий, изображающий, как с Холмсом могло случиться что-то плохое. Пожар, и , самом деле, показывает, что нам дорого.

Далее автор говорит, что он согласен с чьим-то там мнением, что в начале рассказа Холмс переживает, что Уотсон не захочет остаться. И прекрасный способ напомнить Уотсону об их близости – это дать ему возможность понять через эти постановочные опасные сцены , что ему действительно дорого. То, что он предварительно рассказывает Уотсону, что все это не взаправду , говорит о том, что Холмс понимает, если он обманет Уотсона, то это может еще ухудшить их и без того натянутые отношения. Вот так и выходит, что Холмс как бы показывает Уотсону себя в опасной ситуации, в то же время ,будучи с ним совершенно откровенен. Холмс знал, что делал. И ведь это сработало? «В ту ночь я спал на Бейкер-стрит» и «он вместе со мною отправился домой».

С интересом прочтя этот пост, я заинтересовалась мнением другого блоггера по поводу волнения Холмса вначале рассказа, о котором говорит автор. И хочу сейчас также этим поделиться.
Рассказ начинается со «Знака», где Холмс, наблюдая признаки влюбленности Уотсона в Мэри, всю ночь ходит по комнате, отказывается от еды и Уотсон переживает за него , но и только. Он совершенно неверно понимает поступки Холмса. И конец совершенно ужасен, когда Холмс говорит прямо в лицо Уотсону, что ему, по крайней мере, остается кокаин.

Далее идет «Скандал». Предоставлю слово автору.

Это, кстати, следующая опубликованная вещь и можно подумать, что это прямое продолжение того, что происходило в «Знаке». «Скандал» начинается с того, как Уотсон говорит, что его женитьба отдалила их с Холмсом друг от друга. Уотсон проходит мимо Бейкер-стрит и решает зайти. Когда он входит, вид у Холмса довольно равнодушный.

Он встретил меня без восторженных излияний. Таким излияниям он предавался чрезвычайно редко, но, мне кажется, был рад моему приходу.

«Кажется, был рад…» Это плохо. Это описание заставляет меня чувствовать, что Уотсон понимает, что все не так, но не хочет посмотреть правде в глаза. Они начинают разговаривать, Холмс делает какие-то свои выводы относительно Уотсона и т.д. Становится немного теплее.

Холмс тихо рассмеялся и потер свои длинные нервные руки.

Нервные… Холмс тихо смеется, но он нервничает. Он боится, что Уотсон сейчас снова уйдет.

Холмс начинает рассказывать Уотсону о клиенте, которого он ждет. Он сообщает все, что ему известно об этом деле и в конце добавляет: Так или иначе, но это дело пахнет деньгами, Уотсон.

Холмса же никогда не волнуют деньги. Он редко говорит о вознаграждении. Так почему он поднял эту тему сейчас? Ну… Он в отчаянии. Он не хочет, чтобы Уотсон уходил. Он готов предложить что угодно, чтобы заинтересовать Уотсона этим делом. Тут же появляется клиент.

– Я думаю, что мне лучше уйти, Холмс?
– Нет, нет, оставайтесь! Что я стану делать без моего биографа? Дело обещает быть интересным. Будет жаль, если вы пропустите его.
– Но ваш клиент...
– Ничего, ничего. Мне может понадобиться ваша помощь, и ему тоже... Ну, вот он идет. Садитесь в это кресло, доктор, и будьте очень внимательны.


I am lost without my Boswell Это классическая фраза, прекрасная цитата. Но все это не так замечательно, когда вы понимаете, что Холмс вовсе здесь не кокетничает, он потерян без Уотсона, и он прямо так ему и говорит. Он сидит на наркотиках с самой женитьбы Уотсона, погруженный в работу, свои старые книги и «навеянные наркотиками туманные грезы». Уотсон задерживается на минуту, но после того, как клиент вошел и представился, снова пытается уйти

Я встал, чтобы уйти, но Холмс схватил меня за руку и толкнул обратно в кресло.

И он остается. После того, как клиент закончил свой рассказ, Холмс желает Уотсону доброй ночи и просит зайти на следующий день.

А на следующий день? Уотсон приходит на Бейкер-стрит, а Холмса еще нет, он работает над делом. Когда он приходит домой, и видит там Уотсона, он снимает свой костюм грума и садится, явно находясь в лучшем настроении, чем все это последнее время.

Сунув руки в карманы, он протянул ноги к пылающему камину и несколько минут весело смеялся.

Он так счастлив. Он смеется из-за неожиданной роли, которую ему пришлось играть в бракосочетании Ирэн Адлер. Но я подозреваю, что еще и из-за того, что здесь доктор Уотсон. Не думаю, что Холмс пришел бы домой и несколько минут смеялся, будучи один. Вероятно, он бы просто сделал себе очередной укол. Как бы там ни было, они вместе занимаются делом и на этом абзац заканчивается.

А следующий начинается словами:

Эту ночь я спал на Бейкер-стрит.

А заканчивается:

Холмс поклонился и, не замечая руки, протянутой ему королем, вместе со мною отправился домой.

Холмсу наплевать на короля, он просто хочет уйти домой вместе с Уотсоном, а все остальное ему безразлично.

@темы: слэш, канон, Шерлок Холмс, Холмсомания, Скандал в Богемии, Рейгетские сквайры

10:29 

Набрела тут на довольно занятный пост, в котором автор изначально отвечает на возмущенное заявление, в котором его оппонент, видимо, говоря о "Шерлоке" утверждает следующее:
"Джон и Шерлок никогда не состояли в любовных отношениях в каноне, и никогда не будут в сериале. Перестаньте пытаться шипперить их - этого нет в каноне и никогда не было!"

На что автор очень обстоятельно отвечает
"1.Вы утверждаете, что Уотсон женат. Да , это в самом деле так. Но вы утверждаете, что раз он женат, то не может любить Холмса и соответственно быть геем.
Тогда давайте начнем с сексуальности Уотсона

Уотсон - дамский угодник. Это, как нечто само собой разумеющееся. Как утверждает Холмс в "Москательщике на покое" При вашем врожденном обаянии, Уотсон, каждая женщина вам сообщница и друг. Почему я не слышу, что думает барышня на почте и супруга зеленщика? Как естественно вообразить себе такую картину: вы нашептываете комплименты молодой кельнерше из "Синего якоря", а взамен получаете сухие факты
Итак, он не только в глазах дам, но и в глазах, по крайней мере, Холмса - очень привлекательный (Интересно, что тут Холмс делает такое подробное замечание, хотя мог бы просто сказать, что Уотсону следовало бы обратиться к служанке за помощью?)

То, что Уотсон - ценитель женской красоты проходит красной нитью через весь канон. Он часто отмечает, как прекрасны некоторые их клиенты. Например, Это был портрет мужчины с поразительно красивым и тонким лицом, хотя его черты являли безошибочные признаки африканского происхождения (Желтое лицо) Упс... Он описывает мужчину.
Попробуем еще...другой – щеголеватый молодой человек, чья нарядная одежда и веселый, беззаботный вид никак не вязались с делом, которое привело нас сюда (Рейгетские сквайры) О боже... он опять описывает мужчину. Наверняка, это совпадение.
Лет ему было около двадцати семи, светло-русые волосы, славное лицо с мягкими, будто смазанными чертами, ни усов, ни бороды, испуганные голубые глаза, слабый детский рот; судя по костюму и манерам – джентльмен (Подрядчик из Норвуда) Что ж...
Еще одна попытка. ...и необычайно острым, проницательным взглядом серых глаз. (Установление личности) Интересно, у кого еще в жизни Уотсона был необычайно острый, проницательный взгляд серых глаз?

Может, мне следует сосредоточить внимание на том, как он описывает Холмса?

Он мрачнел, лицо его покрывалось румянцем, брови вытягивались в две жесткие черные линии, из-под них стальным блеском сверкали глаза. Голова его опускалась, плечи сутулились, губы плотно сжимались, на мускулистой шее вздувались вены. Его ноздри расширялись, как у охотника, захваченного азартом преследования. (Тайна Боскомбской долины)
Мой друг страстно увлекался музыкой; он был не только очень способный исполнитель, но и незаурядный композитор. Весь вечер просидел он в кресле, вполне счастливый, слегка двигая длинными тонкими пальцами в такт музыке: его мягко улыбающееся лицо, его влажные, затуманенные глаза ничем не напоминали о Холмсе-ищейке, о -безжалостном хитроумном Холмсе, преследователе бандитов. (Союз рыжих)
Лицо у моего друга раскраснелось, глаза блестели, как у человека, которому не терпится приняться за свою любимую работу. Это был другой Холмс - оживленный, энергичный, совсем не похожий на погруженного в себя бледного мечтателя с Бейкер-стрит. И, глядя на его подтянутую, брызжащую силой фигуру, я понял, что день нам предстоит хлопотливый. (Случай в интернате)

Мне продолжать?

Давайте лучше обратимся к женитьбе Уотсона на мисс Морстен и к их счастливой семейной жизни. Мне следует, вероятно, обратить внимание на то, что Уотсон купил дом, в котором были свободные комнаты, так что Холмсу было где переночевать, когда он приходил с визитом (Горбун). Что всего через несколько месяцев после свадьбы Уотсон вместо того, чтобы спать со своей женой, сидит у камина с книгой (несмотря на утомительный день)

Я уверена, что каждый муж с готовностью покидает свою жену, чтобы провести ночь в своей старой квартире со своим лучшим другом. Где у него все еще есть комната и, очевидно, одежда. И что жена совсем не будет недовольна, узнав, что ее муж все бросит и побежит прочь, едва уведомив ее, дабы помочь другу в его работе.? Особенно если подразумевается, что он столь же охотно бросит и свою медицинскую практику?

Что касается двух этих джентльменов, были они в определенных отношениях или нет, я замечу следующее.

Во время ареста Оскара Уайльда и суда над ним Холмс с Уотсоном берутся за расследования, которые увлекают их за пределы Лондона, так как это показано в "Трех студентах".В 1895 году ряд обстоятельств – я не буду здесь на них останавливаться – привел мистера Шерлока Хол мса и меня в один из наших знаменитых университетских городов.
То, что Уотсон не говорит ни , что это за обстоятельства, ни называет конкретно город , наводит на мысли. Они едут в этот город не для расследования. Фактически, похоже, что они там на отдыхе, остановились в меблированных комнатах, в то время, как Холмс изучал в библиотеке древние английские хартии. Так как они сняли комнаты, а не поселились в гостинице и плюс тут еще присутствует раздражительность Холмса из-за того, что он не дома,все это говорит о том, что они знали, что их пребывание там может быть долгим. Возможно, оно продлится до тех пор, пока не кончится процесс над Уайльдом? Как я уже говорила раньше, как шерлокианец, я верю, что Холмс и Уотсон реально существовали, и что Дойль был литературным агентом.

Дойль и Уайльд были знакомы.
Действие "Трех студентов" начинается 5 или возможно 6 апреля 1895 года
Уайльд был арестован 6 апреля. В эти дни мужчины и женщины имеющие однополовые связи стали покидать Лондон, из страха также подвергнуться аресту.
Моя собственная теория - Дойль послал детективу и доктору предостережение, советуя им уехать из города.

Ну, и в качестве последнего примера я приведу вам отрывки из "Загадки Торского моста" с моими комментариями

Было ненастное октябрьское утро. Одеваясь, я наблюдал в окно, как во дворе, позади нашего дома ветер срывает последние листья с одинокого платана.
Это означает, что Холмс и Уотсон уехали куда-то вместе с Бейкер-стрит. Для такого вывода есть две причины. "Наш дом". Во всех других рассказах Уотсон говорит о Бейкер-стрит как "наши комнаты", "наши апартаменты", "наша квартира". Здесь же они находятся в "их доме". Следующее доказательство того, что речь здесь идет не о Бейкер-стрит, заключается в этом дереве на заднем дворе. Как показано в "Пустом доме" с обратной стороны дома на Бейкер-стрит лежит другая улица или аллея. Там нет никакого двора, тем более достаточно большого, чтобы там росли деревья.

Кажется, они набрали свою собственную прислугу, в частности новую кухарку и мальчика Билли

Когда Холмс представил меня, он небрежно кивнул, затем властным жестом пододвинул кресло моему компаньону и уселся сам, почти коснувшись его своими острыми коленями. А Уотсон, кажется, ревнив.

От Винчестера до Тор-Плейс было недалеко, но я изнемогал от нетерпения, и путешествие показалось мне чересчур длинным, а Холмсу — просто бесконечным. Он нервничал, поминутно вскакивал, ходил взад-вперёд по купе и барабанил по диванным подушкам длинными чувствительными пальцами. Вдруг, когда до места назначения оставалось всего ничего, он сел напротив меня — мы ехали в вагоне первого класса — и, положив мне руку на колено, бросил на меня лукавый, озорной взгляд

Не думаю, что это надо комментировать. Но я все-таки кое-что скажу. Несколько раз на протяжении канона Холмс заказывает им с Уотсоном отдельные комнаты, отдельное купе и т.д. Здесь один из таких примеров. И как чувственно выглядит здесь Холмс со своими озорными взглядами. Неужели это человек, неспособный на "нежные чувства" и далекий от какой бы то ни было сексуальности. Кажется, он готов забраться на колени к Уотсону?

Где-то в подвалах банка Кокс и Кo на Черинг-Кросс хранится видавшая виды побитая жестяная коробка, на крышке которой написано моё имя: Джон X. Ватсон, доктор медицины, бывшая Индийская армия. Коробка до отказа набита бумагами. Это, по преимуществу, описания дел, показывающих, какие любопытные загадки приходилось разгадывать мистеру Шерлоку Холмсу в те или иные времена

Снова перед нами простое утверждение, но дающее так много информации. Что за истории там у Уотсона, что ему приходится хранить их, запертыми в этой коробке, да еще и в подвалах банка? То, что он хочет сохранить их ,может говорить и о романтическом элементе этих историй. Возможно, он вел хронику не только дел Холмса, но и их отношений? Эти истории никогда не могут быть извлечены на свет божий, возможна, из страха ареста?"

@темы: слэш, Шерлок Холмс, Холмсомания

23:50 

Правда об обряде Месгрэйвов. Часть 2

Часть 1 здесь morsten.diary.ru/p213154780.htm


После ужина я сидел на своей постели, читая роман в мягкой обложке, который хотя и не представлял особого интереса, но хоть как-то отвлекал меня от нетерпеливых мыслей относительно будущих событий. Не успел я подумать о том, что как хорошо, что здесь нет Холмса, который, наверняка бы, стал посмеиваться над тем, что я читаю, как он постучал в мою дверь и вошел, не дожидаясь позволения.
- Вы верите Месгрэйву – что, будучи уволен, Брантон просто скрылся?
Холмс рухнул на кровать рядом со мной, как всегда, не обращая внимания на приличия. Мое сердце отчаянно забилось.
- После того, как он выпросил у Месгрэйва еще неделю, чтобы не пострадала его гордость, как говорит Месгрэйв? – Я отложил книгу в сторону. – Не думаю, что верю в это, думаю, нет.
- Я тоже. – Холмс подложил руки под голову. – Это довольно любопытно.
- Гораздо более любопытным мне представляется тот факт, что мы занялись расследованием в то время, когда вроде бы должны быть на отдыхе.
Я уселся поудобнее, прислонившись спиной к изголовью кровати, темноволосая голова Холмса лежала где-то возле моего бедра.
- Неужели? – Холмс поднял на меня взгляд, дернув уголком рта, что видимо, означало у него улыбку.
- Да вообще-то, нет.
- Ха! – он перевернулся и принял довольно странное положение, Холмс лежал лицом в мою сторону , но подпер голову рукой, так что мог наблюдать за моим лицом. Я почувствовал некоторое стеснение.
И спустился ниже, так, чтобы мы были на одном уровне. Лицо Холмса было совсем близко.
- Полагаю, вы не думали, что такое произойдет?
-Абсолютно. У вас есть какие-нибудь идеи?
-Признаюсь, после ужина я совсем забыл об этом. – Мне было чертовски трудно не смотреть на его рот.
- Жаль, я был бы рад узнать, что вы думаете на этот счет.
- В самом деле?
- Конечно. Я не могу обойтись без вашего мнения.
- Вот как.
- Именно.
Вблизи, когда он был спиной к свету, глаза Холмса казались совсем темными. Меня неодолимо тянуло к нему, но я держался из последних сил. У нас были достаточно тесные отношения, чтобы оправдать такую близость, но не было никакой причины на то, чтобы сократить дистанцию между нами, как бы сильно я этого не хотел.
Пожалуйста, не считайте меня каким-нибудь наивным простаком. Даже в то время я знал, что наша связь неестественно сильна, и что моя привязанность к Холмсу порой заходит в мутные воды, но даже тогда я не думал, что мы находимся в опасном положении. Мы так долго были друзьями, прошли через столь многое, знали друг друга так хорошо, что я был уверен, что наши отношения почти братские. У меня больше не было такого друга, как он, мой Холмс, и даже если б я узнал, что в университете он был вовлечен в неестественные плотские отношения, для меня бы это ничего не значило. Я любил его, как собственное сердце и это ничто не могло изменить.
Я потянулся туда, где лежала рука Холмса, и осторожно коснулся ее кончиками пальцев. Наши пальцы сплелись.
- Я счастлив поделиться своим мнением, Холмс, когда бы вы меня об этом не попросили.
- А иногда даже, когда я вас об этом не прошу.
- Разумеется.
Холмс улыбнулся и медленно поднял наши соединенные руки и сухой, теплой рукой с этими тонкими длинными пальцами он прижал мою ладонь к своей груди, повторяя наше положение прошлой ночью. Сердце мое забилось быстрее, во рту пересохло.
- Когда бы это ни было, я благодарен вам за это.
Я не понимал, что послужило причиной этого потока откровенности, но это ничуть не мешало мне оценить его по достоинству. Редкий день, когда Холмс признавал вслух, что я являюсь не просто его биографом, а чем-то большим. А дней, когда его слова превышали чувство признательности, а доходили до выражения привязанности, было совсем мало и их разделяли чуть ли не годы. Казалось, что мое сердце едва помещалось в груди, таким большим оно мне казалось.
Затянулся неловкий момент, когда мы, молча, смотрели друг на друга. Я не мог найти подходящих слов, чтобы выразить то, что чувствовал, не мог найти слова даже, чтобы продолжить все в том же полушутливом тоне. Поэтому я просто смотрел на него, рассматривал складки у него на лбу и морщинки в уголках глаз, слушал биение сердца в его груди, отдававшееся в моей ладони.
Холмс нервно облизал губы.
- Поздно.
- В какой-то степени, - сказал я.
- Я должен идти. Мне бы хотелось обдумать эту проблему до того, как утром мы продолжим поиски сокровища.
- Вы можете думать и здесь.
Уголок его рта дернулся, изображая полу-улыбку, не язвительную, но, тем не менее, довольно безрадостную. Он отпустил мою руку и ловко соскользнул с моей кровати.
- Спокойной ночи, Уотсон, - сказал Холмс уже у двери.
- Спокойной ночи, Холмс.
Мне было очень жаль видеть, что он уходит.
--------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
На следующее утро рассвет был темным, печальным и холодным и еще более мрачным оно показалось потому, что ночью исчезла Рэчел.
Месгрэйв разбудил меня довольно рано, и я вновь остался без нормального завтрака, ибо нам пришлось присоединиться к Холмсу на берегу пруда, где ее шаги терялись среди гальки. Холмс выглядел довольно отдохнувшим, вновь был закутан в эту чертовски смешную шаль, и все же я был безмерно рад видеть его.
Однако, мой друг едва взглянул на меня; группа крестьян только что закончила обшаривать пруд и приближалась к нам с пустыми руками, но тут от самой воды раздался крик. Мы все бросились туда и увидели, что один фермер вытащил из воды холщовый мешок, опутанный водорослями, из него в три ручья текла вода.
- Что в нем? – спросил я.
- Ничего ценного, - сказал Холмс, разорвав его. Кажется, внутри был только ил, песок и грязные куски металла.
- Это хоть когда мог бросить туда, кто угодно, - сказал Месгрэйв.
- Нет, это было недавно, иначе мешок был бы подпорчен водой. – Холмс был крайне разочарован отсутствием улик, также как и я, надо признать. – Что ж, это объясняет ее путешествие к пруду, но куда она делась потом?
------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Все мы изучали находку в библиотеке, предварительно слегка промыв ее в большой глиняной вазе (несомненно, она стоила целого состояния, но Месгрэйв нашел ее в ужасном состоянии где-то в углу своего кабинета. Если бы все мы могли бросаться такими сокровищами…). К сожалению, ничего нам это не дало. Пропал Брантон, пропала Рэчел, а все, чего мы добились, было лишь кучей ржавого полинявшего металла и нескольких камешков. Больше всего Месгрэйва удивляло, зачем кому-то надо было бросать этот мусор в озеро.
Холмс начал ходить по комнате, и это было предвестником того, что ему есть, что сказать. Я наблюдал за ним, когда он, наконец, объявил, что тут не три тайны, а одна, и ключ ко всем загадкам заключен в обряде, который Брантон настолько захотел освежить в своей памяти, что ради этого даже рискнул своим положением. Проведя ладонью по затылку (сейчас даже этот его жест не смог отвлечь моего внимания), мой друг еще раз перечитал текст обряда, и, остановившись, обратился к нам.
- Под вязом, - сказал он.
Это было прекрасным пунктом для начала.
Месгрэйв повел нас к пню, оставшемуся от древнего почтенного вяза, который возвышался над лужайкой, когда он был еще мальчиком.
- Полагаю, вы не сможете мне сказать, какой он был высоты? – спросил Холмс, указывая вверх своей тростью.
- Могу сказать это сию же минуту. Он был высотой 64 фута.
У Месгрэйва был учитель, немало увлеченный тригонометрией.
- А скажите мне, Брантон когда-нибудь задавал вам здесь такой же вопрос?
Через минуту Месгрэйв вспомнил и у него даже вспыхнули огнем глаза. Он рассказал нам, как однажды он нашел Брантона, расхаживающим по этой лужайке с сигаретой в руках. Когда он приблизился, Брантон сказал, что он просто заключил пари о высоте этого дерева. После того, как Месгрэйв сообщил ему, что высота была 64 фута, он, казалось, был удовлетворен и ушел.
- Боюсь, я совсем выкинул это из головы, - сказал нам Месгрэйв.
В эту минуту я заметил, что Холмс глядит на какую-то точку наверху. Я повернулся и подошел к нему поближе – возможно, ближе, чем это было нужно – чтобы увидеть, куда он смотрит. Я с удивлением увидел, что над флюгером был железный силуэт дуба, это было ясно, как день. Неужели никто из тех, что искали сокровище, о котором говорится в обряде, не замечали его. И тут же мне подумалось, что, возможно, кто-то и заметил. И этот кто-то был Брантон?
Если у нас теперь был вяз, и дуб, то тогда теперь надо определить, куда падала тень, если бы вяз не был срублен. Ответ должна была подсказать та же отрасль математики, которая даровала нам знание о высоте вяза.
Тригонометрия.
-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Мне до смерти надоело завязывать узлы на этой веревке.
В истории, опубликованной в Стрэнде, я передал эту функцию Холмсу. Я был рад, что удалил себя из этого повествования, ибо не хотел, чтобы кто-нибудь знал, что это я, вместо того, чтобы расспросить Холмса о том, зачем я это делаю, продолжал завязывать узлы на веревке чуть ли не в сто футов длиной, даже не спрашивая зачем. Ради бога, я ведь мог пометить ее краской или привязать тесьму или еще что-то, для чего мне не понадобилось бы пропускать через петлю веревку длиной в сто футов, отмечая каждый ярд.
Вы когда-нибудь пытались завязывать узлы на веревке длиной в сто футов? Это подлинное наказание.
Сердитый на себя и на Холмса, я позволил распоряжаться собой, точно был одним из его химических приборов, пока, наконец, мы – Месгрэйв, Холмс, я, наша стоярдовая веревка и рыболовная удочка, которую Холмс выбрал из всех удилищ, которые были в доме – не оказались на лужайке возле останков старого вяза. Здесь уже стало ясно, каков был план Холмса: он измерил длину тени, отбрасываемой удочкой, она равнялась девяти футам, и, исходя из этого, он высчитал, что вяз отбрасывал бы тень 96 футов, и направление теней должно совпадать.
Когда мы растянули на земле эту треклятую веревку на расстояние 96 футов, то обнаружили небольшое углубление, которое, по утверждению Холмса, было оставлено Брантоном. Это не доказывало, что Брантон нашел сокровища, а лишь свидетельствовало, что он шел тем же путем, что и мы.
Отсчитывая шаги, мы следовали всем указаниям обряда, 64 шага и 42 и еще 36, и мы уже почти заканчивали отсчитывать последние 25 шагов, когда внезапно оказались у рва, наполненного водой. Не оставалось ничего другого, как сесть в лодку и плыть по направлению к маленькой двери в стене, которую мы увидели прямо перед собой. Месгрэйв сел на весла, я у руля, а Холмс… Холмс, выпрямившись во весь свой высокий рост, стоял на носу, точно Боадицея в своей колеснице, ведущая воинов на бой с римскими завоевателями.
Он проник внутрь, сделал четыре шага и нахмурился. Это никак не могло быть тем местом, что мы искали.
- Не может быть, - сказал Холмс, ударив тростью в каменные плиты пола.
- Может, какая-нибудь ошибка в ваших вычислениях?- предположил я.
- Это невозможно.
Холмс сидел озадаченный, глядя на древние, явно никем еще не потревоженные плиты этой старинной кладовой, и Месгрэйв совершенно справедливо подтвердил, что много лет никто не трогал эти камни. Но меня это не обескуражило. Я перечитал слова обряда, чтобы убедиться, что ничего не пропущено. И вдруг наткнулся на то, что искал.
- Холмс! – сказал я, думаю, было заметно, что радость переполняла меня. И можете представить, насколько мне было досадно отвести в моем рассказе эту честь Месгрэйву. – Вы забыли «и вниз»!
Все мы посмотрели вниз. Так же, как я и написал в моем рассказе, оказалось, что внизу есть погреб, и он был ровесник этому дому. А в погребе мы обнаружили захлопнувшуюся дверь и привязанную к ее ручке шарф Брантона. И там, под этой захлопнувшейся дверью мы нашли бедного Брантона, он умер от удушья, что явно читалось по страдальческому выражению его лица; рядом с ним стоял простой деревянный сундук.
Следующее расхождение с моим рассказом состоит в том, что там описано, как была вызвана полиция, чтобы помочь поднять каменную плиту. На самом же деле, нам хватило сил, чтобы сдвинуть плиту, но я подумал, что лучше сказать, что там присутствовали официальные представители власти, чтобы вызвать доверии к моему повествованию и внушить читателям, что, обнаружив мертвое тело и древние сокровища, мы не могли действовать самостоятельно. Хотя, конечно же, это так и было; Холмс бы ни за что не потерпел, чтобы место преступления, которое он расследовал, было затоптано миллионами ног бестолковых болванов. Особенно, когда у него была возможность сначала все изучить самому.
Лишь после нахождения тела дворецкого в нашем маленьком рассказе появилась полиция, но мы сообщили ей не всю правду, избегая упоминания об обряде Месгрэйвов. Когда инспектор спросил, что Брантон делал в этой нежилой части дома, Месгрэйв ответил:
- Инспектор, обязанности дворецкого весьма разнообразны. Я не могу точно ответить на этот вопрос.
Я счел нужным вмешаться.
- Дело в том, инспектор, что никто бы не услышал его криков о помощи из этой части дома.
Было видно, что инспектору все это кажется подозрительным, но он склонен был нам поверить до той минуты, пока констебли не вытащили из подвала тело. Тут дочь лесника, Дженет, подружка Брантона, истошно закричала:
- Рэчел! Это все она! Она убила его! Потому она и сбежала!
Я едва не закатил в раздражении глаза и не прикрыл лицо рукой, но сдержался, стараясь держаться в рамках благопристойности. Если мы хотели убедить полицию, что это несчастный случай, и не дать им возможности сунуть нос в дело с обрядом, то такое поведение никоим образом не могло бы этому поспособствовать. Однако, мне подумалось, что было бы не плохо иметь готовый ответ на вопрос о том, что случилось с Рэчел. Ясно было, что она исчезла. Инспектор отправился задать несколько вопросов Дженет, и кажется, ему не терпелось поговорить бы и с Рэчел. Что касается последней, то я, ухмыльнувшись, про себя пожелал ему удачи.
Мы с Месгрэйвом переглянулись и пошли взглянуть, к каким заоблачным далям устремился ум Холмса.
Правильнее было бы сказать, куда он погрузился. Мы нашли его спустившимся в ту зиявшую посреди погреба яму и исследующим место гибели Брантона; он был мрачен.
- Должен признать, что пока я разочарован результатами своего исследования.
Холмс думал, что, когда найдет место, о котором шла речь в обряде, то сможет распутать дело. Но пока все было погружено во тьму, подобно Брантону , оказавшемуся в этой темной яме в последние минуты своей жизни. Вид у него все еще был очень озадаченный, и пока он сидел там, размышляя, как в погребе оказался Брантон и куда исчезла Рэчел, я объяснил Месгрэйву, как действует Холмс в подобных обстоятельствах.
- Он… он ставит себя на место интересующего его человека , предварительно оценив его умственные способности, а затем Холмс пытается представить, как бы он сам действовал в подобных обстоятельствах.
- В данном случае у Брантона был превосходный ум, - пробормотал Холмс.
- Так что видите, не было необходимости в корреляции.
Месгрэйв посмотрел на меня озадаченно. Иногда мне сложно объяснить такие вещи людям, далеким от науки. Я мог бы объяснить, как разные наблюдатели могут записывать разные данные об одном и том же небесном теле. Я мог объяснить, как отрицательно это может сказаться на расчетах. Но Холмс никогда особенно не любил астрономию, и даже если мы были обязаны ей этой терминологией, я не хотел раздражать его в тот момент, когда он думает. Поэтому, не пускаясь в подробные объяснения, я просто сказал:
- Так это называют астрономы.
Я подумал, что такого объяснения вполне достаточно, но Месгрэйв бросил на меня еще один странный взгляд. Несомненно, он не понимал, какое отношение имеет астрономия к судьбе его слуг. Я чувствовал на себе его пристальный взгляд. Однако, я не стал никак на это реагировать, посмотрел на Холмса, глядящего куда-то вдаль и постарался принять самый невинный вид, на какой только был способен.
Когда Холмс заговорил, было похоже, что он в трансе, такой тихой и размеренной была его речь. Он говорил о том, как Брантон обнаружил эту дверь в полу, о том, как он не смог открыть ее даже при помощи шарфа привязанного к ручке, о том, как он обратился за помощью к Рэчел, ибо был уверен, что она все еще любит его, несмотря на ее гневные речи. Холмс бросил взгляд на пол, усеянный поленьями.
Он бережно поднял полено, лежавшее возле его колена. Посередине его была отметина, видимо на это место пришелся край плиты и расщепил его.
- Вот на этом полене легкая вмятина. – Холмс взял еще одно. – И на этом.
Он предположил, что они использовали поленья, чтобы приподнять крышку, мало-помалу, пока она не поднимется настолько, чтобы Брантон смог пробраться внутрь. Там он и был, когда крышка захлопнулась и буквально замуровала его там. Если Рэчел была там и видела это, и не позвала на помощь, а дала Брантону задохнуться, это определенно объясняло ее странное поведение на следующее утро.
Холмс полностью погрузился в эту каморку и поднял наверх сундук, чтобы мы могли его обследовать. Мы с Месгрэйвом стали осматривать его дно, но нашли лишь одну плесень.
-Но что же было в сундуке, Холмс? – спросил я.
В ответ из темноты появилась рука Холмса, между его пальцами была зажата монета. Прежде я уже как-то писал о руках Холмса, но я никогда не позволял себе столько, сколько бы хотел, думать об их грациозности, их ловкости , и о том, как один вид этих рук, обнаженных до локтя, вызывал у меня необъяснимые желания. Сегодняшний день не был исключением, и боюсь, дело было еще хуже, ибо я помнил, как две ночи подряд эти пальцы сплетались с моими. Холмс и Месгрэйв что-то говорили, но я ничего не слышал, ибо был пленен красотой рук моего друга. Когда он пожелал выбраться из этой каморки наружу, признаюсь, что я живо вскочил, чтобы сжать эти руки в своих, и вытащить Холмса наверх.
Выпуская его руку, я испытывал весьма двойственные чувства.
------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Когда мы были уже в доме, Холмс энергично потер руки, готовясь сообщить о своем открытии, это был «гвоздь программы», с которого он любил начинать вводить своих слушателей в курс дела. Огонь, пылавший в его глазах, воспламенил все мое существо.
Исследовав несколько минут содержимое сундука, выловленное со дна пруда, Холмс в крайнем возбуждении повернулся к нам.
- Джентльмены, - сказал он и протянул ладонь. - Смотрите.
Один из этих камешков при более внимательном изучении оказался ничем иным, как бриллиантом.
- Семейная реликвия? – предположил я.
- Возможно, - сказал Месгрэйв. Он подтвердил, что в самом деле, его предок занимал при дворе высокий пост и сопутствовал Карлу Второму во время его скитаний.
Театрально взмахнув руками, Холмс сообщил, что бесформенные, грязные куски металла, которые мы держали в руках, были , на самом деле, древней короной английских королей. Собрав на подносе воедино все эти детали, он процитировал слова Обряда.
«Кому это принадлежит? Тому, кто ушел. Это намек на казнь Карла. Кому это будет принадлежать? Тому, кто придет. Речь шла о Карле Втором, чье восшествие на престол уже предвиделось в то время. Итак, вне всяких сомнений, эта измятая и бесформенная диадема венчала головы королей из династии Стюартов».
Перед ним лежали эти куски, собранные в круг, и это, и в самом деле, казалось, вполне правдоподобной историей.
- Как же тогда она оказалась в нашей семье? – вполне логично спросил Месгрэйв.
Тут Холмс перешел в область догадок, описывая, как, видимо, после казни Карла Первого корона была разобрана на куски и продана за тысячу гиней, и с тех пор ничего не было известно о ее местонахождении. Он предположил, что она попала в руки к одному из Месгрэйвов и там и оставалась; этот предок Реджинальда Месгрэйва умер, не сообщив об истинном назначении обряда. И с тех времен и до наших дней единственное, что передавалось в роду от отца к сыну, это сам обряд, потерявший всякий смысл и лишенный своего прямого назначения.
- Пока, наконец, не попал в руки человека, который сумел вырвать его тайну, но поплатился за это жизнью, - сказал Холмс, и все мы на минуту замолкли.
--------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Ужин в тот вечер был печальным. Мы с Холмсом не стали пытаться успеть на последний поезд и предпочли остаться у Месгрэйва до утра, поэтому теперь сидели за весьма обильным угощением, но этот ужин проходил почти в молчании и сопровождался лишь задумчивыми , рассеянными взглядами. Мне пришлось дважды просить Холмса передать мне блюдо с овощами, а Месгрэйв никак не мог подцепить на вилку кусок баранины, рассеянно тыкая ею по тарелке.
Я предполагал, что Холмс будет в более приподнятом настроении после завершения этого дела, но его речь была скорее задумчивой, нежели приятной. Вскоре после ужина я ушел к себе, оставив Холмса провести несколько спокойных минут наедине с его однокашником, в то время как я смогу уединиться и предаться своим мыслям.
Уже пробило одиннадцать, когда Холмс постучал ко мне в комнату, как я где-то и ожидал. Он был уже в ночной рубашке, босиком и закутанный в эту проклятую шаль. Сам я уже был в постели под одеялом, пытаясь дочитать свой роман до того, как мы вернемся домой к работе и вечной суете, до того, как мне нужно будет записать это дело и отослать его моему литературному агенту.
Холмс быстро вошел в комнату, словно имел на это полное право, но затем внезапно остановился возле моей постели. Он посмотрел на меня, словно щенок, просящийся на руки.
- Ладно, - сказал я и откинул одеяло. – Только снимите эту ужасную шаль. Одному богу известно, где она была прежде.
Он тут же сбросил ее и залез ко мне в постель. В ту минуту я едва ощущал биение сердца, но в последующие годы у меня достаточно было времени, чтобы осознать свой трепет, волнение, даже страх. Убрав книгу, я набросил на нас обоих одеяло и повернулся лицом к Холмсу. Это чем-то напоминало школьные времена, и какая-то часть моего ума в ту же минуту предательски напомнила мне, чем он занимался в университете. Но это не отпугнуло меня, наоборот, я лишь поуютнее устроился под одеялом.
- Как вы полагаете, что случилось с Рэчел? – вполголоса спросил меня Холмс .
- В качестве кого я могу…
- В качестве моего партнера по расследованию преступлений, врача, способного оценить физическое состояние человека, того, кто за годы нашего партнерства повидал немало всякого. Так что случилось, как вы полагаете?
- Полагаю, - я вздохнул, и от этого дуновения слегка дрогнули темные волосы моего друга. Должно быть, после ужина он принял ванну. – Я полагаю, что она сбежала, боясь, что мы выясним, что совершили они с Брантоном. Ваша репутация широко известна, Холмс. Она , наверное, подозревала, что в свое время вы найдете Брантона, и узнаете, что она виновна в его смерти. Кроме того, она была слишком расстроена, чтобы остаться в доме, где они с Брантоном были так счастливы, непосредственно зная, что с ним произошло. Даже если крышка люка захлопнулась случайно, она могла бы позвать на помощь.
Я спрашивал себя, отчего Брантон не побоялся проникнуть под плиту, для подъема которой требовались два человека, и которая могла захлопнуться при малейшем дуновении ветра. Я бы на это не решился. Холмс, как обычно, прочитал эти мысли по моему лицу.
- С ним рядом не было Уотсона. Он доверял не тем людям.
Я взглянул ему в глаза, которые не озарял огонь камина. Казалось, в них все еще пылает огонь.
- Мне всегда приятно слышать, что вы мне доверяете, - тихо сказал я.
- Я бы доверил вам свою жизнь, - сказал Холмс, и кончики его губ озарила едва заметная улыбка. Если б я не знал его так хорошо, то мог бы ее не заметить. Он шокировал меня , коснувшись ладонью моей щеки. Она была теплая, сухая и обладала какой-то успокаивающей силой, точно убаюкивала. – Я уверен в вашей любви.
Я не мог оторвать от него взгляд.
- Правда?
- Я в ней уверен.
Стук моего сердца отдавался у меня в ушах. Когда я смотрел на эти ясные, серые глаза, аристократический нос, резко очерченный рот, меня охватила невыразимая нежность ,от которой у меня перехватило горло. Это лицо было знакомо мне как собственное дыхание, и я обожал его. Я любил его гениальный ум, скрывавшийся за этим высоким лбом , и сердце, бьющееся в этой груди. Я был благодарен за него судьбе, и окончание этого дела лишь еще раз ясно показало, что это не было заблуждением.
Холмс сжал губы, словно собираясь с духом, а затем он подвинулся и сжался калачиком рядом со мной, стараясь устроиться поудобнее. У меня не было иного выбора, кроме как обнять его и прижать еще ближе к себе.
- Вам тепло? – прошептал я. Он кивнул. На всякий случай я стал растирать ладонями его спину. При этом я почувствовал на своей щеке мягкое прикосновение его волос, и ощутил запах мыла и крема после бритья. Сердце сжалось у меня в груди. Очень нежно, медленно я прижался губами к его лбу; этот неловкий поцелуй не смог ослабить напряжение, сковавшее мне горло, и лишь сильнее заставил биться мое сердце. Казалось, что чувство необыкновенной нежности разрастается во мне все сильнее и сильнее, я ощущал его в пальцах рук и ног, в деснах и веках, и оно было почти болезненно.
- Вам нехорошо? - спросил Холмс. Я понял, что дышу, как паровоз, покачал головой и вновь коснулся щекой его волос.
Холмс уткнулся мне в грудь, и я чувствовал его жаркое дыхание у самого ворота моей ночной рубашки. Я еще плотнее обхватил руками его спину. Это было не более и не менее интимно, чем наши обычные прикосновения, но было в сто крат приятнее. Зарыться вдвоем в теплую постель, теплую вдвойне, по сравнению с холодом одного из самых старинных обитаемых домов, которые еще остались в Англии – будто бы мы были объединенным фронтом в борьбе с холодом.
- Я тоже уверен в вас, - сказал я.
Я почувствовал легкие движения его головы и вскоре ощутил, как он мягко, осторожно целовал меня в шею, один поцелуй за другим. У меня в груди что-то сжалось и я перестал дышать. Вдохнув немного воздуха, я задрожал. Холмс вновь стал целовать меня, эти поцелуи медленно поднимались к моему подбородку. Я закрыл глаза от странного чувства, появившегося у меня, от его незнакомой красоты, от того, что в ту минуту я так сильно любил Холмса, что это причиняло боль. Каждые несколько секунд мне приходилось заставлять себя дышать.
Достигнув моего рта, Холмс затрепетал в моих объятиях, и когда он впервые коснулся моих губ, то я позволил ему это сделать. При втором его поцелуе мои губы первыми сделали движение к его губам. Когда он третий раз прижался своими губами к моим, я слегка отклонил голову, открыл рот и пропал.
Наши поцелуи были очень неторопливы, мы словно, не торопясь, исследовали друг друга и оба дрожали, настолько сильным было это чувство. Я одновременно чувствовал себя и слабым и сильным, мое тело было в замешательстве от импульсов, которые проходили через него, точно я одновременно и летел, и плыл, и бежал. Холмс здесь, такой близкий, близкий до интимности и такой любимый
Точно со стороны я услышал свой молящий стон.
Холмс перекатился на меня, прижав меня к постели. Я чувствовал тяжесть его тела, чувствовал себя рядом с ним в надежном укрытии, и даже, когда его бедро скользнуло рядом с моим, меня это не встревожило. Я хотел еще большей близости, еще больше этого восхитительного тепла. Я крепко прижал его к груди, прервал наш поцелуй и вдохнул полную грудь воздуха. Ребра Холмса вплотную прижались к моим.
- Уотсон… - пробормотал он.
Во мне что-то сломалось, и я уткнулся ему в плечо и попытался прийти в себя.
Я чувствовал столько всего, что едва мог все это осмыслить. Сейчас мне было очень жарко, и я взмок. Мне не хватало воздуха. Я был чрезмерно смущен теми действиями, в которые мы оба были вовлечены, но сильнее всех этих чувств была любовь – такая огромная, что я тонул в ней. Я ощущал ее каждой клеточкой своего тела, к которому прикасался Холмс, а так как он лежал на мне, то я ощущал это всем телом, любовь переполняла все мои капилляры, вены, органы и артерии. Если и другие чувствуют то же самое, когда предаются подобным действиям, я, несомненно, понимал, почему они это делают.
Я любил его, и это настолько было частью самого моего существа, что я не мог отделить это от себя, если бы даже попытался.
Холмс поцеловал меня в шею, а потом в подбородок. Я зарылся пальцами в его волосы, и, откинув голову, соединился с ним в поцелуе столь же наполненным и дышащим любовью, как и те, которыми мы наслаждались перед этим. Холмс слегка шевельнулся , и я почувствовал, что он возбужден. Я был охвачен дотоле не ведомым мне желанием: чувствовать, как он теряет самообладание, содрогается от экстаза в моих объятиях. Я хотел, чтобы он почувствовал подлинное блаженство, а еще больше хотел быть тем, кто сможет доставить ему это удовольствие. Я хотел, чтобы нас объединяла связь, которую может породить такая интимность , узы, созданные минутами, проведенными вместе, узы, закаленные огнем страсти.
С такими мыслями я скользнул пальцами под край ночной рубашки Холмса. Твердость его бедра очаровала меня, как это происходило всегда, когда я убеждался, что поверх этих костей лежит лишь только слой мускулов. Иногда я думал о нем, как о туманном облаке, которое мог унести прочь сильный порыв ветра, но сейчас передо мной было доказательство обратного: твердые мускулы, покрывавшие твердые кости, жесткие волоски над гладкой кожей. То, что я касался бедра Холмса, не видя его, воспламенило меня. Я приник к его губам с жарким поцелуем, а моя рука скользнула к его паху.
Во время нашего поцелуя Холмс издал тихий звук, и я почувствовал, как, желая опереться на локти, он с одной стороны схватился за мою подушку. Он снова задрожал.
-Шшш… - одной рукой я стал гладить его по спине, чтобы успокоить , другой же в это время исследовал область между его ног.
Я ощутил там жесткие волоски, и тепло , и вскоре мягкую, несокрушимую твердость его мужского достоинства. Я коснулся его и почувствовал, как Холмс со стоном опустил голову. Мои пальцы спустились ниже, и они коснулись яичек, тяжелых от семени. Холмс пошевелился, и когда он выдохнул, я почувствовал его прерывистое дыхание.
Под одеялами было тепло, но я и помыслить не мог о том, чтобы отбросить их и выставить это на свет и открытое пространство. Все происходящее было исключительно личным делом, это было лишь между нами обоими. Касаться его вот так – было чем-то возможным лишь только для нас одних. От нежности у меня сводило челюсть и казалось, что все мои кости тают точно воск. Я прижался лбом к его виску.
- Холмс. Сердце мое,- хотел я сказать, но сжал зубы и выдохнул.
Его дыхание стало прерывистым, и я чувствовал его судорожные выдохи своей кожей, и я знал, что он будет моим столько, сколько я захочу. Укрепившись в этих мыслях, я обхватил его рукой и осторожно потянул. Холмс дернулся в моих руках и испустил долгий, тихий стон мне в плечо, чтобы заглушить его.
- Шшш, - напомнил я ему и начал делать плавные ритмичные движения, хотя для моего плеча было довольно болезненно держать руку под таким углом . Мой друг задрожал сильнее. Я услышал, как он пытается заглушить все звуки, рождавшиеся у него в горле.
Через несколько секунд я почувствовал, как он на ощупь ищет край моей ночной рубашки, найдя его, он поднял ее до моей талии. Должен признаться, что до той минуты я не думал о таком ответном действии с его стороны, но тут вместо того, чтобы коснуться меня там, где я желал, его рука вернулась к подушке возле моей головы.
Я и чувствовал и слышал, как его дыхание становилось все тяжелее и тяжелее. Я взмок под ним, и все места, где наши тела касались друг друга, были влажными. Холмс прижался губами к моему плечу и выдохнул три долгих тихих полу-шепота, полу-крика, и я почувствовал, что он на грани. Он задрожал, изливаясь мне на руку и на бедро, тело моего друга содрогалось. В ответ на это во мне также начало зарождаться такое же блаженное чувство, и я почувствовал, что от этого ощущения, запаха, приглушенного вскрика Холмса, я и сам возбуждаюсь. Я дал тому, кого держал сейчас в объятиях, чувство невыразимого блаженства, а теперь мое тело начинало молить о том же.
Холмс обессилено уткнулся мне в шею, пытаясь отдышаться. В нем все еще ощущались последние содрогания его экстаза. Я крепко обхватил его руками и держал так, пока он возвращался на землю из страны вечного блаженства.
- Холмс, - сказал я, и звук его имени смог несколько облегчить боль в груди, которую я чувствовал.
Несколько минут мы не размыкали объятий, а затем он перекатился на бок.
- Вы бы хотели… - произнес Холмс и, протянув руку под одеяло, провел пальцами по моему возбужденному члену.
О, и этими пальцами. Я чувствовал, что тянусь им на встречу, а в моем уме в это время промелькнули тысячи воспоминаний об их грации и утонченности. Его прикосновения обжигали как огонь, и я чувствовал, как во мне разгоралось пламя, грозившее сжечь меня изнутри.
Холмс тихо засмеялся.
- Значит, да, - сказал он, и с этой минуты вся моя жизнь оказалась в его умелых руках. Он привел меня к финалу осторожно, с большой точностью, каждая ласка и движение его большого пальца заставляли меня подниматься все выше и выше к долине радости. Другой рукой Холмс привлек меня к себе и приник к моим губам, чтобы заглушить те стоны удовольствия, которые невольно у меня вырывались.
И тут же он остановился. Я открыл глаза и увидел, как он поднес руку к своему рту, и затем вернувшееся блаженство стало в два, в три, во сто крат сильнее, когда его влажная кожа гладко заскользила поверх моей. Я чувствовал, что уже подхожу к краю, который приближается словно прилив, когда вдруг внезапно, когда я еще совсем не был готов, волна блаженства обрушилась на меня. Она поднялась откуда-то из глубин моего существа и переполнила меня, и я полностью излился, пульсируя и содрогаясь.
Уже почти без сил, я дернулся, лежа возле Холмса, и тут мое тело вновь содрогнулось, еще не полностью пройдя все волны удовольствия. Оно вышло короткими вспышками, несмотря на то, что мои кости того гляди, и правда, готовы были растаять как воск. Я хотел обнять его, но был не в силах пошевелиться.
Холмс сам придвинулся ко мне, положив между нами нашу одежду и вплотную прижавшись ко мне.
- Я бы доверил вам свою жизнь, - произнес он.
- Надеюсь, что справлюсь с этой задачей, - сказал я.
- Не сомневаюсь в этом.
В последующие дни и недели мой мозг будет в смятении, пытаясь полностью оценить то, что мы сделали, но в ту минуту я был совершенно удовлетворен. Снаружи завывал ветер, но внутри этой каменной громады, в тихом и пустом крыле этого дома, мы были в полной безопасности и вместе, мы двое против целого мира.
-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
После нескольких минут нашего тихого единения Холмс выбрался из моей постели и проскользнул назад в свою комнату. Я заснул почти немедленно, мое тело и ум были уже слишком истощены для еще какой-либо активности в эту ночь.
На рассвете я проснулся пораженный от того, что в комнате была горничная, разводящая огонь в камине. Я был настороже, и если обычно я бы спал, не обращая внимания на такую обыденную вещь, теперь мой мозг был начеку. Уверившись, что все в порядке, я попытался снова заснуть. И потерпел неудачу. Слишком беспокоясь о будущем, я метался, ворочался и совершенно измучился, пока, наконец, не бросил все попытки уснуть и позвонил, чтобы мне наполнили ванну.
Улики, оставшиеся от прошлой ночи, остались на изнанке моей ночной рубашки и по всему моему телу. Ясно помня свои школьные дни, я тер пятно на рубашке изо всех сил и повесил ее сушиться возле огня. Что до меня самого, то я смыл все, что смог горячей водой, которая была у меня в комнате, а когда мне приготовили ванну, то смыл в ней все остальное. Мое сердце колотилось вдвое быстрее обычного из-за полной тайны, окружавшей то, что я сделал – что мы сделали – и спрашивал себя, случится ли это еще когда-нибудь.
Я гадал, может ли это произойти снова, а если, да, то, как часто, и не станут ли подобные меры предосторожности моей утренней рутиной до конца моих дней.
К завтраку я снова опоздал. Мне подумалось, что это является подходящим эпилогом к нашему пребыванию в Херлстоне, что я, наконец, смогу насладиться полным завтраком , состоящим из омлета и копченой рыбы, и сидеть за столом, как культурный человек.
Холмс был уже там. Он не поднял на меня глаз, когда я вошел в столовую, а лишь пробормотал «доброе утро» вслед за приветствием Месгрэйва. Мое сердце сжалось от страха и смущения. Я сел и принял из рук служанки свою тарелку. Я пытался разумно отнестись к тому, как пренебрежительно поздоровался со мной Холмс – в целом, не было ничего необычного, по крайней мере, для него, игнорировать мое присутствие до того момента, пока он не будет готов признать мое существование, и это давно уже перестало беспокоить меня - но после нашего неблагоразумного поведения минувшей ночью, признаюсь, я позволил своему воображению внушить мне безосновательные надежды.
Завтрак, таким образом, был испорчен. Я проглотил его без малейшего удовольствия, ответил на некоторые вопросы Месгрэйва относительно наших планов на отъезд и пошел собирать вещи. Не прошло и десяти минут, как ко мне в комнату зашел Холмс. Он подошел прямо ко мне, запихнул одежду в мой саквояж и сказал мне на ухо:
- Я не могу на вас смотреть.
Съеденный мной завтрак едва не запросился наружу. Должно быть, это отразилось на моем лице, ибо бросив на меня взгляд, Холмс закатил глаза.
- О, Уотсон, не будьте смешным, - сказал он фамильярным тоном, который мало чем смог облегчить мое расстройство. Холмс снова шагнул ближе. – Если я посмотрю на вас, боюсь, я себя выдам, а это никуда не годится.
- Выдадите себя? – повторил я.
- Мои мысли все время возвращаются к прошлой ночи, и мое тело жаждет большего. – Я почувствовал, что краснею. – Если наша дружба будет закреплена подобным образом, то мне придется создать между нами некую дистанцию, до тех пор, пока я не буду уверен, что могу скрывать это. Хоть вы и считаете, что я прекрасно могу маскироваться, но некоторые вещи прилегают слишком близко к телу, чтобы можно было скрыть малейшее движение.
Я пытался сдержать улыбку, и я не смотрел на Холмса даже тогда, когда он чуть отступил, чтобы взглянуть мне в лицо.
- И в добавление ко всему, вы – самый отвратительный актер, - сказал он напоследок, и тут же вышел из комнаты.
Тут уж я усмехнулся, и упаковка оставшихся вещей оказалась гораздо более приятным занятием теперь, когда я знал, что вскоре отправлюсь домой, где нас ждет новая жизнь, тайная и полная предосторожностей, но эта будет наша общая жизнь. Он бы доверил мне свою жизнь, а я бы в свою очередь доверил ему свою, и я не сомневался, что какие бы судилища нас не ждали, мы предстанем перед ними вместе.
Я сложил влажную и липкую ночную рубашку. Какое бы будущее не ждало нас впереди, нам определенно придется самим стирать свое белье.
-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
На обратной дороге в двуколке Холмс сел от меня так далеко, как только смог. Я не винил его; я хотел обнимать его, что-то нежно ему говорить и касаться его, и дело было не только в том, что такое поведение запрещено, я и не надеялся, что отношения вот с этим человеком когда-нибудь могут быть такими мягкими.
- Случайно ли расщепилось полено? И ее вина лишь в молчании? – сказал я. – У нее был страстный, кельтский темперамент.
Холмс откинулся на подушки, как какой-нибудь иностранный посол и взмахнул своей сигаретой.
- Не уверен, что одобряю эту вашу новую привычку.
- Прошу прощения?
- Наши исследования вас ничему не научили?
Я порылся в памяти. Было ли что-то в нашем прошлом, что давало ключ к загадочным поступкам Рэчел? Признаюсь, я не мог понять, как можно было обречь бывшего возлюбленного на такую судьбу, даже если все отношения уже закончены. Я покачал головой.
- Вы не можете полностью почувствовать себя на месте преступника, если вы не понимаете его состояния, а вы не поймете его состояния, если и дальше будете строить такие дикие безосновательные выводы.
Я снова покачал головой.
- Уотсон, почему вы продолжаете говорить, что у Рэчел кельтский темперамент? Ее семья родом откуда-то из Эссекса. Вы же наверняка слышали это по ее манере говорить. Зачем вы расцениваете людей столь стремительно и к тому же на свойственный вам романтический манер?
Я нахмурился.
- Что касается этого, когда я буду описывать историю для публикации в «Стрэнд», я не премину воспользоваться каждым удобным случаем, чтобы дать ей именно такое определение. Сделаю это специально, чтобы досадить вам. - Я хотел дать ему пару довольно грубых эпитетов, но меня остановило присутствие возницы, а также странное выражение, появившееся на лице Холмса – Что?
- «Стрэнд», - сказал он.
Бросив взгляд на возницу, я кивнул.
- Я все сознаю. Этим утром я некоторое время размышлял об этом. Пусть вас это не беспокоит. Думаю, на этот раз вы будете не слишком строгим цензором, если я позволю себе некоторую вольность и слегка изменю то, что было на самом деле.
Холмс также бросил взгляд на затылок возницы.
- Вовсе нет.
- Значит, решено. Я напишу это, как и планировал, как волнующий рассказ о вашем собственном приключении в Херлстоне, и все будет хорошо.
- И всяк взыскующий обрящет, - сказал Холмс, проводя своим большим пальцем по тыльной стороне моей ладони, а затем полез в карман, чтобы достать еще одну сигарету. Я повернул голову и улыбнулся. Кажется, этот осенний день обещал быть прекрасным.

@темы: фанфик, слэш, перевод, Шерлок Холмс, Гранада

21:36 

Торский мост глазами слэшера

Напоролась, как-то на следующие капсы, сохранила, правда, не все. А сегодня шел разговор про "Торский мост" и вот решила поделиться















@темы: Гранада, Джереми Бретт, Шерлок Холмс, слэш

15:12 

Кэти Форсайт Урок греческого

Скажу честно, не верится, что я это сделала. Временами перевод шел очень тяжело и еще был момент, когда мне не очень понравилось то, что я переводила. Но сейчс , прочтя все в целом, я в основном довольна и рада, что это сделала. Хотя скажу честно, у меня самой есть одна неясность, возникшая возможно из-за моего непрофессионализма. Возможно позже мы это обсудим.
А сейчас прошу любить и жаловать


Урок греческого

Сидя здесь, с последним выпуском Стрэнда, лежащим передо мной, и пытаясь разобраться в настолько разных и, в то же время, бурных чувствах, что мне совсем не хотелось бы испытать их одновременно, я прихожу к выводу, что должен подойти к делу методически. Поэтому я так и поступаю. И начну сначала, как постоянно рекомендую действовать другим. Но где это началось, и в какой точно момент был подожжен фитиль? Легко сказать «начать сначала», но порой кажется, что началось все совсем не так, и память не желает вновь касаться болезненных тем, по крайней мере, не напрямую.
Ах, да. Уже наступила ночь, когда я взбирался по лестнице.
Не могу припомнить, чтобы когда-нибудь я чувствовал себя таким изможденным.
Как охотно указал бы мой друг доктор, все дело именно в том, что я могу быть совершенно обессилен, могу балансировать на грани полной потери сознания, но, когда мой мозг охвачен какой-то задачей, я этого не чувствую. Мне также хорошо, как и ему, известно, что, когда мой ум анализирует загадочные, противоречивые, непонятные факты, то от оставшейся части моего существа столько же пользы, сколько могли бы принести крылья речной форели. Но вот, что доктору неизвестно, и что я не могу ему сказать, так это то, что я обожаю это чувство.
О, есть много других чувств, которые я, безусловно, люблю более нежно - и совершенно предсказуемо, эти чувства относятся к самой персоне бесконечно уважаемого доктора. Но до того, как доктор стал моим, из всех вещей на земле наиболее приближал меня к Небесам тот момент, когда мой интеллект обособлялся от всего прочего, тот момент, когда я знал, что разум – в данном случае, мой – все преодолеет, момент за долю секунды до того, как мне все становилось ясно, словно я видел это собственными глазами. В эти мгновения я чувствовал, что во всем огромном мире нет лучшего специалиста в искусстве раскрытия преступлений, чем я. Я был великолепен, мой ум был отточен, как бритва и совершенно независим от меня самого. В такие мгновения я мог себя убедить в том, что во мне нуждались. Возможно, не ценили, и уж точно, не любили, но нуждались.
Боюсь, что это ощущение не утратило своего опьяняющего воздействия на меня и после того, как наши с Уотсоном отношения вышли на другой уровень.
Повернув в замке ключ, я, шатаясь, стал подниматься наверх. В этом расследовании можно было работать лишь в одиночку; Уотсон не мог бы мне помочь, ибо три четверти своего времени я проводил в чужом обличии, идя по следу ужасных мерзавцев через весь Розерхайт. В конце концов, я обнаружил тревожную тайную связь между зверским убийством молодой хозяйки паба и бандой извращенцев, которые вплоть до недавнего времени не оставляли своим вниманием берега Темзы; они зарабатывали на жизнь контрабандой и убивали для развлечения. Перечитав последнее предложение, можно было бы предположить, что я преувеличиваю, но, увы, это не так. Этот мир совсем не добр, я уже понял это.
Доктор, дай бог ему здоровья, поинтересовался, не лучше ли было бы, если бы он пошел со мной. Как бы сильно мне не хватало его общества, я предпочел бы, чтобы он был где-нибудь еще. Так я ему и сказал. Я привел аргументы с точки зрения здравого смысла, не говоря о какой-то опасности относительно дела, в котором Уотсон желал рискнуть головой. В довольно резком тоне, я возразил против того, что он вполне может испортить мое инкогнито. Затем я многозначительно упомянул все причины, по которым лондонские больницы нуждаются в талантливых докторах в это время года. К моему облегчению, он послушался.
Но сейчас я продрог , и грязен, а я терпеть не могу быть грязным, и у меня болит все до самых костей, работники Скотланд Ярда заняты своей бумажной волокитой, и моя маленькая тайна раскрыта, а когда я закрыл дверь гостиной и прислонился к ней, от Реакции – как это называет мой друг и всегда пишет это с большой буквы – у меня защипало в глазах и задрожали руки.
Не теряя времени, я стащил эти отвратительные лохмотья и залез в горячую ванну, которая избавила меня, если уж не от усталости, то, по крайней мере, от озабоченности о собственной гигиене. На руках, ключице и плечах был речной ил, а со струйками пота все это стекало в ложбинку живота. С отвращением я скреб себя с тщательностью хирурга. Со вздохом откинувшись назад, я закрыл глаза. У меня едва хватило сил на то, чтобы встать, когда вода стала остывать. Надев рубашку и брюки, я вернулся в восхитительно теплую гостиную дабы выяснить, вернулся ли мой друг из больницы св.Варфоломея.
Комната была освещена лишь пламенем камина, ибо я не зажег ни одной лампы. По краям окон виднелся морозный узор. И чувствовался слабый запах зимы за этими окнами. Стол моего друга был усеян бумагами, я лениво поднял одну из них. Это был черновик описания одного из моих дел, к сожалению, чересчур драматизированный доктором по его обыкновению. И в силу необходимости наши отношения там были сведены к тому, что мы лишь добродушно похлопывали друг друга по плечу да время от времени обменивались улыбками. В общем, как обычно, рассеянно подумал я.
Однако, наткнувшись на описание своих собственных рук и на некоторые своеобразные их характеристики, я почувствовал, что мое лицо залила краска гнева. Благодарение Богу, что его здесь нет, подумал я. Ты похож на полоумную светскую девицу, чья фигура только что вызвала восхищение. Я чертовски тщеславен, если в деле замешан Уотсон, я знаю это. Из всех деталей, на которых он может сосредоточить свое внимание, забывая о каком бы то ни было здравом смысле, особенно мне нравятся мои руки. Очевидно, мои «длинные гибкие пальцы» происходили от моей «обычной способности удивительно деликатно обращаться с предметами». Подумать только. Я решил, что лучше вернуть страницу на место.
Самого же доктора не было. Но в камине горел огонь, и плед впитал в себя часть его тепла. И неожиданно показалось , что дверь в мою комнату, до которой было всего десять шагов, находится где-то очень далеко.


Я уже упоминал, что есть некоторые чувства, которым я отдаю предпочтение даже перед интеллектуальным триумфом. И одно из них – это проснуться от того, что вас целует Джон Уотсон.
Мои глаза оставались закрытыми. Надо было быть совсем полным идиотом, чтобы быстро открыть их. Вместо этого, я, медленно двигая руками, погрузился в его запах и в ощущение самой его сущности. Уотсон сбросил свой сюртук, и в рубашке и шелковом жилете лег на меня, перенеся большую часть своего веса на здоровое плечо. Я обхватил его плотные, твердые руки. Затем сгреб в кулак ткань рубашки у него на пояснице. Чем еще я могу насладиться, не открывая глаз, думал я, в то время, как ко мне постепенно возвращалось сознание. Тыльная сторона его рук и шеи сказали мне, что на улице пошел дождь со снегом. Но буквально только что, иначе он взял бы кэб. Нет, если бы он открыл зонт, немного влаги было бы только у него на руках, а не на шее, значит , он ехал в экипаже и попал под дождь лишь у самой двери. Было почти уже десять часов вчера, судя по небольшой щетине на лице Уотсона. Он пришел совсем недавно, отметил я, и мой рот открылся еще шире, так как его прекрасный мускулистый торс был теплым, а губы все еще холодными -- и этот вышеизложенный факт необходимо было исправить, так что я наклонил голову и предался болезненному чувству, которое жизнь дает лишь раз – лишь немного таких прекрасных мгновений, а я только что уже пропустил одно из них. Хотя я не заслуживаю даже и тех минут, которыми насладился.
Когда он, наконец, отстранился, это заставило меня открыть свои воспаленные глаза, вызвав такой же полный беспокойства взгляд в поразительных голубых глазах доктора.
Ах, это был он, собственной персоной. Пять футов девять дюймов добросердечного совершенства, с темно-русыми волосами, крепкого сложения и с чертами Адониса. Ну, если можно было бы с уверенностью предположить, что у Адониса был квадратный подбородок, манеры военного и по происхождению он был шотландцем.
- С вами все в порядке? – спросил он этим своим спокойным, уверенным тоном.
Уотсон не ждал, что я отвечу ему, что мне ужасно повезло, и что я даже не ожидал, что все у меня сложится настолько удачно, и поэтому я сказал ему, что у меня все отлично.
- Вы смешно выглядите, - с нежностью сказал он.
- Почему? Потому что я, как бревно, лежу на нашем ковре?
- Нет, - он провел рукой по моему лицу и я лишь изо всех сил старался не следовать щекой за его рукой, словно уличный котенок, изголодавшейся по ласке. Приложив усилие, мне удалось сохранить достоинство. – Половина ваших волос высохла и мягко лежит у вас на голове. С той стороны, что ближе к огню камина. А другая половина еще влажная и кончики волос закручиваются вверх.
Я провел рукой по своей, как видно, взлохмаченной голове.
- Я думал, вам нравятся мои волосы.
- И каким же образом вы это предположили? - проговорил он, улыбнувшись.
- Собственно говоря, я вывел это логическим путем.
- Полагаю, по тому, что я касаюсь их при любом удобном случае. – Уотсон с серьезным видом кивнул. – Вы были правы. Они поразительные, такие черные. И вообще, очень ухоженные. Но я никогда не видел их в таком беспорядке, как сейчас.
- Я уложу их, если хотите.
- Только я взлохмачу их снова.
Затем он еще раз поцеловал меня, мои пальцы играли гаммы на его позвоночнике, и неожиданно у меня перехватило дыхание. Я подумал, и уже не в первый раз, на какой опасной грани зиждется моя жизнь.
Грань, на которой я балансировал, чтобы восхищать доктора моими расследованиями, публику своими поразительными способностями, и в то же время не выставлять напоказ потенциально ужасные качества.
Время, которое я потратил на поддержание видимости полного самообладания, по крайней мере, частично, так, что я мог отказаться от этого, как от последнего прибежища.
Силы, которые я прилагаю, чтобы сохранять такое холодное безразличие в присутствии Уотсона, чтобы он не принял меня за тысячи других пресмыкающихся перед ним идиотов.
Мои старания быть постоянной загадкой для его любознательного ума, при этом никогда не играя с ним, ибо мысль о том, что я могу потерять его, открыв слишком большую часть моей мрачной, печальной личности, делает меня жалким трусом.
Мысли же потерять его еще более худшим способом достаточно, чтобы вызвать симптомы, близкие к сердечному приступу, о которых я как-то прочитал в одной из его медицинских книг.
- Как я понимаю, вы распутали это дело? – спросил он, когда я перестал, смеясь, судорожно вдыхать воздух. У меня все еще чертовски кружилась голова.
- Да. Вся шайка арестована.
- Шайка?
Вся проблема прекрасных мгновений состоит в том, (помимо того, что они заканчиваются) что все они часто заканчиваются очень плохо. Или, возможно, я просто непростительно глуп.
- Все они в Скотланд Ярде, - заверил я его. Я говорил своим успокаивающим тоном. Порой он творит чудеса.
- Скажите мне только, о чем вы думали, черт возьми, отправившись на поимку шайки, даже не предупредив , что если вы не придете домой этим вечером, это должно всерьез меня обеспокоить?
Он был сердит. И даже очень. Только будучи ужасно рассержен, Уотсон говорит таким резким холодным тоном, будто бы на минуту превращаясь в меня.
Я знал, на ком лежит вся вина за сложившуюся ужасную ситуацию.
Все это имело отношение к этому ужасному делу переводчика с греческого.
Всего две недели назад мы скрестили рапиры с достойным противником – улыбающимся, отвратительным, неуравновешенным маленьким негодяем, махинации которого погубили человека, которого мы хотели спасти, и убили бы мистера Меласа, если бы я приехал хоть на несколько минут позже. Однако не эти воспоминания неотвязно преследовали меня в ночных кошмарах.
- Я заберу по дороге мистера Меласа, - сказал мне доктор. Я помню каждое слово. – Нам может понадобиться переводчик.
- Отлично, - ответил я. – Пошлите мальчика за кэбом и мы немедленно отправимся .
- Холмс, нам может потребоваться помощь официальной полиции, - заметил он.- Поезжайте как можно быстрее в Скотланд Ярд и найдите Лестрейда или Грегсона, и встречайте меня у виллы «Мирты». Я ничего не буду предпринимать один, обещаю вам – но вдруг жизнь этого несчастного брата висит на волоске, и я буду нести что-то вроде караула, пока вы не приедете.
Поэтому доктор Уотсон поехал первым, чтобы сделать то, что было в его силах, в то время как я раздраженно мерил шагами комнату, кричал и готов был броситься с кулаками на Грегсона (какой же он непроходимый идиот, это уму немыслимо!) в ожидании ордера на обыск и арест. Больше никогда. Больше никогда. Больше никогда, клянусь всем, что мне дорого, клянусь самим доктором, я и гроша ломанного не дам ни за какой ордер.
Многим ли приходилось видеть человека, умершего от угарного газа?
Его лицо уже было припухшим, как у утопленника. Губы были синие, как смерть, почти такие же синие, как его глаза, которые были открыты, взгляд их застыл и был устремлен в одну точку. Я, не долго думая, вышвырнул медную жаровню в сад, но все же потратил несколько секунд, чтобы вдохнуть свежего воздуха и затем смутно, пока выносил его из этой наполненной газом комнаты, осознал, что полицейский открыл еще одно окно на лестничной площадке. Я опустил свою драгоценную ношу на пол и склонился над ним. Я ворвался в дом, разбив окно и бросившись в образовавшуюся брешь, и теперь кровь из пореза на моей ладони капала на его побелевшее лицо. Мистер Мэлас был в таком же состоянии, но на нем не было моих отпечатков, так как это уже Грегсон вытащил его безвольное тело в холл. И вот эта истощенная горгулья с заклеенным пластырем лицом, несомненно вышеупомянутый брат девицы, он был мертв.
Как описать это? Как выразить, каково это, когда ваш мир рушится вокруг вас, а все, чем вы располагаете, чтобы собрать его воедино, это лишь нашатырь и фляжка с коньяком? Я умолял его вернуться ко мне, однако теперь , когда я думаю об этом, то кажется, я повторял лишь снова и снова слово «пожалуйста». Вместе с его именем. Как постичь все, что я почувствовал, когда он увидел меня, на самом деле увидел и вновь начал дышать?
Доктор припоминает, как подошел к двери мистера Мэласа одновременно с этим улыбающимся низкорослым извергом. Он совершенно отчетливо помнит, что они вместе вошли в дом, а затем, как видимо, было запланировано, всем находящимся в комнате скомандовали лечь на пол, и после было слышно лишь, как скрипнула дверь да еле различимый звук дыхания. Мой дорогой доктор совершенно не помнил, как он был спасен, ни о моем участии в этом предприятии, ни о моем поведении, начисто лишенном пристойности и элементарной осмотрительности. Он не помнил ничего, что было до той минуты, когда пришел в себя в экипаже, в котором мы мчались обратно на станцию.
Единственная причина, по которой Грегсон остался в живых, та, что он ,в самом деле, спас мистера Мэласа, ибо я, помилуй меня бог, не уделил бедному переводчику ни минуты внимания. Именно эта причина и еще тот факт, что он легко мог бы посмеяться над жалким подобием детектива-консультанта, которому он помог сесть в экипаж, но вместо этого он лишь, молча, сжал мне руку и с виноватым видом отдал мне честь, после чего вернулся к «Миртам» и замученному до смерти греку. Я даже не ответил. Все мое внимание было приковано к лежавшему у меня на руках, еле дышащему военному хирургу в отставке.
И сейчас этот самый человек был вне себя из-за того, что я пошел в Розерхайт один.
- Уотсон, вы крайне неверно истолковываете всю ситуацию, - воскликнул я. – Ни о какой опасности нет даже речи. Это даже не было трудно разрешимой задачей, если уж на то пошло.
- И поэтому вы замертво упали у нашего камина от истощения и голода, не в состоянии дойти до стола или же до постели?
Я хотел было возразить, но тут к моему неудовольствию, он толкнул меня. Я сел рядом с ним, словно мы были связаны какими-то невидимыми узами, от усилия в глазах у меня зарябило. Начиная падать, я схватился рукой. Я был в ужасе от такой открытой демонстрации собственной слабости и , заставляя себя успокоиться, отчаянно желал, чтобы это головокружение исчезло по мановению руки. Когда в глазах у меня прояснилось, и я вновь смог различить Уотсона, он качал головой. И было очевидно, что он крайне рассержен. Но под этой сердитой миной можно было почувствовать боль.
- Вы что-нибудь ели сегодня?
- Уотсон, неужели именно это больше всего интересует вас при моем обследовании? – устало буркнул я.
- Значит, не ели. Сколько вооруженных головорезов вы смогли захватить в одиночку?
- Ваша логика имеет довольно серьезный изъян. Предсказуемо абсурдное предположение, что раз я не смог позвать вас с собой в Розерхайт, то не сумею один привести дело к благополучному разрешению. Я был в полной безопасности. Меня сопровождали Лестрейд и три офицера полиции.
Это решило дело. Я пытался успокоить доктора, но он хмурился так, словно с моих уст только что сорвалась брань самого низкого толка. Слишком поздно, я понял свою ошибку и проклинал себя за это. Он совершенно справедливо предположил, что я вспомнил о том, что произошло на вилле «Мирты». И совершенно неверно предположил, что я считаю его слабаком и просто помехой. И выглядел он при этом так, словно я вышвырнул его на улицу.
Я знаю, что из-за своего ослабленного состояния я ощущал свои прегрешения более тяжкими, чем они были на самом деле, но и, тем не менее, в тот момент у меня было чувство, что всю свою жизнь я ежедневно между делом, походя причинял боль Джону Уотсону, и даже чаще, когда не мог найти занятия получше. Честно говоря, я мучительно часто оказывался виноват, но несмотря на все это я с радостью согласился бы подвергнуться пыткам, лишь бы избавить его от страданий. В мире было только одно единственное человеческое существо, чье счастье и благополучие я ценил выше собственной жизни, но не один человек в целом свете не мог бы ранить его так жестоко, как я. От меня не ускользнула горькая ирония этой ситуации.
- Я не хотел, чтобы вы были там, - быстро ответил я. Это было очевидно, да. Но дальше он спросит меня, почему.
- Но почему, Холмс?
- Я знал, что вы будете измотаны от вашей работы в больнице, как это и есть в настоящую минуту, и я не мог позволить себе взвалить на ваши плечи еще одно бремя.
- Ваши расследования это бремя для меня?
Скажу в свою защиту, что способен потерпеть столь полную неудачу лишь будучи на грани. Перед глазами, у меня все еще плыло, хоть я и изо всех сил старался не показать это.
- Поверьте, дорогой друг, это было бы лишь напрасной тратой ваших сил.
- Значит, вы еще и лжете, - сказал он, понижая голос до еле слышного шепота, - а не только не доверяете мне настолько, чтобы открыть всю правду.
Он собрался встать, но я схватил его за запястье. Есть только один способ выйти из угла, в который я сам себя загнал, и это признание моей собственной глупости.
- Я абсолютно вам доверяю.
- Вы не очень-то хорошо это показываете. Ине часто. Я начинаю думать, что возможно, это никогда не изменится, как бы меня это не печалило. И, если это никогда не изменится, то я начинаю спрашивать себя, что мне делать.
Он снова отстранился от меня и опустился на колени, чтобы встать, не опираясь на раненую руку. При виде такой его неприкрытой уязвимости мои и без того наболевшие глаза обожгло огнем. Я основательно увяз во всем этом и пора было переходить к отчаянным мерам.
- Мой дорогой, вы вряд ли когда-нибудь сможете узнать, насколько глубоко я вам доверяю.
- К сожалению, это видимо так и есть.
- Джон Уотсон, я не могу и не буду рисковать вашей жизнью в ходе преследования лишенных разума мерзавцев.
- Вот как? И по этой причине вы в мое отсутствие кинулись по следам розерхайтской шайки? – холодно бросил он, вставая.
- Ну, и кроме того, я боялся, что после такой ночи вы будете совершенно без сил и не сможете пойти на небольшую экскурсию, которую я запланировал для нас на завтра.
Я позволил тому смятению, которое чувствовал внутри, слегка проявиться на моем лице. Это могло произвести определенный эффект. В первую очередь, оно нашло отражение в глазах и на губах. Это, по существу, противоположность актерской игры и я довольно искусен в этой технике. Давая ему представление о том, что творится у меня в душе, я играл на его великодушии, но мне было все равно. Мне нужно было, чтобы он позволил мне все исправить.
Доктор остановился, но не позволил себе дать хоть какой-то ответ. Не вставая, я сделал движение вперед и осторожно коснулся кончиками пальцев его талии.
- В том случае, если вы окажете мне честь и будете сопровождать меня.
- Сопровождать вас куда?
- В клуб Диоген.
- Что еще, черт возьми, за клуб «Диоген»?
- Один из самых странных в Лондоне, уверяю вас. Нет, - добавил я, смеясь, - он не относится к клубам такого рода. Это клуб для крайне необщительных людей, но которые, тем не менее, были бы не прочь посидеть в удобных креслах, читая свежую газету, за что их вряд ли можно винить. Я сам нахожу атмосферу этого клуба самой успокаивающей. Пожалуйста, дорогой мой, скажите, что вы пойдете. Я не преувеличиваю, говоря, как важно, чтобы вы присоединились ко мне.
Он взял меня за руки и, сняв их со своей талии, многозначительно опустил мне на колени, после чего снова опустился на пол. Доктор остановил на мне весьма подозрительный взгляд
- И почему я должен хотеть следовать за вами в клуб для нелюдимых джентльменов?
- Чтобы познакомиться с моим братом.
Вот оно. Ничего удивительного, что я так долго держал этот фант в рукаве, ибо никогда еще мне не удавалось настолько его ошеломить.
- С вашим братом? – повторил он, совершенно пораженный.
Очень плохо, подумал я, и становится только хуже. Теперь я фактически буду вынужден представить моего возлюбленного своему брату. Я не хочу сказать, что недолюбливаю кого-то из них. Но сама мысль о них обоих в одной и той же комнате…
- Он моложе вас? – спросил, наконец , Уотсон, его брови все еще были удивленно приподняты.
- На семь лет старше.
- Как его зовут?
- Майкрофт Холмс. У моих родителей было пугающее чувство юмора, как вы уже вероятно догадались.
- Он ваш родной брат?
- Рожденный от тех же родителей, что и ваш покорный слуга.
- И вы ни разу не упоминали о нем до сих пор.
- Мы не близки. То есть, может и близки, но нашим отношениям явно не хватает большего проявления дружелюбия.
Кажется, я неплохо сказал.
- Ну, теперь я знаю, что у вас есть брат, и я рад, что вы, по крайней мере, не чужие друг другу, - сдержанно произнес он. – Мне вряд ли нужно напоминать вам, что мне с этим не настолько повезло.
- Но здесь нет вашей вины, - возразил я. – Просто судьба и прискорбное стечение обстоятельств.
- Мы были чужими друг другу. И даже врагами. И в этом была не только его вина.
- Верно. Частично тут вина вашего отца, - сухо сказал я. – Мы с братом не чужие, но в более юном возрасте мы, как никто, были близки к драке. Вы увидите, что мы знаем друг друга слишком хорошо, чтобы быть совершенно миролюбивыми. Майкрофт … пугающе проницателен. Со мной дело обстоит немного лучше.
- Так, - мягко подытожил он, - вы пытались уберечь мои силы, чтобы мне хватило силы духа предстать завтра перед вашим братом , о котором вы никогда еще не упоминали. И хотя я и не знаю, чего ожидать от этой встречи, полагаю, что он совершенно не такой, как вы.
- По духу, он фактически, очень похож на меня, - вздохнул я.
- Сомневаюсь. Каким бы «проницательным» он не был, вашей наблюдательности и удивительному умению делать выводы вы , наверняка, обязаны собственным систематическим упражнениям.
- Если бы.
Голова моя снова закружилась. Совсем не вовремя. Я постарался остановить этот процесс.
- Шерлок Холмс, - спокойно сказал доктор, в свете камина его красивое лицо выглядело совершенно потрясающе, - сейчас я скажу вам кое-что. И пожалуйста, ничего не отвечайте, пока я не закончу.
Я кивнул, сосредоточившись на том, чтобы сохранять вертикальное положение. Насколько это возможно.
Глаза Уотсона сияли как незамутненная гладь озера. Заговорив, он довольно раскованно снял галстук и начал расстегивать воротник.
- Меня очень рассердило, что вы можете отправиться в опасное предприятие, ничего не сказав мне. Вы были совершенно правы, предположив, что я бы отправился туда с вами, если бы был в курсе дела, но это вряд ли может служить оправданием. Я также потрясен, что вы солгали бы мне относительно всех слишком очевидных причин, по которым вы не желали моего присутствия там. Возможно, я чуть не погиб от удушья, но, знаете ли, это не значит, что я этого не помню.
- Я…
- Холмс.
О, какой опасный тон.
- Меня в равной мере забавляет и льстит ваша попытка отвлечь меня таким радикальным средством, как знакомство с вашим братом, и я очень благодарен за это, но, пожалуйста, не думайте, что вы меня одурачили. Вы хотели, чтобы этим вечером я был в больнице, невзирая на серьезную опасность, и даже именно из-за нее , и это событие ни в коей мере не связано с членами вашей семьи, каким бы удивительным не был сам факт их существования.
Галстук был снят, воротник исчез из поля моего зрения. Когда он перешел к пуговицам жилета и рубашки, его взгляд вновь потух. И ,виноват в этом, конечно же, был я. Я лихорадочно думал, что сделать, чтобы вновь зажечь этот взгляд, но что-то в обиженном , полном решимости выражении его милого лица сковало мой язык. И еще тот факт, что я не имел ни малейшего понятия о том, что он делал.
- Я хочу задать вам только один вопрос. Как бы вы отреагировали, если бы я продолжал каждый день работать в больнице во время вспышки эпидемии тифа, болезни настолько заразной, что ее миазмы проникают сквозь стены больничных палат, и я, тем не менее, ничего не сказал бы вам об этом, несмотря на смертельную опасность, которой подвергался?
Я почувствовал, как мое сердце словно бы сжала какая-то холодная, отвратительная рука.
- Вы хотите сказать, что…
- Нет. – Он обнажил свои мускулистые руки, на которых навсегда остался легкий загар, полученный в пустынях Афганистана. – Но вам надо преподать урок.
Я открыл, было, рот, чтобы задать вопрос, но почувствовал, что у меня перехватило дыхание.
- Как вы смеете? – яростно прошипел он где-то в дюйме от моего лица. – Как смеете вы предполагать, что вы не так дороги мне, как я вам?
Я должен здесь сказать, что секс был для меня самым простым делом. Я вовсе не отличаюсь красотой в традиционном ее понимании – не могу утверждать, что обладаю яркой внешностью моего Уотсона, это я прекрасно понимаю. Я скорее похож на очень голодного вампира и часто гадаю, сознает ли это доктор. Но из-за того, что я культивировал в себе шарм равнодушного циника и, возможно, из-за того, что я, как минимум поразительно высокий, я никогда не испытывал недостатка в случайных партнерах. Я привык думать, что этого достаточно и так всегда и будет. В конце концов половое влечение идентично потребности в сне или еде: возможно, это помеха, но если игнорировать его достаточно долго, то кончится это тем, что вы начнете принимать необдуманные решения. Поэтому я относился к плотским желаниям так же, как и ко всем другим и подчинял их своим потребностям. Когда я решал потворствовать им, я поступал также, как с питанием и отдыхом, и это было моими альфой и омегой.
И, в самом деле, проще простого. Достаточно десять минут просидеть в каком-нибудь плохо освещенном уголке турецких бань с пристроенным под особым углом полотенцем, и вскоре между моими худыми ногами оказывается чья-то голова. Я никогда не утруждал свою память именами, хотя и знаю, что пару раз этот жаждущий нетерпеливый рот принадлежал одному и тому же субъекту. Кто бы он не был, он уйдет, а вскоре уйду и я, снова полностью владея собой. Если я нуждался в чем-то большем, то такие же парни лишь только того и ждали, чтобы повести меня в отдельную комнату и позволить насладиться их плотью. Я никогда не был таким уж законченным эгоистом. Я удовлетворял их при помощи рук и уходил, думаю, что вскоре уходили и они. Опять же взаимная выгода – они теряли свое самообладание, ко мне же оно возвращалось.
В очень редких случаях я нуждался в том, чтобы утратить контроль над собой. Для этого требовалось применить чуть больше усилий, особенно, если морфин уже наполнял мои вены, и у меня было странное состояние, когда я чувствовал себя каким-то призраком и был склонен сам нанести себе какой-то вред. В такие минуты я мог оказаться в какой-нибудь кромешно темной аллее, прижимаясь лбом и руками к какой-то кирпичной стене, в то время как наемный мальчишка с таким жаром кусал мне губы, что на утро я обнаруживал там кровавые отметины. Потом он поможет мне привести себя в порядок, вновь наденет свои перчатки или форменные брюки и уйдет, кто бы он ни был. А вскоре уйду и я, снова чувствуя себя самим собой и гораздо менее одиноким.
С доктором же секс очень сложен.
Я наблюдаю за тем, как сменяются на его лице тончайшие оттенки эмоций, и в соответствии с этим меняю тактику. Я всегда слежу за тем, как он хмурится, как приоткрывает рот, как сжимает пальцы. Я инструмент для его удовольствия. О, я все еще тот же, властный и волевой, и, конечно же, полностью владею ситуацией. Но, как ни странно, это потому, что таким образом могу добиться самых поразительных результатов. Настоящий мужчина до мозга костей, он хочет, чтобы бразды правления были в моих руках. И я делаю то, что он хочет. Так уж случилось, что я совершенно безрассудно полюбил этого человека. Если бы мое имя срывалось с его уст с той же страстью, когда я был податливый и покорный, думаю, я с радостью провел бы остаток жизни на диване, чувствуя на своей спине прикосновение своего же охотничьего хлыста. Но что есть, то есть, поэтому я – хозяин положения. По крайней мере, до той минуты, когда страсть не поражает меня так глубоко, что я взрываюсь и рассыпаюсь на мелкие осколки внутри его тела и совершенно ничего не помню о себе, кроме того, что принадлежу ему. И когда все заходит настолько далеко, я боюсь, что ничего не могу сделать , кроме как рассыпаться на куски.
Но, в общем, я делаю все, что в моих силах, чтобы более или менее сносно, играть свою доминирующую роль. Моя душа не настолько прекрасна, как его. Порой, кажется, что власть это все, что у меня есть.
Вот почему я был испуган (пожалуйста, заметь на будущее, что твои рефлексы чертовски бесполезны в подобной ситуации, язвительно подумал я про себя) , когда он резко схватил меня за рукав и порывисто прижался своими губами к моим, взяв их приступом, точно армия завоевателей. Не скажу, чтобы я сильно возражал против этого.
Я все еще сидел, а он пододвинулся ко мне на коленях, так что для него было делом одной минуты перекинуть свою ногу через мою и усесться у меня на бедрах. Я протянул руки к его лицу, и он перестал меня целовать. Когда он отстранился, в его глазах пылал огонь. Он схватил мои руки и скрутил их у меня за спиной. У меня очень-очень сильный торс, но к своему удивлению я обнаружил, что в этом положении вот в эту минуту Уотсон поддерживал меня. Он снова начал с неистовой силой целовать меня, его горячие губы спустились к моей шее, и когда мне удалось высвободить одну руку, он толкнул меня прямо на пол.
Когда я схватил его за руки, поднимаясь навстречу ему, Уотсон легко вновь отбросил меня на ковер, - и «ради бога, на этот раз вы же довели себя до полного истощения, несчастный вы идиот, что если бы какой-нибудь мстительный безумец явился сюда, чтобы убить нас в наших постелях, а вы…» И он вытащил мою рубашку из брюк и я уже тонул , а все еще только началось, и с внезапно вспыхнувшим во мне паническим инстинктом я вдруг осознал, что и в самом деле не могу освободиться от его рук, крепко сжимавших мои плечи.
Потом я стал сопротивляться, и очень серьезно. Я полностью утратил контроль над ситуацией. Я прекрасно ощущал все, что было не так с моим телом, и проклинал себя за то, что дошел до такой слабости, пока не услышал свое собственное невольное восклицание в ту минуту, когда доктор очень резко вновь прижал к полу мои запястья где-то над моей головой.
- Нет, - просил я его почти дрогнувшим голосом. – Пожалуйста, не надо. Отпустите меня.
- Остановитесь, - приказал он.
Его тон был отнюдь не мягким, но потом он посмотрел в мое лицо и слегка отстранился , осторожно отпуская меня, подчеркивая этой неспешностью значение его действий.
- Вам надо остановиться, - сказал он более мягко. Тем не менее, это по-прежнему была команда. – Теперь, пожалуйста, дайте мне ваши руки. Если же не хотите, то я вас не держу.
Уотсон легко мог еще раз завладеть ими сам, но полагаю, ему требовалось мое разрешение, чтобы быть уверенным, что со мной не случится какого-нибудь нервного припадка. Я исполнил его просьбу. Он пошарил рукой где-то у себя за спиной и нашел свой галстук. Я лежал на спине, а он, наклонившись, связал мои запястья этим куском ткани так туго, как мог, и, испытывая нечто, весьма похожее на страх, я понял, что он знал, что делал – мои руки были крепко связаны. Я ничего не мог с этим поделать, и он прекрасно мог увидеть это в моих глазах.
Я не боюсь Джона Уотсона. Не боялся, и никогда не буду испытывать такой страх, вот разве что страх потерять его. Этот человек – святой. И он любит меня – по крайней мере, я думал, что, может быть, он любил меня. Поэтому я не боялся того, что он мог бы со мной сделать. Но во мне все кричало от ужаса, что он видел меня, я паду в его глазах, если он хоть когда- когда- когда –нибудь увидит меня в таком жалком состоянии. Мне слишком хорошо было известно, что во мне достойно восхищения: спокойствие, интеллект, сила, воля и самообладание.
Все они исчезли без следа.
Он в два счета покончил с оставшейся на нас одеждой. Быстро отметил, место, где, вне всяких сомнений, сосредоточилась вся кровь в моем теле, ибо к тому времени оно уже довольно болезненно напоминало о себе. Меня ни с какой стороны нельзя назвать маленьким, и, когда меня силой берет прекрасный Геркулес, это отнюдь не идет вразрез с моими вкусами. Доктор быстро ушел и столь же быстро вышел из моей спальни. И насколько это возможно быстро покончил с медленными приготовлениями, он целовал мой живот, медленно двигаясь от края бедер к чуть подрагивающим мускулам пресса, а я в это время снова и снова повторял себе: спокойно, спокойно, спокойно, спокойно, спокойно.
Затем, когда это действительно началось, я довольно громко охнул, и он на локтях осторожно опустился надо мной, сильная боль в плече вызвала у него невольный стон. По этой причине мы никогда не занимались любовью вот так, лицом к лицу. Я ждал, когда он начнет двигаться. Но этого не произошло.
- Откройте глаза.
Я увижу жалость, подумал я. И на этот вечер он будет моим.
А потом он уйдет.
Эта жалость будет моей погибелью, я знал это, но выполнил его просьбу.
Его глаза все также влажно поблескивали. Все такие же голубые.
В них плескалась все та же влюбленность, что было за гранью человеческого понимания.
- Как вы можете желать меня, вот такого?
Я не сказал этого, скорее полу-выдохнул, полу-прошептал. Это был внутренний протест, недоступный для чьих – либо ушей, и поэтому то, что он сказал мне дальше было не ответом, а скорее каким-то обетом.
- Я заставлю вас понять, действительно ли это последнее, что я хотел бы сделать, - сказал он.
А затем он начал действовать. И действовал очень, очень хорошо, так как он весьма искусен в этой области. Я предпочитаю не думать о мужчинах, с которыми он приобрел этот опыт задолго до того, как мы встретились, но они, безусловно, существовали. Я закусил губу, чтобы подавить крик, как делаю это всегда. И меня настолько сводило с ума то, что я не могу за что-нибудь схватиться, что я с размаху ударился бы головой об пол, если бы Уотсон не подхватил ее. Я чувствовал в уголках глаз капли слез изнеможения и молился Богу, к которому никогда не обращался ни разу в жизни, чтобы я смог удержать хотя бы их. Я боролся с этим, как обезумевший тигр. Но, как и следовало ожидать, Он не слушал меня. И вместо того, чтобы схватиться за что-нибудь – о ради Бога, за что угодно! – я потянулся своими связанными руками к лицу моего друга. И, вероятно, в этот момент я понял, что я гораздо глупее, чем когда-нибудь мог представить, и что каким-то чудом он прощал меня за это.
Когда это закончилось, невозможно было тут же заговорить. Может, через пять минут? Через восемь? После того, как совершенно не смогу больше молчать. После того, как он уткнется лицом мне в шею. После того, как я неловко, одними своими запястьями прижму к себе его голову, там, где она лежала, на сгибе моего локтя. Полагаю, я кончил первым, увлекая его за собой.
Я не могу думать, почему бы это могло произойти, так как он удерживал свой вес, упираясь руками, что, наверное, было очень болезненно, и почти не касался меня. Если только потому, что я, наконец, дал себе волю.
В конце концов, Уотсон развязал меня, перебросил мою руку себе через плечо, и с его помощью я, чистый и согретый, оказался в собственной постели. К тому времени я был в полном исступлении, так что не помню этого. Думаю, лишь минут через двадцать я полностью проснулся, уже накрытый одеялом. Он был рядом, глядя на меня с нежной улыбкой. Доктор держал в руке стакан воды , который вручил мне.
- Расскажите мне о вашем брате, - предложил он.
О, боже.
- Гм… Он … высокий, - ответил я. Вода была уже не холодной, но, тем не менее, прекрасно освежала. Я поставил пустой стакан на прикроватный столик. Поразительно, на что способны двадцать минут сна.
- Он похож на вас?
- Нет.
- Ну, у вас же должно быть хоть какое-то сходство.
- Он похож на меня, если увеличить меня впятеро, - откликнулся я. – Наследственные черты, которые вы хотели бы найти, довольно смутны. Вы вряд ли бы их заметили. Наверняка бы не заметили, если бы не знали меня довольно хорошо.
- В каком смысле?
- Ну, наши глаза довольно своеобразны и этим схожи.
- Ваши глаза прекрасны.
- Краснею, Уотсон.
Это не так. У них какой-то зловещий оттенок бледно серого, и это делает меня еще более странным и опасным, чем это есть на самом деле. Но я сердечно рад, что он так думает.
- Он знает…
- Да.
Я подумал о том, как рос рядом с братом, который был не только семью годами старше и мудрее, и таким образом опережал меня в обучении, но который, кроме того, с одного взгляда мог узнать о самых сокровенных тайнах человека. Мне казалось это не вполне справедливым. Один из мальчишек, который спал в наших конюшнях, охраняя наших лошадей и убирая стойла, был очарователен в свои семь лет и еще как-то выносим в четырнадцать, но когда ему стукнуло шестнадцать, и у него появились мускулы и подбородок принял резкие очертания, это совершенно опьянило меня. Когда я понял, что со мной , было уже поздно. Слишком поздно уже было скрывать эту проблему от моего брата. Человек, чей ум настолько остр, что он может распутать самую запутанную загадку, легко может заметить несвоевременную подростковую эрекцию, не говоря уже о том, что он сделает соответствующие выводы о том, что послужило ее причиной. Я погиб еще до того, как сам узнал, что отличаюсь от других.
-Но , дорогой мой, - возразил доктор, - он что знает конкретно, что…
- Узнает, когда увидит нас, - мягко ответил я – Вас это устраивает? Вы можете пойти к нему один, и он может этого не увидеть, точно также, как не видел ничего подобного, когда я раньше приходил к нему с визитом. Но если мы появимся там вместе… как я планирую, дорогой друг… да, он поймет.
- Тогда давайте во что бы то ни стало пойдем вместе, - улыбнулся Уотсон.
О, Небеса, это было ужасно. Как не привык я, что меня попрекают за разницу между офицерами и сержантами, теорией и домыслом, моряком флота Ее Величества и капитаном капера, но терпеть упреки за Джона Уотсона было пугающей перспективой. Какую-то минуту я гадал, не надеялся ли я , что он не понравится Майкрофту,и что тогда я мог бы повести себя вызывающе или что он очень ему понравится и тогда я приду в еще больший ужас, когда он начнет надоедать мне по этому поводу.
Какой великолепный тип! – насмешливо скажет он о докторе, конечно же, не зная, что Джона Уотсона нельзя отнести не к каким типам. Или же искренне удивится тому, как я посмел выбрать человека не своего класса: - Как это смело, Шерлок! Я должен был бы заподозрить, что ты можешь зайти в таких делах слишком далеко. – А когда мой друг скроется из виду, он добродушно подмигнет мне и скажет, манерно растягивая слова: - Я вижу, что у тебя все изменилось, Шерлок, ты совсем переиначил свою жизнь – а я-то думал, что ты вполне всем доволен, распутывая свои маленькие полицейские ребусы. Почему же несколько месяцев назад ты не сказал мне, что счастлив? Тебе не нужно для этого сюда приходить , ты же знаешь, что было бы довольно простой телеграммы. Ты очень изменился, мой мальчик. – И каждое слово будет правдой.
- Как вам будет угодно, - сказал я. – Но только теперь вы знаете, что от него нельзя скрыть никакие тайны.
- Значит, я был тайной?
- Чарами, - медленно пробормотал я. – Волшебством. Колдовскими чарами, которые могут исчезнуть, если сказать о них вслух.
-Я , что, такой бесплотный в сравнении с ним?
- В сравнении с ним бесплотен кто угодно. Он весит больше двадцати стоунов.
Он немного подумал, его усы слегка дернулись, как бы предвещая улыбку.
- Вы, правда, думали, что я обо всем забуду, если вы сообщите мне о существовании вашего брата?
- Нет, - с готовностью откликнулся я. – Я желал интерлюдии самого превосходного секса и подумал, что это самый эффективный способ перейти к нему. Результаты, как вы и сами можете признать, были восхитительны. Я ценю, что ваши действия полностью отвечали моим желаниям.
- Если таковы были ваши желания, то я хочу, не медля ни минуты, воздать им должное.
Уотсон подразнивал меня, но мягко. Затем что-то привлекло его внимание и его лицо застыло, мгновенно омрачившись. Опустив взгляд, я увидел, что на тыльной стороне моих запястий появились кровоподтеки, и довольно заметные. Они потемнели и припухли. Мои импровизированные «кандалы» не причинили никакого вреда, ибо Уотсон был очень осторожен, но тут видно сказались удары об пол, там, где он ни был покрыт ковром.
- О, боже…
- Выкиньте из головы, дорогой мой, - быстро сказал я, уже полностью владея собой, а значит, как всегда, хладнокровный. – Это произошло в доках.
- Нет, - горестно прошептал он. – Это случилось только что. Это сделал я.
- Глупости. Уверяю вас, я ударил их об дверь вагона во время небольшой потасовки, - солгал я.
Он уже встал с кровати, направившись за своим чемоданчиком. Я наблюдал за ним, не испытывая ни малейшего стыда – не так уж часто можно увидеть, как доктор ходит по квартире без одежды, ибо он гораздо скромнее меня (без какой бы то ни было на то логической причины), и хотя мне было жаль, что он терзается, такой случай был слишком редким, чтобы упустить его. Изгиб его поясницы растрогал меня едва ли не до слез. Я уверен, что Уотсон постоянно надевает халат лишь затем, чтобы временами подразнить меня. Его вид с другой стороны был столь же захватывающим, когда он снова сел, освещенный пламенем камина, держа в руке какую-то мазь и бинт.
Он взял мою руку, осторожно провел по ней пальцами.
- Простите, мне право так жаль…
- За что ? Вы не член той банды, не…
- Слава богу, - выдохнул он, закончив свой осмотр. – По крайней мере, я ничего не сломал. Вы – самый мне дорогой, самый… и я так люблю ваши руки. Я был разгневан, очень сильно, и хотел, чтобы вы знали это. Какой-то темной моей стороне было нужно показать вам это. Однако, я стыжусь себя. Как врач…
- Об вагонную дверь…
-… я поступил ужасно. Каким бы потерянным при этом я себя не чувствовал.
- Не имеет никакого значения, что вы чувствовали, так как в этом повинна лишь вагонная дверь ! И даже, если бы это сделали вы, мне приходилось выносить гораздо худшие повреждения во время подобных интерлюдий, - правдиво сказал я и замолк. Ему не нравится слышать подобные откровения. И не удивительно.
- Пожалуйста, простите меня. Может, по крайней мере, попытаетесь? Поверьте мне, меня напугало это также, как и вас, вы должны это знать, - поспешно добавил Уотсон, немного подумав.
- Чего же испугались вы? – спросил я его.
- Что окажусь недостаточно хорош для вас.
Я совсем не знал, что с этим делать. Это глубоко меня тронуло, хотя тот факт, что он так хорошо читает, что происходит в моей душе, был довольно пугающим. Я пытался подобрать в уме приличествующие данному моменту уверения, такие, которые не выставили бы его глупцом, а меня влюбленным мальчишкой. Но внезапно я понял, что слишком изможден для того, чтобы что-то придумывать.
- Я не могу понять, как вы можете бояться чего-то подобного, - прошептал я.
Он засмеялся, осторожно перевязывая мою руку.
- Любовь моя, вы производите сильное впечатление на тех, кто вас окружает, от билетеров и официанток до наследного короля Богемии. Вы гений в той области, которую для себя избрали и, несомненно, были бы столь же успешны в любой другой. И тот факт, что вы намеренно уделяете мне существенную часть вашего времени и внимания, порой чрезвычайно удивляет меня. Я раненный военный хирург в отставке, и считаю, что мне очень повезло.
Шрам от вышеупомянутой раны имеет неровные края, местами он выступает над поверхностью и напоминает мне какой-то увядший цветок в том месте, где афганская пуля с мягкой головкой пронзила его плечо. Уотсону он не нравится, потому что он находит его безобразным и, кроме того, он напоминает ему об ужасах, о которых я слышу лишь, когда он что-то бормочет во сне. У меня более сложное отношение к этому шраму. Тут и смелость, и самопожертвование, и патриотизм, и неслыханная смелость, а также сильнодействующее напоминание о том, на что готов доктор ради своих товарищей. И в немалой степени именно эта рана привела его ко мне. По этим причинам я люблю этот шрам. Но также и ненавижу его, потому что не могу взглянуть на него без того, чтобы он не напомнил, что мой друг смертен, и был ранен очень тяжело и подвержен тысячам ударов, которые могут преследовать человеческую плоть.
- Если б вы только знали, как это сейчас для меня прозвучало. Если б понимали, что я на самом деле о вас думаю. – Я кончиками пальцев коснулся поврежденной кожи. Это не было явным признанием, а лишь небольшим поползновением к нему, но оно было искренним.
- Вы могли бы сказать мне, - предложил он, завязывая узел.
- Нет, не могу, - сказал я. Это сводило меня порой с ума также, как и его, я уверен, и тем не менее это было правдой. – Я не нахожу слов, но все же мне нужно, чтобы вы лучше поняли, почему я солгал вам.
- Я знаю, почему вы солгали мне, - сказал Уотсон, в упор глядя на меня. Его глаза такие откровенные, что иногда это почти пугает меня. – Вы солгали из-за Уилсона Кемпа и его отвратительных , извращенных приемов. Любимый мой, вам не надо говорить мне, что такое угарный газ.
Не нужно? Я думал. Я не понаслышке знаю, что такое ночные кошмары. И вы тоже. Но мне не надо вам говорить о самом худшем зрелище, какое я когда-либо видел?
- Нет? – спросил я. – Что ж, тогда я не буду дальше объяснять, почему я солгал. И я не буду делать этого впредь, - тихо пообещал я, - ибо это не стоит той боли, которую я причинил вам, когда сделал это. Не было никакой вагонной двери, я держал вас на расстоянии, потому что хотел, чтобы вы были в безопасности, и заслуживаю кое-чего похуже, чем кровоподтек на запястье. Я вправе ожидать от вас гораздо худшего. Думаю, вы знаете это. Но я никогда бы не хотел быть без вас, дорогой друг. Собственно говоря, не думаю, что могу жить без вас. Если бы вы дали себя убить, мне пришлось бы решить, каким способом лучше последовать за вами, словно в каком-то странном пересказе мифа о том, как Гермес вернул Персефону, а это было бы весьма затруднительно для джентльмена.
Это было далеко от идеала, но глаза Уотсона снова засияли, и я знал, что он понял меня.
- То, что вы не рассказали, что думаете обо мне, а вместо этого говорили довольно бессвязно и в то же время в лучших классических традициях, произвело потрясающий эффект, - хрипло сказал он.
- Я чувствую в вашем тоне некоторую насмешку, - заметил я, откидываясь на подушки с ироническим выражением лица.
Уотсон задул свечу на прикроватном столике, и через минуту уже был у меня в объятиях, склонив голову мне на грудь. Одной рукой я обнял его за спину, а второй мягко прикоснулся к его шее, чувствуя ровное биение его пульса.
Через несколько минут, когда я уже думал, что он уснул, мой друг проговорил:
- Я собираюсь кое-что подарить вам.
- В самом деле?
- Да. И это довольно эффектный подарок. Почти волшебный. Огонь самого Зевса. Простите мне эти поэтические нотки, но ведь это же вы начали.
- О чем вы, черт возьми, говорите?
- Я перепишу историю, - сонно пообещал он. – Такой, какой она должна бы быть и какой мне хотелось бы, чтобы вы ее запомнили.
- Милый мой, я не понимаю.
- Тогда подождите и увидите.

Я только что закончил «Случай с переводчиком». «Стрэнд» лежит передо мной на столе, почти нетронутый, если не считать момент, когда был вручен мне от всего сердца. Прометей вернулся с небес с бесценным горящим факелом, а Джон Уотсон опубликовал еще один свой греческий миф, который сделал мою жизнь столь ясной для меня, как если бы боги преподнесли бы мне ее четкий план. Я только надеюсь, что он не будет наказан за свою щедрость подобно Прометею.
Я читаю все его творения. Но всего несколько из них написаны фактически для меня. И я просто должен немедленно записать это сейчас, когда это случилось, потому что Джон Уотсон так восхитительно связал воедино разлетевшиеся осколки, что я почувствовал, что реальность навеки изменилась. Эта история стала безупречно сложенной мозаикой. Одна ее часть представляла лукавый взгляд на нашу подлинную встречу с Майкрофтом, произошедшую на следующий день… другая часть отрицала, что этот Уилсон Кемп мог осмелиться причинить нам вред… еще часть – кивок в сторону опасности во всем ее коварном многообразии… и часть – мои собственные действия, такие, какими они должны были бы быть несколько месяцев назад, бесстрашные, и плечом к плечу с Джоном Уотсоном, ибо он желал, чтобы я знал, что, когда мы вместе, не может случиться никакой беды. Я не верю ему. И я больше никогда, больше никогда не буду ждать ордера на арест. Но за это я люблю его еще больше и очень хочу подчиниться его желанию – просить его о помощи в независимости от обстоятельств, защищать его от беды не отдаляя, а находясь рядом, быть героем этой истории, с которым у Уотсона «долгое и близкое знакомство».
- Потому что я люблю вас. Ведь вы же понимаете это?
- Только начинаю понимать, - пробормотал я.
Ибо это было именно так.

@темы: фанфик, слэш, перевод, Шерлок Холмс, Кэти Форсайт

00:51 

Кэти Форсайт. Аперльское путешествие Часть 2

Когда мы вышли из поезда на огромную шумную платформу парижского вокзала, я с удивлением заметил, что Холмс засунул принадлежности своего маскарада в свой чемодан и не предпринял никаких мер, чтобы как-то изменить свою внешность.
- Это ни к чему, Уотсон, - ответил он на мой озабоченный взгляд. – Если уж за мной следили в Лионе, это на какое-то время собьет их с толку. Теперь мы пересядем на другой поезд так быстро, как это только возможно, и очень скоро прибудем в Кале и сядем на первый же паром до Дувра.
Купив билеты, мы пошли по лабиринтам коридоров, и наши шаги вторили шагам сотен других пассажиров, пробирающихся по этому огромному зданию. В какую-то минуту я подумал, как легко можно здесь можно идти следом за нами и воткнуть кому-нибудь из нас нож под ребро, но не стал говорить об этом вслух. Тем не менее, я недолго хранил тягостное молчание, так как заметил, что Холмс постепенно замедляет шаг.
- Мой дорогой друг, с вами все в порядке?
- Я чувствую небольшую слабость, - ответил он обычным тоном, - и кроме того, у меня есть все основания предполагать, что нас преследуют.
- Холмс…
- Сюда, - шепнул он мне и неожиданно ринулся в какой-то уединенный коридор. Мой друг попытался открыть ближайшую дверь, но она оказалась запертой, тогда он вытащил из кармана свой складной нож и быстро взломал замок, хотя я не понял, как он это сделал. Мы тут же нырнули в эту комнату, которая оказалась совсем не комнатой, а широким, тускло освещенным туннелем, который вел к служебному проходу к железнодорожным путям.
- Великолепно! – тихо засмеялся Холмс – Нам поистине повезло, что Ла Ротьера так задержал мой кузен – который уверяет меня, что он не терял времени на то, чтобы информировать лионскую полицию – что он был вынужден подключить к делу помощника. И, если я не ошибаюсь, этот тип – полный болван. А теперь живее - за этот большой сарай с инструментами для путевых рабочих.
- Холмс, но как же вы узнали, что этот малый вас преследует?
Он взял меня за руку, чтобы увести за деревянный сарай, в котором, несомненно, хранилось различное железнодорожное снаряжение.
- Потому что он делал это весьма не умело, - проговорил Холмс, прислонившись к стене рядом со мной и обвив рукой мою талию. – Я стал наблюдать за теми нашими попутчиками, что покупали билеты до Кале. Затем пошел совершенно не в том направлении, чтобы сесть на нужный поезд. Фактически, я три раз шел не туда. И каждый раз этот человек следовал за нами по пятам.
Мои пальцы сплелись с теми, что обхватывали сейчас мой торс, и я думал, как же я так долго был таким тупицей, хотя Холмс и утверждал, что это он претендует на звание идиота.
- Вы думаете, он последует за нами и сюда?
- Надеюсь. Он видел, как мы вошли, и дверь не заперта. Я рассчитываю, что моя репутация спасет нас от большой беды.
Я этого не понял, но умолк, увидев, что дверь медленно открылась, и в это темное хранилище проник луч света. Вошедший, не теряя ни минуты, пошел вперед в темноту.
- Вот и правильно, - весело сказал Холмс, его голос все еще звучал очень низко. – А теперь бежим, мой дорогой, и сядем на тот поезд.
Когда мы вышли из комнаты, Холмс снова вытащил свой перочинный нож и запер за собой дверь.
- Понимаю, - сказал я, смеясь. – Он подумал, что вы достаточно серьезный противник и можете пройти через служебный туннель к вашему поезду, а затем, не зная расписания, пойдете через пути на платформу и, таким образом, избавитесь от преследования.
Он не мог коснуться меня в открытом коридоре, но сделал вид, что я нанес несокрушимый удар по его гордости.
- Неужели вы считаете, что такая операция мне не по силам? – спросил Холмс.
- В действительности, нет, - ответил я. – Прошу прощения, что даже предположил нечто подобное. Впредь я буду прилагать все усилия, чтобы выразить мое восхищение вашим мастерством.
Холмс закатил глаза при этих моих словах, и мы поспешили к платформе, где стоял поезд, следующий до Кале, но я знал, что живое воображение моего друга слишком чувствительно и мое замечание все-таки попало в цель

Наш путь до Кале был гораздо спокойнее, ибо с каждым ударом часов Холмс выглядел все более усталым. Я убедился в наличии вагона-ресторана, и мой друг учтиво снизошел к моей просьбе наскоро перекусить, но я желал лишь одного, чтобы поезд шел еще быстрее, чем это возможно. Когда мы, наконец, сели на паром в Кале, я порадовался, что наши проблемы подходят к концу, но войдя в нашу каюту, мой друг упал на сиденье.
- Что случилось, Холмс? – спросил я, его побелевшее лицо безумно меня напугало.
- Это просто приступ. Пройдет, как и прочие.
Я смочил водой свое полотенце и приложил к его лбу.
- Что я могу сделать для вас? Принести вам воды? Или, может быть, немного бренди?
- Вы, конечно же, понимаете, что от этого толка не будет, - нетерпеливо ответил он. – Вы – врач. И прекрасно знаете, что единственный элемент, на который можно положиться сейчас, это время.
Я сел и устроил Холмса так, что его голова лежала у меня на груди. Дверь была заперта, занавески задернуты, и земля, где подобное поведение карается тюремным заключением, с каждым часом все приближалась. Я не стал раздумывать обо всем этом.
- Я знаю, что вы очень не любите, когда вас видят в таком состоянии, но это не намного хуже, чем смотреть, как вы страдаете, - не мог не сказать я.
Я знал, что стоической и гордой натуре моего друга, вероятно, будет некомфортно это слышать, но, к сожалению, начало моих близких отношений с Шерлоком Холмсом было ознаменовано тем, что я не мог уже как-то притворяться в его присутствии.
- Это вовсе не так ужасно, - заверил он меня. – Не волнуйтесь.
- Но что это такое? – прошептал я.
Он подумал.
- Это словно, у вас отняли все, что было хорошего, да так, что вы даже не помните, что такое действительно когда-то было.
- О, Холмс. И вы говорите, что это не так ужасно?
- Хорошо. Это ужасно. Оно пугает и приводит меня в совершенно жалкое состояние, и я это заслужил. Я, кроме того, видимо, заслужил и то, чтобы быть темой для подобного разговора. А теперь, ради бога, оставьте меня в покое.
Я провел рукой по его волосам.
- Простите, - горестно сказал я. – Я бы хотел что-то сделать для вас.
Холмс на мгновение открыл глаза.
- Вы уже делаете. А теперь, Уотсон, если вы хоть как-то меня уважаете, то, пожалуйста, помолчите.
Я уже представил, как говорю моему другу, как глубоко его уважаю. В тот момент мне казалось совершенно необходимо выразить мои чувства к нему самыми теплыми словами. Ибо я знал, что если б я был на его месте, то мне стало бы легче просто от звука его голоса. Но я вовремя вспомнил, что Шерлок Холмс совсем на меня не похож. Не похож ни на одного человека, из всех, кого я знаю. Я уже делал то, что он хотел. И он был прав – остальное было просто вопросом времени.

Вид наших комнат на Бейкер-стрит принес такое облегчение после трудного путешествия, что Холмс даже пришел в хорошее настроение, настолько, что четыре раза многозначительно заявил миссис Хадсон, что с ним все будет в порядке.
Обед прошел очень тихо, так как к тому времени я чувствовал себя таким же разбитым, как и Холмс. Ни один из нас много не говорил, и после обеда мы залпом осушили свои бокалы бренди, вместо того, чтобы не торопясь смаковать вкус этого напитка. Мой друг выкурил трубку, но слишком уж быстро, потом, с рассеянной улыбкой тронув меня за плечо, он направился в свою комнату и закрыл за собой дверь, как часто поступал и раньше.
Я по-разному мог интерпретировать его действия, и сидя у камина в нашей гостиной, я вдруг понял (и меня даже охватил страх), что, хотя я и знал различные настроения своего эксцентричного друга, мне ничего не было известно о его привычках в качестве любовника и, откровенно говоря, эта мысль привела меня в ужас. Все мои привычные суждения о человеке, которого я обожал, оказались в корне неверными; относительно чего еще я мог заблуждаться? Были ли у него другие любовники? Желал ли он спать со мной в одной постели? Не будет ли мое постоянное желание быть с ним раздражать его так, как другие вещи? Может быть, он просто считал меня загадкой, бросающей ему некий вызов, и счел все это неважным теперь, когда загадка разрешилась? Не зная, как теперь быть, я неуверенно поднялся наверх, закрыл свою дверь и потихоньку стал готовиться лечь спать.
Через сорок минут раздался стук в дверь, на пороге стоял Холмс в халате и со свечой в руке, его брови были удивленно приподняты.
- Если вам действительно удобнее здесь, я не против, но моя кровать больше, и к тому же мое окно выходит на кирпичную стену, - заметил он.
Должно быть, у меня был довольно робкий вид, так как он добавил более обеспокоенным тоном:
- Или же вас волнует что-то еще?
Он закрыл за собой дверь и прислонился к ней.
- Я немного беспокоюсь, - признался я, - но это я сам себя мучаю. Просто мысль, что все эти годы мы изощренно обманывали друг друга, на какую-то минуту привела меня в замешательство. Я засомневался … не знаю, в чем я сомневался. Ничего.
Это было не совсем так. Я узнал, что хотел, но злился на себя за то, что мое желание было таким иррациональным и излишним. Я знал, (насколько это вообще возможно знать), что у Холмса были ко мне чувства. Относительно этого, из ряда вон выходящего факта у меня не было сомнений. Однако, я так его обожал, что признания в любую минуту готовы были сорваться с моих губ, еще до этой незабываемого путешествия в поезде, и я знал, что мне будет нелегко заставить себя молчать. Даже теперь, когда Холмс стоял тут, терпеливо скрестив руки на груди, сотни фраз, которые он явно бы не оценил, вихрем пронеслись у меня в голове. Если бы он сказал хоть одну из них, то у меня не было бы опасения, что мои собственные чувства могут вызвать надменную усмешку.
- Вы правы, - признал он, ставя свою свечу на прикроватный столик рядом с моей. – Привычный многолетний обман сейчас вызывает большую неловкость.
Холмс всегда поразительно точно выражал свои мысли, за что я был ему очень благодарен.
- Это точно, - сказал я. - И оказалось, что теперь я ничего не знаю о вас.
- Вы имеете в виду мое прошлое?
- Нет, хотя, конечно, эта тема меня очень интересует. Но я всегда думал, что вы питаете отвращение ко всему, что имеет отношение к любви.
Он откинулся на кровать, подложив руку под голову. Я никогда еще не видел его таким ослабленным, и испуг, который я при этом почувствовал, боролся с поднимающейся во мне радостью от того, что я, наконец, вижу его, расслабленного, с тяжелыми веками, распростертого на моем одеяле.
- Это легко объясняется. Я криминалист, и мне очень хорошо известно, как легко понять, является ли человек завсегдатаем неких клубов для джентльменов. Также я знаю, как легко можно оказаться во власти какого-нибудь негодяя, проведя всего одну ночь с мальчиком из Уайтчэпела. Я твердо решил, что не позволю своим пристрастиям погубить мою карьеру. Или даже мою жизнь, если до этого дойдет.
- Понимаю, - сказал я с некоторым сомнением.
- Признаю, что я никогда не был во власти романтических чувств, поэтому такое решение далось мне легче, чем другим.
Это утверждение, хотя оно было вполне в характере моего друга, еще более увеличило мои опасения.
- Так что, - продолжил я, садясь на кровать и стараясь говорить самым обычным тоном, - то, что я нахожусь очень близко, вам очень удобно.
- Ну, конечно, - согласился он.
- Я очень рад, что вам повезло с таким счастливым стечением обстоятельств.
- Уотсон, - скал Холмс серьезным тоном, хотя по его глазам трудно было понять, что у него на уме, - вы спрашиваете, буду ли я верен вам? Ибо, поверьте, я не тот человек, чтобы рисковать—
- Нет, я совсем не об этом, - вздохнул я, в отчаянии откидываясь на подушки.
На какой-то момент его лицо приняло страдальческое выражение, но затем прояснилось, и он стал пододвигаться ближе ко мне.
- О, понимаю.
Холмс перестал двигаться, лишь, когда навис надо мной, его губы были в дюйме от моих.
- Вы спрашиваете, не захочу ли я быть с кем-то кроме вас? – Он начал снимать с меня одежду, не отрывая от меня взгляда. – Знаете, я мог бы задать вам тот же вопрос. Вы ничего не сказали по этому поводу.
- Конечно же, нет! – взорвался я. – Вы же ненавидите сентименты. Все, что я делал эти пять лет, это одно сплошное усилие доказать мою привязанность к вам. И я не думал, что это необходимо. – Чтобы избежать его взгляда, я стал поспешно расстегивать пуговицы на его рубашке.
- Отлично, Уотсон, - только и сказал Холмс. – Сказано просто восхитительно. Тогда я воспользуюсь вашими собственными словами, изменю лишь одно местоимение, чтобы правильно выразить то, что мне нужно. Я ненавижу сентименты. Все, что я делал эти пять лет, это одно сплошное усилие доказать мою привязанность к вам. И я не думал, что это необходимо.
Я вновь взглянул на его лицо. Оно было искренним, немного виноватым, встревоженным, и совершенно прекрасным.
- В этом не было бы необходимости при обычных обстоятельствах, - ответил я нетвердым голосом. – но я, кажется, был весьма экстравагантен, влюбившись в вас.
- Правда? – улыбнулся мой друг. – Я очень этому рад.
Он сбросил с себя халат и рубашку и швырнул их на пол.
- Почему? – спросил я, когда Холмс снял и брюки, слегка ошеломленный при виде моего друга без единого клочка одежды.
Он вновь занял свое место на кровати рядом со мной.
- Потому что, если вы любите меня, как вы говорите, вас не соблазнят другие, обожающие вашу доброту, учтивость и силу. Вы простите мои недостатки и, я смею надеяться, что вы останетесь моим, вот так, как сейчас.
- Я всегда был вашим, - засмеялся я и проглотил комок в горле, а потом скинул с себя остатки одежды и перекатился на него. – А вы и не заметили.
- Да, верно, - произнес Холмс. – Я заметил теперь. – Я наклонил голову и слегка прикусил его шею, и он издал весьма довольный вздох. – Полагаю, что теперь это бы заметил даже инспектор Скотланд Ярда. Послушайте, дорогой мой, нам и правда нужно быть очень осторожными со всем этим, - проговорил Холмс, но в этот момент мой язык коснулся его мускулистой груди и он потерял нить своих мыслей.
- Несомненно, - легкомысленно пробормотал я. Прошло уже несколько лет с тех пор, как в моей постели лежал обнаженный мужчина, и еще больше - когда это был тот, кого я любил. Раскинувшееся передо мной пиршество было слишком опьяняющим для многословия.
- Я имел в виду вот что, мой милый. Я не запер вашу дверь, - выдохнул он, когда я переключил свое внимание на чувствительную кожу его живота рядом с выступающими костяшками бедер, на мой взгляд, они были слишком выступающими. Я понял, что мне придется обсуждать наше меню с нашей дорогой хозяйкой.
- Миссис Хадсон давно уже в постели, и я не думаю, что Билли будет стучать в мою дверь, - опроверг я опасения Холмса и втянул его в свой рот.
- На всякий случай, - простонал он, закрывая глаза, - Уотсон, мы больше не в поезде. Бог знает, сколько раз я сам врывался сюда…
- Полагаю, это еще одна из положительных сторон профессии частного сыщика.
- Да нет же, дорогой, я имею в виду…Я прекрасно понимаю, что там за окном только платан, но учтите, что обе свечи все еще горят.
Ласково это звучало или настойчиво, я больше не мог игнорировать его просьбу. Я встал, чтобы запереть дверь, а Холмс потушил пальцами свечи. Поэтому вернулся к кровати я в кромешной тьме, и к этому времени Холмс полностью переменил свою позу. Когда я лег и пытался продолжить свои ласки, меня ожидали его губы, точно также жаждущие исследовать части моего тела. Я не стал спорить, но привлек его еще ближе к себе, так что наши тела представляли одну плавную линию, и я утонул в нем.
После этого уже не осталось никаких слов. Мы заснули там, в темноте, так быстро, словно дети, наигравшиеся за день.

На следующее утро я спустился и нашел Холмса за завтраком, все еще бледного, но его уже больше не сотрясала дрожь.
- Это была хитрость, - сказал я, садясь и снимая крышку со своего подноса.
- Вы слишком проницательны, Уотсон, с вами опасно иметь дело, - улыбнулся Холмс. – Но вы не совсем правы. В любом случае, дверь была совсем не уловкой. Такая предосторожность была не лишней. Что же касается свечей, то может, они и были хитростью, а, может, и нет.
- Это была хитрость, - повторил я. – Кто прислал вам телеграмму?
- Я бы предложил вам прочесть ее самому, но она на французском, - сказал он, передавая мне бланк. – Она от Мишеля; Ла Ротьер – под арестом, хотя у полиции ничего на него нет. Однако, ему сообщили, что, если со мной случится какое-нибудь несчастье, то им займутся особо. У него есть все задатки, чтобы стать агентом международного класса. Не удивлюсь, если наши пути еще пересекутся.
- А что с его помощником?
- Насколько мне известно, он все еще бродит по рельсам парижского вокзала, - сказал мой друг самым обыденным тоном, но я знал, что он более или менее доволен собой.
- А вы? – закончил я. – Вы выглядите уже лучше. И позволю себе заметить, что смена обстановки должна благотворно подействовать на ваше состояние.
- Да, теперь я начинаю чувствовать себя в своей тарелке. И большое облегчение сознавать, что меня и моего кузена разделяет Ла Манш.
- А знаете, я очень ему благодарен, - заметил я.
- Это вы теперь говорите, - несколько игриво ответил Холмс, - но скоро ваше настроение изменится. Вы терпели меня только эти три дня. А я ведь совершенно несносный тип.
Я смотрел, как он допивал свой кофе и проглядывал газеты за тот период, что мы были в пути.
- Это не так уж ужасно, - с нежностью сказал я. – Не тревожьтесь на этот счет.











________________________________________________________________________

@темы: Кэти Форсайт, Шерлок Холмс, перевод, слэш, фанфик

00:48 

Кэти Форсайт. Аперльское путешествие.Часть 1

Ну и вот, давно обещанное. Выношу на суд. Это уж точно первый серьезный слэш.

И еще такой момент - сноски на перевод с французского были в конце вордовской страницы, и в таком виде это сохраняется и здесь.

Апрельское путешествие

Я упоминал уже где-то в своих бессвязных мемуарах (которые, тем не менее, писались с самыми благими намерениями), что в апреле 1887 года я в спешке покинул Лондон, получив зловещую телеграмму, в которой сообщалось, что мой друг Шерлок Холмс лежит больной в лионской гостинице и нуждается в срочном уходе. Мое предположение, что после завершения длинного и тяжелого расследования у Холмса произошло нервное истощение, было не совсем неверным, однако здесь, в этих приватных записках, не предназначенных для посторонних глаз, я могу сказать, что это было не совсем так. Та телеграмма, отклик, который она во мне вызвала, то, что произошло со мной и моим другом на Континенте – все это вместе сложилось так ,словно по чьему-то тайному умыслу, чтобы совершенно изменить мои отношения с единственным в мире частным сыщиком-консультантом. То, что произошло на самом деле, было настолько же замечательно, насколько совершенно не приемлемо для повествования перед широкой публикой, но я вынужден ради самого же себя записать то, что, несомненно, было ( в некотором роде) самым важным эпизодом в истории нашего партнерства.
Но я должен остановиться на некоторых моментах, предшествующих этим событиям, чтобы лучше разобраться в своих мыслях. В то время, когда Холмс только начал распутывать тайные нити, ведущие к самым темным делам, что вела Нидерландско-Суматрская Компания, мы уже почти шесть лет снимали вместе квартиру на Бейкер-стрит. Профессия моего эксцентричного компаньона, которую он когда-то столь ревностно скрывал от меня, стала отчасти и моей. Думаю, я не сильно преувеличу, если скажу, что почти с того самого момента, как Холмс предложил мне принять участие в расследовании дела Джеферсона Хоупа, он понял, что у него не только изменились жизненные ценности, нет, даже более того. Он, который всегда предпочитал работать в одиночку, внезапно понял, что две головы ( или два револьвера) гораздо лучше, чем одна, даже в интересах дела. К 1887 году я уже ждал, что Холмс пригласит меня к расследованию большинства своих дел – это произошло скорее в силу привычки, чем из ложного чувства собственной значимости. Я с нетерпением ждал распутывания этих маленьких загадок – потом, когда за обедом мы обсуждали подробности очередного такого дела, Холмс, как правило раздраженно приподнимал бровь, вздыхал и констатировал:
- Мой дорогой Уотсон, если бы вы не поехали вместе со мной, то можно было бы спокойно сказать, что я просто даром потратил время.
В те времена я просто жил подобными заверениями. Потому что имел несчастье влюбиться в Шерлока Холмса, на подобии одной из его клиенток, что заходили к нам уже после того, как их дела были закрыты, хотя, надеюсь, что я лучше скрывал свое чувство, чем эти девушки с их шуршащими шелковыми юбками, блеском драгоценностей и страстных взглядов. Я и сам обладаю отнюдь не отталкивающей наружностью, в чем, надо признаться, не раз имел случай убедиться как со стороны женщин, так и со стороны мужчин. Но никогда раньше ( до того как я стал делить квартиру с лучшим в мире поборником закона) мне не приходилось встречать столько ослепительно прекрасных женщин. В бледном точеном профиле Холмса было нечто такое, от чего возбужденно вздымалась грудь этих прелестных созданий. Конечно же, у моего друга ничего не было ни с одной из них. Он обращал на них так же мало внимания, как на какого-нибудь самодовольного лорда или мяукающую уличную кошку, и не раз я сначала ненавидел этих обольстительниц, но потом испытывал к ним что-то вроде жалости. Мне самому слишком хорошо было известно, что неприступного лица Холмса, его задумчивых серых глаз и элегантных манер, всего этого вкупе с той легкомысленной радостью, с какой он всегда шел навстречу опасности, было достаточно, чтобы довести до безумия его компаньона гораздо в большей степени, нежели внезапно обнаруженный в масленке окровавленный скальпель.
Что касается Холмса, то он уважал меня. Он уважал меня даже тогда, когда бранил; хорошо зная меня, он был уверен, что я приму его замечания с апломбом. И не сомневаюсь, что ему нравилось мое общество, ибо он привлекал меня к участию в своих расследованиях, делил со мной квартиру и большую часть своего досуга, даже если в этом и не было особой необходимости. Так что он уважал меня – как врача, как бывшего солдата и как друга - и я нравился ему по еще некоторым эфемерным причинам. Фактически он любил меня, насколько я мог видеть, больше, чем кого-либо еще в Лондоне. Это было мучительно. Для меня его отстраненная привязанность была гораздо хуже, чем пренебрежение. Однако, несмотря на своеобразный характер Холмса и чуть заметное напряжение, которое я целиком приписываю моему собственному испорченному воображению, нашему совместному проживанию сопутствовали легкость и взаимоуважение, чего некоторым супругам удается достичь лишь после тридцати или сорока лет брака. Вот почему спор по поводу барона Мопертиуса оказался для меня полным сюрпризом.
Мы с Холмсом недавно завершили дело, которое впоследствии я назвал «Постоянный пациент», и сидели у горящего камина (дело было в начале февраля), ничем особо не занятые, кроме чтения да хождения по комнате от стола до кресла и обратно. Наконец, Холмс заговорил.
- Вы будете рады узнать, мой дорогой друг, что французский департамент полиции просит меня расследовать деятельность этого типа, барона Мопертиуса.
- Мне, конечно же, очень приятно услышать о вашем мировом признании, - улыбнулся я. – Чем же мы можем быть полезны?
Он зажег сигарету и стал смотреть на догорающий в камине огонь.
- Собственно говоря, Уотсон, я склонен предположить, что это расследование мне лучше провести самому.
Я был удивлен и, надо признать, слегка обижен.
- Ну, если я буду мешать, то, конечно, я больше не буду приставать к вам по этому поводу.
Он улыбнулся, но я встревожился, заметив некоторую настороженность, затаившуюся в его глазах.
- Один, я, наверняка, буду действовать быстрее.
- Тогда давайте больше не будем об этом говорить.
- Следующие два или три месяца мне можно будет телеграфировать в отель Дюлонж в Лионе.
- Два или три месяца! – не смог я удержаться от восклицания. – Но, мой дорогой Холмс… - я взял себя в руки, заметив его пронзительный взгляд. – Значит, это такое сложное дело… Вас, действительно, не будет так долго? – спросил я осторожно.
- В общем, да. Есть, конечно, вероятность, что я смогу распутать это дело быстрее, но я сильно в этом сомневаюсь. Он чертовски умен – нужно браться за это дело с большой осторожностью, чтобы не подвергаться излишней опасности.
- Вы будете подвергаться опасности? – встревожился я.
- Нужно вести это дело втайне. Если барон узнает, что я занимаюсь этим расследованием, моя жизнь не будет стоить и медяка. Он никому ничего не прощает, этот субъект.
Я смотрел на него, не веря собственным ушам.
- И вы считаете, что в этом деле, опасном, трудном и таком долгом, деле, в котором вы будете рисковать своей жизнью, мое присутствие вам ничем не поможет? – запальчиво спросил я, вставая со своего кресла и подходя к Холмсу. Тайный голос тут же сказал мне, что я слишком открылся, действовал совершенно не думая, и что если я не хочу всего лишиться, то лучше мне попридержать свой язык.
Он не двинулся с места, лишь оперся о каминную полку.
- Двух человек обнаружить в два раза проще, чем одного. В любом случае, наверняка, ваши собственные дела не позволят вам покинуть Лондон на столь продолжительное время, не так ли?
Прилагая неимоверные усилия, чтобы голос не выдал моего огорчения при мысли о нашем доме, в котором чуть ли не четверть года не будет Холмса, я лишь вздохнул. А затем ответил уже более бодрым голосом:
-Несомненно, вы правы. Ну, только, пожалуйста, дайте мне знать, если вам потребуется, чтобы я что-то сделал в ваше отсутствие. - И я сердечно протянул ему руку, почувствовав, как болезненно сжалось сердце.
Холмс пожал мне руку, не отрывая от меня взгляда. И, вглядываясь в мое лицо, он пытливо прищурил глаза, походившие сейчас на два серебристых омута.
- С вами все в порядке, Уотсон? – спросил он, понижая свой голос чуть ли не до шепота.
- Конечно, - ответил я, отпуская его руку и потянувшись за сигарой. Холмс отмечал, что из меня никудышный обманщик, но то было гораздо позже. А в 1887-м я был в расцвете сил, и я горжусь, что моя паника осталась незамеченной, голос мой был тверд и рука крепка. – Пожалуйста, телеграфируйте мне, если вам понадобятся какие-нибудь ваши инструменты или документы.
- Благодарю вас, - сказал Холмс, загасив свою сигарету. Его взгляд все еще был прикован к моему лицу.
- Прибавьте немного света, хорошо? – я вновь вернулся к своему роману, как к последнему оплоту нормальной жизни. Холмс отвернул газ и быстро вышел из комнаты.

***
Когда я проснулся на следующее утро, его уже не было. Не буду подробно останавливаться на том болезненном чувстве, что я ощутил, найдя под своей дверью коротенькую записку от Холмса. Я прочитал ее, сидя на его пустой кровати, еще не убранной миссис Хадсон, чувствуя на себе угрюмые взгляды различного рода мерзавцев, взиравших на меня со стен спальни моего друга.
«Если вдруг я вам понадоблюсь, телеграфируйте немедленно. ШХ.»
Я бросил записку за каминную решетку, позавтракал, и так начались два долгих унылых месяца, в течение которых я изо всех сил пытался выкинуть из головы все мысли о Шерлоке Холмсе. Оказалось, что для этого требуется гораздо более длительное время, чем какие-то два месяца.
Я сидел за завтраком, к которому едва притронулся, когда миссис Хадсон принесла мне телеграмму. Эта благородная женщина знала, что я пребываю в весьма удрученном состоянии, хотя очень надеюсь, что ей не была известна точная причина моей депрессии. Она задерживалась в гостиной дольше обычного , оставляла мне маленькие записки, в которых просила купить кое-что для нее, когда буду выходить куда-нибудь в город, и постоянно готовила мои любимые блюда, которые я ел почти с тем же аппетитом, что обычно выказывал за столом Шерлок Холмс. Я ценил ее доброту, хотя ее сочувствие лишь показало мне, что кроме нее никого не волнует мое благополучие, и от этого мне становилось еще хуже.
- Вам телеграмма, доктор, - сказала она дружелюбно. – Кажется, она из Франции.
Я тут же поднял голову. Со времени своего внезапного отъезда Холмс не счел необходимым просто дать знать о себе, хотя два дня назад я с облегчением прочитал, что барон был арестован и все это ужасное дело благополучно завершилось. Я нетерпеливо схватил телеграмму.
- Благодарю вас, миссис Хадсон, - она улыбнулась и повернулась, чтобы выйти из комнаты. Мое внезапное восклицание заставило ее вернуться.
- Что случилось, доктор?
- Холмс. Он болен, - быстро ответил я, вручая ей желтый телеграфный бланк.
- «Доктор Уотсон, - прочитала миссис Хадсон, - По окончании важного расследования Шерлок Холмс тяжело заболел. Он не встает с постели. Вы приедете? Консьерж отеля Дюлонж, Лион.»
О, доктор Уотсон! – воскликнула она. – Бедный мистер Холмс! Он же иногда совершенно себя не щадит. Вы, конечно же, поедете?
Должен с сожалением признать, что я вряд ли слышал, что говорит наша добрая домохозяйка. Я достал справочник Брэдшоу, чтобы взглянуть на расписание поездов и не прошло и получаса, как я отправился в путь, который занял не меньше суток, хотя не могу сказать, что за это время я хотя бы на минуту сомкнул глаза.
***
Две реки, Рона и Сона, превратили Лион в город, стоящий на двух холмах, которые все еще носят свои древние имена, «холма, что молится» и «холма, что работает». Отель Холмса был на Фуврие, названной так в честь базилики Фуврие собора Нотр-Дам, неподалеку от великолепного дворца архиепископа. Я прибыл в город как раз, когда зажгли фонари, и нанял экипаж, чтобы как можно скорее добраться до места.
Этот маленький отель был очарователен - свежевыкрашенный, с простой вывеской, выгравированной золотыми буквами, с голубыми цветами в темных садовых ящиках под окнами. Приехав, я с замирающим сердцем подошел к главной стойке. За ней стоял элегантно одетый невысокий консьерж в атласном лиловом галстуке, увещевающий в чем-то высокую даму. У него была остроконечная эспаньолка и густые брови, под которыми сверкали задумчивые карие глаза. Увидев, что я, крайне взволнованный, стою за спиной пресловутой дамы, чью жалобу я совершенно не смог разобрать, он вдруг сделал предостерегающий жест, проявив по отношению ко мне настоящее милосердие, что, на мой взгляд, было весьма несвойственно этой породе людей.
"Un moment, s'il vous plaît, Madame. Avez-vous besoin de quelque chose, Monsieur?"*
- Меня вызвали сюда в связи с болезнью мистера Шерлока Холмса, сэр.
- А! – воскликнул он, слегка хлопнув ладонью по столу, - Доктор Уотсон! Прекрасно! Вот ключ от его номера. Поднимитесь вот по этой лестнице на второй этаж, и сразу налево. Я должен закончить с мадам и сразу же займусь вами. – Он говорил по-английски с парижским акцентом, довольно бегло, не обращая, впрочем, особого внимания на произношение.
Я взял маленький золотистый ключ, несколько озадаченный тем, как в отеле Дюлонж соблюдаются формальности, но поскольку мне не терпелось вновь увидеть Холмса, то я вскоре выбросил эту мысль из головы. Я взлетел по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и оказался в ярко освещенном коридоре, покрытым кремовым дамасским ковром. Признаюсь, я был так встревожен, что не помню хорошенько, постучал ли в дверь прежде, чем повернув ключ в замочной скважине, вошел в номер.
Мой друг, скрючившись, сидел в постели в наспех застегнутой рубашке и брюках, как если бы до этого пытался встать, но передумал. Увидев его, я похолодел – Холмс был смертельно бледен и потерял в весе не менее пол-стоуна, с тех пор, как я видел его в последний раз, а уж у кого-кого, а у Шерлока Холмса потеря семи фунтов веса весьма заметна. Я тут же сел рядом с ним, но он не пошевелился. Поддавшись безумному порыву, я затаив дыхание, провел рукой по его волосам.
Веки Холмса дрогнули, и он медленно открыл глаза. Они были налиты кровью и исполнены страдания, и еще это было единственное во всем мире, что я желал сейчас увидеть. Секунду спустя в этих серых глазах мелькнуло узнавание, и Холмс мягко улыбнулся.
- Это вы. Так я и подумал.
- Почему же вы так решили? – спросил я, чувствуя, что не в силах убрать руку от этих черных блестящих волос, прикоснуться к которым мечтал уже несколько лет .
- Вы пахнете виргинским табаком, а ни один постоялец этой гостиницы не употребляет ничего подобного, - он удовлетворенно вздохнул и закрыл глаза дрожащей рукой.
- Холмс, скажите, что с вами случилось? Вы похожи на призрак.
- Я и есть призрак.
Тут он внезапно сел, широко открыв глаза, его лоб блестел от испарины.
- Уотсон, ради всего святого, что вы здесь делаете?
Я удивленно уставился на него.
- За мной послали.


*Подождите минуту, мадам. Что вам угодно, месье?





- Могу я спросить, кто?
- Я не уверен. Думаю, что консьерж этой гостиницы.
- Это было письмо или телеграмма?
- Телеграмма.
- Дайте мне ее, - потребовал Холмс . Вид у него был довольно жалкий, темные волосы казались еще темнее на фоне пепельного оттенка его лица. Я передал ему телеграмму, рука Холмса, протянутая за ней, задрожала еще сильнее теперь, когда он слегка приподнялся.
- Я убью его, - мрачно изрек Холмс, яростно смяв телеграмму и швырнув ее в камин. – Ему осталось жить несколько часов. – Он, шатаясь, встал и потянулся за халатом.
- Так, вы не желаете, чтобы я здесь находился? – тихо спросил я. Думаю, что в этот момент мои руки дрожали также сильно, как и руки моего друга. Я знал, как бы поступил, если бы он сказал мне «нет». Я бы оставил его в покое, послал бы за другим врачом и никогда бы больше не преступил порога нашей квартиры на Бейкер-стрит.
Мой взгляд, кажется, напугал его.
- Я никогда не говорил ничего подобного… - начал он, но в дверь внезапно постучали, и наш разговор на этом прервался.
- Messieurs, – бодро сказал консьерж, входя в номер, руки он почтительно держал за спиной. - Comment allez-vous?*
- Pas bien, merci, - ответил Холмс, оглядывая комнату в поисках табака. – J'ai un travail difficile. Je vais tuer le concierge de l'Hotel Dulong.**
- Vraiment? – удивленно воскликнул этот энергичный человечек. – C`est triste, ca. A quell heure est-ce que vous allez manger?***
- Доктору Уотсону нужно съесть хотя бы сэндвич, и немедленно, - ответил Холмс. – И ему нужен номер на эту ночь. Est ce-que il y`a une autre chamber pres d`ici?****
-Bien sur – la chamber a cote de ta chamber, peut-etre. Mais il ne reste pas ici?*****
- Arretez-vous, Michel, - раздраженно вздохнул Холмс. - Le docteur est gentil, mais il n`est bête. ******



- Господа - Как ваши дела?*
- Спасибо, плохо. - У меня тяжелая работа. Я собираюсь убить консьержа отеля Дюлонж.**
- Правда? – Прискорбно. В котором часу вы будете обедать?***
- Здесь есть еще один номер?****
- Конечно – есть номер рядом с твоим. Но разве он не останется здесь?*****
- Постой, Мишель – Доктор – очень милый человек, но он не такой.******




- Je vois. Il est aussi tres aimable, et assez beau, je pense.*
- Michel, tu as cinq seconds quitter!**, - отрезал мой друг. Пожалуй, я не сильно преувеличу, если скажу, что в этот момент мне выпала удача тоже внести свою лепту и сказать по-французски несколько слов.
- Очень хорошо, - фыркнул человечек, явно рассерженный оборотом, который принял этот разговор. – Доктор Уотсон, поверьте, мне очень приятно. Я мигом приготовлю для вас смежную комнату. Туда можно пройти вот через эту дверь. Au revoir.
- Michel! – внезапно позвал Холмс.
- Oui?*** - отозвался месье Мишель, как я буду теперь его называть.
- Tu n`as parle au mon frère?****
-Non. Seulement le docteur.*****
Холмс вздохнул и провел рукой по волосам.
- Merci, Michel, -он слегка улыбнулся и бросил свою сигарету за каминную решетку. – Je vois que tu n`es pas completement insense.******
Консьерж насмешливо фыркнул и на этом удалился, захлопнув за собой дверь.
- Холмс, скажите ради бога, что это было?
- Простите, дорогой друг, но думаю, вряд ли вам это будет интересно, - ответил Холмс, с трудом ложась на кровать и опуская на глаза свою страшно худую руку.
- Да нет же, я хочу знать. Мне хватило смекалки сообразить, что значит «le docteur». Почему консьерж вызвал у вас такое раздражение, и о чем, черт возьми, вы спорили?
- Он не консьерж. То есть, я хочу сказать, что, конечно, он консьерж. Но, кроме того, он мой кузен.
- Ваш кузен! – воскликнул я, вспомнив, как надменно приподнимал бровь этот учтивый господин.
- Да, мой кузен. Моя бабушка, как вы знаете, была француженка, и этот ужасный карлик Мишель Верне – мой кузен. Я делал распоряжения относительно вашего размещения.
- Вряд ли это был единственный предмет вашего разговора.



----------------------------------------------------------------------------------------------------
* - Понимаю. Думаю, он тоже очень любезный и тоже красивый.
** - Мишель, чтобы через пять секунд, тебя здесь не было.
*** - Да?
**** - Ты не сообщил моему брату?
***** - Нет. Только доктору.
****** Спасибо, Мишель.- Я вижу, что у тебя еще осталась крупица здравого смысла.



- Мишель отпустил на ваш счет одну из своих безвкусных французских острот, а я ответил ему, что вы добрый и не глупый человек. Он просто противный маленький хорек. Мы с Майкрофтом как-то убедили его, что весьма выгодно продавать камни цыганам, живущим в нашем поместье, ибо они могут превращать их в капусту. Вся штука была в том, чтобы камни были размером с качан капусты. Не думаю, чтобы он сильно на этом нажился, но, по крайней мере, он отстал от нас на этот день.
Я прилагал героические усилия, чтобы сдержать смех, но, в конце концов, не выдержал и рассмеялся. Потом подошел и сел на кровать рядом с Холмсом.
- Сколько вам было лет?
- Кажется, восемь? Я давно не вспоминал этого эпизода. Он приезжал к нам на лето, и Майкрофт, должно быть, приехал домой на каникулы, так что, да. Мне было восемь, Майкрофту – пятнадцать.
- А Мишелю? – спросил я. Мне хотелось продолжить разговор на эту тему, так как прежде Холмс никогда не рассказывал ничего о своем детстве.
- Он старше меня на два года, и потом, Уотсон… мне надоело о нем говорить.
- Ну, тогда, - быстро сказал я, - вы можете рассказать мне, как прошло расследование, что с вами случилось и почему ваш кузен считает, что мое присутствие здесь крайне необходимо, хотя вы так явно не считаете.
Думаю, что для большинства обычных людей мой голос сейчас звучал вполне нейтрально. Но Шерлок Холмс, к сожалению, не был обычным человеком. Он тут же попытался свести столь неприятный для него разговор на нет.
- Уотсон, невзирая на все глупости и толки, какие этот полуистеричный фат склонен распространять в мой адрес, уверяю вас, я в полном порядке.
- Вот это вот как раз возмутительная ложь! Я говорю это сейчас не как ваш друг, а как врач, - добавил я, - для друга это было бы довольно обидно и даже оскорбительно, что же касается врачей, то хотя им это столь же неприятно, они привыкли к тому, что им лгут.
- Дорогой мой, под каким бы титулом вы сейчас не выступали, меня вы только что назвали лжецом! - воскликнул Холмс. – Я только что закончил дело, расследуя которое работал по пятнадцать часов в сутки на протяжении последних двух месяцев. И уверяю вас, это было довольно изнурительно. И более того – я не раз, (если уж говорить откровенно, чего вы, кажется, от меня и хотите) работал по пять суток подряд. Я совершенно без сил. Разве не в природе человека уставать до изнемождения, когда вокруг него все так обыденно и до пошлости вульгарно?
И высказав это вопиющее заявление, Шерлок Холмс бросил на меня такой взгляд, какой я никогда еще не видел с его стороны за все время нашего знакомства. Я уже хотел было рассердиться, но вдруг увидел, что он все еще дрожит, как лист, лоб покрыт испариной, а в глазах Холмса я прочитал уже горькое сожаление из-за его резкой вспышки.
- Вы, правда, так подолгу работали?
- Именно так, как я только что сказал вам, - ответил он. Голос у Холмса был сейчас скорее безжизненный и страдальческий, нежели сердитый.
- В мире нет человека, который мог бы так долго работать без сна, не прибегая к каким-нибудь искусственным стимуляторам, - осторожно заметил я.
- Правда? – медленно произнес Холмс. – За исключением меня.
- Но ведь вы все- таки человек.
- Ничего удивительного, что вы столь уважаемый врач. Это непростительная ошибка, что вы до сих пор не принимаете на Харли-стрит.
Я только открыл рот, чтобы ответить на эту колкость, но в этот момент Холмс вытянул руку, чтобы на что-нибудь опереться и случайно наткнулся на мою руку.
- Нечто подобное уже было, симптомы схожи. Прежде я один раз уже делал это. Я тогда сдавал выпускные экзамены в Университете. Не думайте, что это связано только с этим случаем, - он опять открыл глаза и окинул меня пытливым взглядом, серьезным и настойчивым.
Конечно, теперь мне было многое понятно, признаюсь, однако, что я все еще не мог поверить, что мой друг злоупотреблял наркотиками, расследуя это дело международного масштаба. И я изо всех сил пытался игнорировать тот яркий факт, что рука моя сейчас сжимала ладонь Шерлока Холмса, и вернулся к нашему разговору.
- Вы никогда не прибегаете к кокаину, если у вас есть дело.
- Так почему же вы думаете, я так поступил? – язвительно отозвался Холмс, его настроение уж е сменилось, и теперь он походил на обвинителя, вопрошающего суд присяжных.
- Вам не стоит считать, что я не в силах правильно оценить ваши симптомы , даже если вы это еще не признали, - проворчал я. – Несмотря на то, что в этом расследовании ваша выносливость превзошла предел человеческих возможностей, мне совершенно ясно, что такие симптомы, как раздражительность, головокружение, усталость, дрожь и потеря мускульной силы, говорят о злоупотреблении вашим пристрастием к кокаину.
Наступила длительная пауза, причем, кажется не по причине какого-то оцепенения, охватившего моего друга, а скорее потому, что он не желал говорить сейчас, когда его тело сотрясала едва заметная дрожь. И мне, далеко не в последний раз, стало интересно, что это была за мощная сила природы, которая заставила Шерлока Холмса утратить самообладание. Я понял, что у меня не осталось другого выбора, кроме как, проявить волю и поставить все точки над и.
- Вы говорите, что делали так и прежде. Неужели вы думали, что во второй раз это пройдет легче, чем в первый? – спросил я. Эти слова вырвались у меня сами собой, осознав сказанное, я с радостью взял бы их назад, но было уже поздно.
Это замечание задело Холмса за живое.
- Тогда я только что с отличием сдал экзамены по истории и математике, - ответил он сдавленным голосом. – Я снял отдельную квартиру. Я сделал это сам…
- Не сомневаюсь. Не сомневаюсь, что доза наркотика, который вы употребили, была значительно меньше, чем требовалось для того, чтобы обходиться без сна более ста часов кряду, в трех разных случаях. Ибо организм уже был ослаблен.
- Я понимаю, что это было сумасшествием, уверяю вас, - с пылом воскликнул Холмс. – Но, Уотсон, вы не должны считать, что я полный идиот. Но это было необходимо для расследования.
- Тем не менее, вы нуждаетесь в помощи, - мягко сказал я. – Я хочу помочь вам.
Я благоразумно разглядывал ковер у себя под ногами, хотя все еще слегка сжимал его руку.
- Я не желаю, чтобы кто-нибудь видел меня в таком состоянии, - услышал я приглушенный шепот, который, наконец, вывел меня из состояния задумчивости.
- Я - не кто-нибудь, - заметил ему я.
- Нет, вы – не кто-нибудь. Вы еще хуже.
- Что, черт возьми, вы хотите этим сказать? – воскликнул я, наконец, убрав руку.
- Вы – это все равно, что все, - ответил он, смягчившись. – вы не просто один какой-то человек. Ну, я не знаю. И вы уж точно не кто-нибудь.
Конечно, это была полная чепуха. Слова эти, произнесенные с искренним убеждением, тем не менее, не донесли свой смысл до того, кому были предназначены. Я не понял того, что он хотел сказать, более того, даже не пытался, сознавая в каком состоянии был сейчас Холмс. Однако, что-то в его тоне, признаю это даже сейчас, задело во мне чувствительную струну. По мне, так он с тем же успехом мог бы читать вслух «Атаку легкой кавалерии», это было не важно. Он хотел, чтобы я был здесь. Он нуждался в моем присутствии. Это было все, на что я мог тогда надеяться.
Через несколько минут пришла горничная, она принесла блюдо с пирожными и миску со свежей водой. Без сомнения, это было сделано по распоряжению Мишеля Верне. К этому моменту Холмс уже совершенно не сжимал мою руку и спал, но этим сном он был обязан отнюдь не спокойному состоянию духа, а исключительно полному истощению. Я съел столько пирожных, сколько мог вместить мой желудок, затем лег рядом со своим бесчувственным другом, набросив на себя пальто вместо одеяла. Я не знал, как могу помочь ему сейчас в качестве врача, и эта мысль явилась довольно болезненным упреком для моей профессиональной гордости.
Но в комнате было очень тепло, а постель, на которой я лежал, прямо таки одурманивала. Впервые за всю мою жизнь я бодрствовал половину того времени, о котором говорил Холмс – то есть более двух суток. Однако, в этом особом случае тех тридцати часов, в течение которых я пребывал в тисках беспомощного страха, оказалось достаточно, чтобы погрузиться в самый глубокий сон, какой я только помню , совершенно не думая о том, в какой я был стране, в чьей оказался постели и что скажет утром Шерлок Холмс на мое присутствие рядом.
---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------


По правде говоря, утренние события удивили в равной степени и меня и моего друга. Ни один из нас не отличается крепким сном, как иные наши сограждане, благодаря тому, что оба мы, хоть и по разным причинам, часто сталкивались с необходимостью внезапного и полного пробуждения. Поэтому настойчивый стук в дверь спальни Холмса тут же привел нас обоих примерно в одинаковое состояние полной готовности. Какое-то мгновение мы озадаченно смотрели друг на друга, и в ту же секунду Холмс, словно ошпарившись, отдернул руку с моей талии, а я пожалел, что так и не разобрал вчера свою постель, и было очевидно, что в ней никто не спал.
- Уверяю вас… - начал он.
- Я и подумать не мог… - сказал я почти в ту же секунду.
- Просто нелепо, - сердито фыркнул Холмс, идя к двери и на ходу надевая халат.
- Холмс, вы чувствуете себя немного лучше? – спросил я, когда он взялся за дверную ручку. И спросил я это вовсе не из вежливости. Пристрастие к наркотикам – ужасная вещь. Я страшно испугался за него прошлой ночью.
- Идите в свою комнату. Сейчас же, - ответил он.
Я поспешил выполнить требование Холмса, мои уши пылали. Судя по голосу, он не был рассержен. Но, с другой стороны, очень часто бывало, что когда Шерлок Холмс был чрезвычайно сердит, то не показывал этого. Я присел на край своей безукоризненно застеленной постели и оставался в этом положении еще минуты три, прислушиваясь к сердитым восклицаниям на французском языке, кажется, говорившие старались перекричать друг друга. Наконец, Холмс распахнул дверь, разделявшую наши комнаты.
- Одевайтесь, - скомандовал он. Я заметил, что сам он уже почти достиг этой цели – для полного окончания туалета ему не хватало лишь воротничка и фрака.
- Холмс… - начал я.
К огромному моему удивлению, он сорвал покрывало, бросился в мою постель, перекатился по ней туда и сюда четыре или пять раз, подогнув под себя руки ( я тут же узнал боксерский прием моего друга); затем перекатился к противоположной стороне и грациозно соскочил на пол. Он вызвал настоящий вихрь, а в довершение еще и нанес сокрушительный удар по моей подушке.
- Вот так-то лучше, - заявил мой друг.
Он стоял, сунув руки в карманы с самым беззаботным видом, а я удивленно уставился на него. Он взглянул на меня с тем легкомысленным и как бы полувопросительным видом, который так часто в равной мере и раздражал и волновал меня.
- Уотсон, не стоит думать, что этим людям совершенно чуждо такое понятие, как скандал, только потому, что они французы. Я просто придал вашей постели надлежащий вид. Боюсь, что уже сам этот ваш вызов сюда – дело совсем не шуточное. А теперь одевайтесь, - повторил он уже более спокойно.
Сказав это, Холмс вышел из комнаты, к нему уже вернулась обычная координация движений, хотя еще можно было заметить небольшую дрожь. Сдержав улыбку, я стал выполнять его распоряжение, и между делом раздумывал, что теперь вероятно у меня будут проблемы из-за некоторой свободы в обращении, которую я себе позволил. Надев чистый воротничок и наскоро побрившись, я придал себе довольно презентабельный вид и вошел в комнату Холмса, сильно заинтересованный тем, что могло его так встревожить. К моему изумлению, он как раз вручал свой собственный дорожный саквояж и мой все еще не распакованный чемодан в руки своему растерянному кузену.
- Mais, je crois, que c`est trop dangereux…
- Michel, n`importe pas. C`est trop dangereux ici*, - ответил Холмс умиротворяющим тоном.
- Tu as la raison, - ответил Верне, и в голосе его можно было уловить почти панические нотки. – Mais…**
- En anglais, s`il te plais***, - вставил Холмс, заметив меня.
- Конечно, - поспешно откликнулся его кузен. – Я просто хочу сказать, что у пребывания здесь есть некоторые преимущества, которые даже ты не можешь отрицать. Здесь ты свободен от вмешательства известных тебе лиц. Ты сможешь быть абсолютно уверен в том, что пьешь и ешь. Если ты только пожелаешь, верный тебе человек займет пост у входа в отель…
- Mon cher Michel, - сказал Холмс самым дружелюбным тоном, - я бы никогда и помыслить не мог о том, чтобы навлечь опасность на вот этого самого, верного человека. Старайся держаться подальше от всего этого. И прими мою благодарность за все, что ты сделал, знаю, все это было настоящим мученьем.
Миниатюрный родич Холмса пожал плечами, пытаясь придать себе равнодушный вид, но в глазах его блеснули слезы.
- C`est mon plesir****. Будьте очень осторожны, вы оба. Если что-нибудь случится…
- О, ради бога! - раздраженно ответил Шерлок Холмс. – Вот, держи. Я сам возьму свой багаж.
Мишель Верне рассмеялся, когда Холмс предложил ему свой носовой платок. Вытирая глаза, он
вцепился в плечо Холмса и снова заговорил
- Ты справишься с этим. Ты одолеешь его. Я это знаю. Твоя сила, твоя неизбывная смелость, твое joie de vivre…*****
- Быстро угасают, - прервал его Холмс. –Allons-y, mon cher…******Прошу прощения. Пойдемте, мой дорогой Уотсон.


__________________________________________________________________________________
*Но я думаю, что это слишком опасно… - Мишель, не где бы то ни было. Слишком опасно здесь.
** Ты прав,….. – Но
*** По-английски, пожалуйста
**** Мне это было приятно, не за что
***** Жизнелюбие
****** Пойдемте, мой дорогой


- Мишель, ну и как обычно, я очень надеюсь, что никогда больше тебя не увижу.
Мишель Верне приложил руку к сердцу, можно было подумать, что он счел это вопиющее высказывание высочайшим комплиментом.
- Значит, как обычно,mon cher cousin, -галантно ответил он. – Хорошо сказано. Как обычно. Доктор Уотсон, для меня было большой честью познакомиться с вами. Au revoir!
Мы устремились вниз по лестнице для прислуги мимо служанок, идущих менять белье. Не в силах совладать со своим любопытством, я спросил:
- Холмс, кого вы должны одолеть?
- Прошу прощения за своего родственника,- пробормотал Холмс. – Он очень расстроен. Все это из-за барона Мопертиуса. Дело с ним еще не закончено.
- А что такое?
- Просто теперь он жаждет моей смерти.
- Но какая теперь разница? – воскликнул я, поддаваясь внезапному приступу паники. – Теперь он никак не может повредить вам. Теперь он за решеткой. Я сам читал об этом. Уже два дня как вы завершили это дело, и вы даже не сочли нужным… - я остановился, немного прихрамывая, после того, как мы вышли из дверей гостиничной кухни и вдохнули свежий весенний воздух.
- Не счел нужным, что, Уотсон? – спросил Холмс. Он тоже остановился и пристально смотрел на меня.
- Послать телеграмму, - вздохнул я. – Или уж, если вам это не по нраву, то просто вернуться.
- Да, мог бы, - ответил он. – Простите.
- Все в порядке, - поспешил я заверить его, когда мы двинулись дальше. Я был довольно смущен, ибо никогда прежде мне не приходилось слышать извинения из уст Шерлока Холмса.
- У меня есть единственное оправдание – мое состояние было довольно серьезным, - продолжил мой друг, при этом глаза его настороженно изучали улицу.
- О, конечно. Мне ужасно жаль…
- И я бы не мог вернуться в таком состоянии. Мишель, как вы знаете, получил распоряжения. Я был заперт. И был чрезвычайно удивлен, когда ко мне ворвались вы.
Я покраснел, услышав эти слова.
- Вы просили своего кузена держать вас под замком до тех пор, пока ваше пристрастие не выпустит вас из своих тисков? И кажется сегодня уже четвертый день?
Холмс, молча, кивнул.
- Но, Холмс… ведь на двери был всего лишь простой запор, а рядом с окном водосточная труба. Вы легко могли бы…
- Сбежать? – усмехнулся мой друг. – Не при данных обстоятельствах. Мишель дал слово телеграфировать Майкрофту , если я исчезну.
- Понятно, - сказал я, только сейчас поняв, как хитро все было задумано. – Вы должны были придерживаться своего режима, в противном же случае рисковали своим разоблачением.
- Совершенно верно. Эта идея пришла мне в голову несколько недель назад, когда я понял, что в подобном состоянии я не смогу быть постоянно начеку, а это было необходимо. Я подождал, пока дело не будет почти полностью закончено и затем убедил Мишеля запереть меня на ключ.
- Холмс, - медленно спросил я, - почему ваш кузен написал в телеграмме, что я должен срочно прибыть в Лион?
Мой друг вздохнул и сделал мне знак следовать за ним вперед по круто поднимающейся вверх улице, окаймленной тенистыми деревьями. Наверху, образуя своеобразный навес, над ней развевалось выстиранное белье.
- Я не помню. Возможно, это я попросил его сделать это. Я совершенно ясно помню, что был уверен в том, что умираю.
Пока я пытался найти подходящие слова для ответа, Холмс продолжал:
- Теперь я уже избавился от подобных заблуждений, и уверяю вас, больше уже им не поддамся. Не бойтесь.
- Я этого не боюсь, - сказал я. Ибо я не мог сказать о том, чего боялся. И я попытался как-то выйти из сложившейся ситуации, но в этот момент Холмс внезапно остановился и прислонился к стене какого-то пустого дома, его дыхание стало прерывистым ,и он заслонил глаза рукой от яркого утреннего солнца.
- Холмс, что случилось? – воскликнул я, схватив его за руку, чтобы проверить пульс.
- Ничего.
Внезапная мысль пришла мне в голову.
- Холмс, когда вы ели последний раз?
Возникла пауза – либо мой друг серьезно задумался об этом, либо просто был не в состоянии вымолвить ни слова.
- Точно не помню.
- Тогда вы уже знаете, что я скажу дальше, - сказал я и взял Холмса под руку, когда к нему уже немного вернулись силы.
- Да, думаю, что могу сделать такой вывод, - скромно сказал он.
Мы снова пошли вверх по улице.
- Вы худой, как привидение. И нуждаетесь в лучшем питании, чем кокаин.
- Простите меня за небольшое замечание, мой дорогой, но вы и сами вряд ли выглядите лучше, - мягко ответил Холмс, окидывая взглядом мою фигуру.
- Я? – воскликнул я. – Холмс, это же просто нелепо. Возможно, во время вашего отсутствия я вел довольно активный образ жизни, но разве я когда-нибудь отказывался от еды? Вы помните такое? Во всяком случае, это не я был занят опаснейшим расследованием, требующим сохранения полной тайны и уединения.
Холмс поднял брови и я понял, что он насквозь видел то, что скрывалось за моими остротами. Однако, это не имело большого значения, поэтому он просто пожал плечами и насмешливо произнес:
- В таком случае, давайте позавтракаем, мой дорогой Уотсон, если уж не ради вас, то хотя бы ради меня. Как раз неподалеку есть небольшое кафе. На его заднем дворике с садом есть несколько уединенных столиков. Мы должны разработать план кампании вдали от любопытных глаз. Во всяком случае, мой первый завтрак за более, чем три недели, должен быть делом обстоятельным и неторопливым.
Дело и вправду было более, чем неторопливым; ни одному человеку не стоит завтракать столь плотно, если только он не ел, что придется в течение двух дней, как это было со мной. Что же касается моего друга, то лишь богу известно, сколько времени его единственной пищей были лишь чай, хлеб, табак да… искусственные стимуляторы. Я не знал, что он заказал, так как с пожилым официантом Холмс говорил на родном языке своей бабушки, говорил довольно быстро и очень учтиво. Судя по улыбкам, которые я несколько раз заметил на лице официанта, железный организм моего друга был уже на пути к выздоровлению.
Нам принесли бутылку вина старой выдержки, без сомнения, найденную в самом дальнем углу погреба. А потом когда были поданы хлеб, различные сыры и мясные закуски, я, созерцая своего друга, которого так давно не видел, на какое-то мгновение счел себя счастливейшим из смертных. И я не задавался вопросом хорошая ли это идея - в десять утра пить красное вино из этой старой бутыли, на которой смутно виднелась дата «1871». Холмс сидел передо мной, с вилкой в одной руке и куском хлеба - в другой, и у меня не было ни малейшего желания препятствовать его пожеланиям.
- Холмс, - произнес, я, наконец, когда с закусками было покончено, и мой друг перешел к фруктам, что стояли в вазе на столе. (руки его заметно дрожали) – нашей жизни действительно сейчас угрожает опасность?
Холмс сидел, откинувшись на спинку стула, и допивал вино из своего бокала. Мой вопрос вызвал у него смех.
- Дорогой друг, вы просто пугаете меня своим умением заглядывать в мои самые потаенные мысли. Но боюсь, что это было просто везение; возможно, как-нибудь я продемонстрирую вам, как подобного результата можно добиться логическим путем.
- Логическим или же каким другим, но теперь эта мысль будет неотступно преследовать нас
- Браво… да это так, но согласно закону вероятностей тут уж ничего не поделаешь, - улыбнулся он, зажигая сигарету. – Что ж, очень хорошо. Думаю, нам надо исчезнуть и немедленно. Все члены небольшой империи барона взяты под стражу, в том числе и сам ее вдохновитель. Вся проблема в том, что этот негодяй нашел способ связи с внешним миром и нанял одного малого, и мне бы очень не хотелось, чтобы мы с ним столкнулись. Возможно, вы удивитесь, если узнаете, что Мишель замешан во многих затруднительных делах, связанных с развлечениями постояльцев отеля. Здесь соблюдается полная анонимность любого из гостей, с которыми ведет свои дела Архиепископ. Перед тем, как Мишель запер меня, я дал ему список тех людей, встреча с которыми может повлечь за собой большие неприятности для меня. Дал их описания. Так этот чудак из страха потревожить нас ждал до девяти часов утра, чтобы сообщить, что один из числа этих мерзавцев пытался снять здесь номер, но ему отказали.
- И кто был этот негодяй? – спросил я. Я задал вопрос самым безмятежным тоном, как если бы опасность ничего не значила. Собственно говоря, причиной этого послужил тот факт, что фраза, случайно оброненная Холмсом, вызвала мой живой интерес.
- Его имя Ла Ротьер. Хитрый и ловкий убийца. Мы должны поехать в Париж, друг мой. В этом чемодане у меня одеяние местного священника, а Мишель уверяет, что ваш приход в гостиницу остался незамеченным. Он также заверил меня, что никто не видел нашего ухода. Таким образом, вы можете оставаться в своем собственном обличье, а я встречу вас на станции. Ведь вы сможете туда добраться за полчаса?
- Несомненно, - ответил я.
- Купите билет в один конец до Парижа на 01-15, найдите отдельное купе и ждите меня там, - закончил Холмс, отодвигая свой стул. – Мне понадобится некоторое время, чтобы изменить свою внешность.
Я тоже встал.
- А что насчет счета за завтрак?
- Какой там счет? – засмеялся Холмс. - Я только что получил вознаграждение – восемь сотен фунтов и что-то не помню, чтобы заплатил вам за услуги врача и вдобавок к ним еще и за вызов за границу. В любом случае, франки не имеют никакой цены, когда речь идет о фунтах.
На мгновение я застыл на месте, ничего не сказав в ответ, потому что это произошло опять. Иногда, когда Холмс произносил какую-нибудь шутливую фразу, я замечал мимолетную грусть на дне его серых глаз, которые способны были выразить тысячу различных настроений. Каждое из которых, льщу себе надеждой, было хорошо мне известно. Я был неправ в этом отношении, как и во многих других. Но сейчас, вновь увидев в его взгляде эту грусть, я испытал сильное искушение задать вопрос, мучивший меня в эту минуту.
Однако, смею надеяться, что я не отношусь к числу людей, которые поддаются порывам, когда еще не настал подходящий для этого момент.
- Благодарю вас, дорогой друг. Но вы же знаете, как радостно мне увидеть вас снова.
-Если эта радость от того, что вы видите меня снова в таком состоянии, то я не представляю, что конкретно может вас так радовать, - ответил он, вытаскивая наши саквояжи из-за кадки с садовыми розами.
- Мне приятно просто вас видеть, - сказал я. – Не могу даже выразить насколько. И не важно, в каком вы состоянии.
Холмс не слышал. Он улыбнулся мне и приветственно махнул рукой, после чего исчез в кафе. Я и не рассчитывал на то, что он услышит меня, потому что на последнюю фразу своего друга я ответил, слегка понизив голос и услышать меня можно было, только находясь совсем близко. Но как бы то ни было, я забронировал билет в одно из тех купе, что вполне подходили для моих целей, как бы хаотичны и эфемерны эти цели не были. Я понятия не имел, что мне сказать Холмсу или как поступить, когда мы окажемся вдвоем, но память о его руке, лежавшей на моей талии, жгла меня огнем. Холмс ничего не делал, не говорил ничего, что нельзя было бы приписать последствиям его изнурительной болезни. Но, уже просто увидев его вновь, я понял, что дело мое настолько безнадежно, что с этим надо что-то делать, к добру это приведет или к худу.
Я удостоверился, что к часу дня в вагоне почти никого не было, кроме меня и рыжеволосой дамы в купе напротив, которая постоянно посматривала на свои часы в ожидании отправления поезда. Десять минут спустя благовоспитанный священник осведомился, свободно ли место напротив меня. Я заверил его, что, да. И через двадцать минут поезд уже, наконец-то был на пути к столице. А я удостоился лицезрения чрезвычайно эротического зрелища, которое не устал наблюдать за последние шесть лет: Шерлок Холмс сбрасывал чужую личину и одеяние и вновь становился самим собой.
- Это было трудно? – спросил я.
- Не трудно, нет, но довольно утомительно, - сказал он, стягивая с себя сутану и оставшись в жилете. – Я был вынужден заходить ненадолго в различные кафе. Только так можно убедиться, что за вами никто не следит.
- И как, следили?
- В принципе, нет. Впрочем, даже если бы и следили, это не важно, потому что по пути я проделал несколько уловок. Я очень рад, что оказался здесь в поезде…. Очень жаль, что пришлось оставить моего родственника в таком смятении, но мне не хотелось бы как-то повредить ему или его гостинице, а в Париже за нами труднее будет проследить, можете быть уверены.
- Не могу выразить, как я рад. И до чего устал, как сейчас понял, - при этом открытии я не смог сдержать зевок.
Холмс смотрел на меня какое-то время, не произнося не слова. Затем, отведя взгляд, он сказал:
- Знаете, у меня в саквояже есть скрипка. Одна из принадлежностей старого священника. Никуда не годный инструмент, вряд ли стоящий моей игры или вашего вни-
- Я был бы очень благодарен, если бы вы сыграли на нем для меня, - ответил я.
- В самом деле? – спросил он, вдруг словно чувствуя неловкость. – Я бы не стал об этом говорить, но я не играл уже…
- Холмс,- мягко повторил я, почти не отрывая глаз от его лица. – Я отдал бы целое состояние, если бы оно у меня было, за то, чтобы вы просто мне сейчас сыграли.
- Неужели вы это серьезно? – отрывисто произнес он.
Я пожал плечами.
- Вы же знаете, как ваша скрипка действует на мои нервы. А сейчас они слегка расшатаны. Что же до того, что этот инструмент, возможно, не стоит вашей игры, то тут все и так очевидно. Вы приобрели ее сами, хоть и изображали старого священника. Значит, эта скрипка должна была…
Он поднял бровь, взглянув на меня, и коснулся струн смычком. Да, звук был резкий, но безупречно верный.
- Скрипка должна была вам понравиться, - закончил я. Потом откинулся на сидении и закрыл глаза.
Может быть, он играл несколько минут, может быть, несколько часов. Не могу сказать точно. Холмс опустил жалюзи на окнах в той части вагона, где мы сидели, и в нашем убежище царил комфортный полумрак. Но я заметил, что он пересел ближе ко мне и также отметил, когда он перестал играть, убрал в футляр этот видавший виды инструмент и откинул голову на подлокотник сидения.
- Холмс, - прошептал я в темноте.
- Что? – вздохнул он. – Я уже готов был заснуть в этой сомнительной обстановке.
- Мы все равно уже будем в Париже самое малое через час, - заметил я.
- Да, Уотсон, поэтому я обязательно должен удовлетворить ваше любопытство, пока мы едем, хотя за это время мог бы немного отдохнуть.
Все соображения, которые располагали в пользу того, чтобы я начал разговор с Холмсом на интересующую меня тему, мгновенно улетучились. Но я решил, что такой разговор уже неизбежен ; кончится ли он враждебно или этого не произойдет. Я собрался с духом.
- Холмс, есть один момент, который я не могу понять.
- Только один? – хмыкнул он.
- Почему ваш кузен должен был бояться потревожить нас в вашем номере в девять часов утра?
Холмс сидел так неподвижно, словно окаменел. Однако, через минуту кровь вновь прилила к его лицу и он снова обрел способность двигаться.
- Вы, в самом деле, желаете узнать хитросплетения ума Мишеля? С какой целью, позвольте спросить? – спросил он.
- Это показалось мне странным соображением.
- Он, как вы и сами заметили, странный человек. Возможно, он счел, что я слишком слаб, и боялся меня побеспокоить. Я давно уже перестал интересоваться извилинами разума Верне и вам предлагаю сделать то же самое.
- Я хочу знать.
- А я хочу знать, что толкает одного человека на убийство, в то время как другой не может даже солгать под присягой, чтобы спасти собственную жену, - резко ответил мой друг. – Я желаю знать, думал ли Бог, приведший в движение этот мир, о возможных испытаниях и несчастьях; и это не значит, что я не питаю надежды в один прекрасный день это узнать.
- Вы, правда, считаете, что легкомысленные замечания вашего кузена можно сравнить с величайшими тайнами Вселенной? – скептически спросил я.
- Уотсон, я прошу вас, оставьте это. Мы ничего не добьемся, тщательно углубляясь в этот вопрос.
- Мы одни в вагоне. Если ничего нельзя добиться, то, наверняка, и терять нечего. Кажется, это довольно безвредный способ провести время.
Холмс повернулся ко мне. В тускло освещенном купе его глаза сияли очень ярко, спокойно и, в то же время, дерзко.
- Если вы действительно хотите знать, я вам скажу, - сказал он.
- Благодарю вас, - ответил я. - Да, я, правда, хочу знать.
- Но предупреждаю вас, - тихо продолжал он, - вы и я никогда уже не будем друзьями. Или, по крайней мере, не в том смысле слова, как его рассматриваю я.
- Я останусь вашим другом, пока мы живы, - заверил его я. Мое сердце сильно забилось в груди.
- Вы из-за пустяка рискуете чем-то очень важным для меня, - жестко сказал мой друг. – Возможно, для вас это не будет иметь таких последствий. Но вы мой единственный друг, единственный, кому я могу доверить и важные государственные тайны, что вверяют мне высокие лорды, и небольшие, но очень важные дела, доверенные мне простыми смертными.
Польщенный и не слышавший такого прежде, я зашел уже слишком далеко, чтобы остановиться в столь критический момент.
- Холмс, вы говорите, что я больше не буду принимать участие в ваших расследованиях, если вы объясните мне легкомысленную фразу, сказанную вашим кузеном?
- Может дойти и до этого.
Я вспомнил тепло его руки, обвившейся вокруг моей талии в предрассветный час, и этот образ придал мне сил.
- Имеет ли это отношение не только к первоначальному вопросу – почему Мишель не хотел бы мешать нам – но и к той причине, почему со времени вашего отсутствия я не мог спать больше четверти часа, , зная, что вы находитесь в окружении матерых убийц, а меня нет рядом с вами? – спросил я.
Шерлок Холмс бросил на того, кто был его другом, последний пронизывающий, и определенно, полный привязанности взгляд. А потом он поцеловал меня. Не будет преувеличением сказать, что он почти аттаковал меня.
Так вот что это, - подумал я, а потом, повинуясь моему собственному желанию, мой рот открылся, и все мысли улетучились из моей головы. Мгновение спустя Холмс отстранился. Тогда я в немом протесте обхватил его сзади за шею, и по кончикам его губ скользнуло подобие улыбки.
- Джон Уотсон, кажется, я сделал неверные выводы на ваш счет, - прошептал он.
- А я - на ваш, уж поверьте, - откликнулся я.
- Это просто поразительно – задумчиво проговорил Холмс. Он медленно провел ладонью по моей руке, как бы проверяя, какова будет моя реакция на то, что он намерен сделать. И, когда с моей стороны не последовало ни малейшего возражения, его рука переместилась к моему бедру.
- Когда я думаю о том, что вы могли вводить меня в заблуждение так долго, находясь совсем близко, то ясно понимаю, что до сих пор я наблюдал за вами совершенно не систематически.
- Холмс, - произнес я, - теперь это уже не важно.
- Очень хорошо, - пробормотал он, и его улыбка стала шире. – Не буду.
Наклонившись, чтобы еще раз поцеловать меня, Холмс проворно развязал мой галстук и сорвал воротничок, и одной рукой расстегивал мою рубашку, другой в то же время касаясь моего лица.
- Вы полностью задернули все жалюзи? – выдохнул я, когда его твердые губы заскользили по моему подбородку.
Холмс ответил не сразу, так как он снимал с меня рубашку и одновременно целовал мою шею.
- Задернул. Хотя и с другой целью.
Его губы безмятежно и хаотично блуждали по моей коже, но от них исходил такой жар, словно он опалил мою грудь. Дойдя до шрама на моем плече, Холмс вздохнул и нежно коснулся его губами, а тем временем его глаза продолжали метать ищущие взгляды в поисках еще неосвоенных территорий.
- Дверь заперта? – я едва перевел дух, как мускулистая рука моего друга обвилась вокруг моей спины и он твердо привлек меня к себе, в то же время не переставая исследовать верхнюю часть моего тела.
- Конечно. Почему вы спрашиваете?
Холмс одарил меня потрясающе страстным взглядом и вновь вернулся к своим действиям, причем левой рукой он начал аккуратно расстегивать мои брюки.
- Это противозаконно! – зашептал я, отчаянно зарываясь руками в его темные волосы.
- Нет, - бодро заявил Холмс, опускаясь на колени и рассматривая то, с чего только что снял все покровы. Причем делал он это с таким видом, словно перед ним встала исключительно замечательная и запутанная задача.
Даже если бы у меня в легких было сейчас достаточно воздуха, чтобы протестовать, я вдруг понял, что он прав. Мы находились за пределами своей страны, и ее законы были сейчас не властны над нами.
- Конечно, - задумчиво продолжал Холмс, подхватывая меня рукой под колено, - это будет еще как незаконно, когда мы вернемся на Бейкер-стрит и будем совершать подобные действия триста пятьдесят или шестьдесят дней в году. Но я не намерен кому-нибудь сообщать об этом, и буду очень благодарен, если вы сделаете то же самое.
Я чуть не рассмеялся над столь учтивой просьбой, но вместо этого охнул, когда мой друг, наконец, опустил свою голову. Он глубоко и медленно втянул мой член в свой рот; перед глазами у меня все поплыло, и я схватился за сидение, точно опасаясь, что могу вылететь в окно. Как раз, когда я подумал, что будет большой удачей, если я продержусь еще хоть тридцать секунд этих нежных, но очень сильных действий, я почувствовал, как рука Холмса скользнула по моей ноге. Он высвободил свою плоть, начал энергично ласкать себя и застонал.
Ощущения при этом были совершенно невероятные, и я до крови закусил губу, чтобы не закричать и не переполошить этим весь вагон.
– Холмс! – вскрикнул я, наконец, не в силах больше сдерживаться, но в ту же минуту он тоже вскрикнул, достигнув своего пика, но его вскрик был приглушен, ибо его рот был занят. В эту минуту я лишился последних остатков самообладания, не в состоянии больше балансировать на грани наслаждения, и с безудержными стонами испытал такой мощный оргазм, какой не мог прежде даже вообразить.
Открыв, наконец, глаза и убедившись, что все это было не просто удивительным сном, я увидел, как Холмс засовывает в карман носовой платок, в который он, видимо, излился в последний момент и, когда он застегнул последнюю пуговицу на своих брюках, все последствия наших действий исчезли из вида. Обо мне он, видимо, уже позаботился подобным образом. Скурпулезность и внимание к мелочам были настолько типичны для этого человека, что я только пораженно покачал головой, когда он снова сел и непринужденно положил голову мне на колени.
- Где вы, черт возьми, этому научились? – спросил я, крайне озадаченный.
Он пожал плечами и начал потирать руки, чтобы ослабить их дрожь.
- В школе. Как и все, наверное?
Я от всей души рассмеялся, услышав этот бесцеремонный шокирующий вопрос.
- Ну, я-то определенно, но не думаю, что это относится к любому британскому юноше. Я бы не говорил так общо. Так уметь…
- О, - он улыбнулся. – Так вам понравилось?
- Это было невероятно, но вы лишили меня возможности отблагодарить вас.
- Пустяки, - умиротворенно вздохнул Холмс. – Скоро мы все наверстаем. Я прекрасно помню такие вещи.
- Это меня нисколько не удивляет, - усмехнулся я, мягко коснувшись его скулы тыльной стороной своей руки. – Холмс, сейчас вы смотрите на меня с довольно странным выражением.
- В самом деле? – засмеялся он. – Я просто представил вас в семнадцать лет, когда вы только начали бриться, играли в регби, а в часы досуга занимались другим спортом.
Не знаю, почему эти слова так согрели мое сердце, но я взял его руки в свои ладони и начал массажировать их, одну за другой.
- Как вы себя чувствуете?
- Я чувствую себя ужасно, - Холмс вздохнул. Он все еще был очень бледным и, касаясь его тонких запястий, я чувствовал его неровный пульс. – Ну и, конечно, я чувствую себя еще и довольно удивительно.
- Я очень этому рад, - проговорил я. – Но, Холмс, я хочу, чтобы вы мне кое-что сказали.
- Хорошо. Мишель Верне боялся потревожить нас в девять часов утра, потому что он знал, что я с шестого класса был инвертом. Да и Майкрофт тоже, если уж на то пошло.
- Да нет, это я уже понял и сам – мягко сказал я. – Я очень рад, что ваша семья так терпимо к этому относится. Я хотел сказать… Конечно, я бы не хотел показаться вечно всем недовольным, но…Холмс, почему же вы на два месяца оставили меня на Бейкер-стрит, не написав за это время почти ни слова, в то время как сами рисковали жизнью?
Он внимательно взглянул на меня своими усталыми серыми глазами.
- Я совершил этот непростительный поступок из-за того, что допустил две серьезные тактические ошибки, - сказал он мрачно.
- О каких тактических ошибках вы говорите?
- Первая заключалась в том, что я вообразил, что вы не заинтересованы в отношениях с мужчинами, поскольку проявляете интерес к женскому полу. Непростительная ошибка.
- У меня были отношения с женщинами, - признал я, - но если вы имеете в виду женщин, которые наводняли нашу гостиную, чтоб встретиться с вами, то они отнюдь не волновали меня; я был зол на них.
- Ха! Это, - сказал Холмс, смеясь, - отличный пример того, как эмоциональное предубеждение воздействует на верную оценку фактов.
- А вторая?
Он минуту помолчал, как бы взвешивая свои слова.
- Я подумал, что если я надолго от вас уеду, то смогу избавиться от извращения, которое угрожало нашему партнерству.
- Вы думали, что сможете изменить свою природу?
- Конечно же, нет. Но я думал, что смогу забыть вас, - ответил Холмс, и внезапно его голос стал очень печальным. – А это, дорогой друг, было такой вопиющей ошибкой, что ее несчастные последствия теперь перед вами.
- Да, это было очень глупо с вашей стороны, - согласился я, с любовью глядя на него и стараясь не показать, как был взволнован.
Холмс взглянул на меня с выражением такой нежности, что я замер, боясь, что вспугну этот момент и больше уже ничего подобного не увижу.
- Это несоизмеримо поднимает мой дух, - улыбнулся он. – Есть что-нибудь еще, что вы хотели бы знать?
- Да, еще один момент, - признался я. – Вы сказали, что мы едем в Париж. Но каковы теперь наши планы?
- Я думал, что мы могли бы затеряться в этом городе настолько, сколько понадобиться, чтобы слегка развлечься, - пробормотал Холмс.
Я не мог скрыть своего разочарования, так это было неразумно. Если бы в любой другой день Шерлок Холмс спросил бы меня, не желаю ли я побродить с ним по улицам Парижа, просто, чтобы развлечься, то я бы ответил, что ничто иное в мире не даст мне такой быстрой уверенности в том, что теперь я умру счастливым. Однако, в тот день, когда он сидел, прислонившись ко мне, бледный, дрожащий, на грани нервного истощения, я ничего так не желал, как увезти его в Лондон.
- Я сказал, что я так думал, - продолжал Холмс, взглянув на мое лицо, - но это было еще до того, как вы захотели узнать, что стоит за беспокойством моего ужасного кузена.
- Каким образом это что-то меняет? – спросил я.
- Уотсон, я отвезу вас в Париж, - торжественно произнес он. – Мы будем гулять по бульварам, взявшись за руки, будем останавливаться там, где нам понравится, и я уверяю вас, это будет потрясающе. Я покажу вам все , что только есть удивительного в этом городе. Я понимаю, что вы знаете его достаточно хорошо, но я бы очень хотел показать вам Париж, который навсегда останется в моей памяти, как самый чудесный город на Континенте. У меня есть здесь некоторые знакомые, и они не такие, как мой ужасный кузен. Но только теперь, я прошу у вас позволения использовать его лишь как остановку. Теперь, когда вы знаете все… я хочу поехать домой.
- Не берите в голову, старина, - заверил я его. - Я бы все равно с вами не согласился. Но как же Ла Ротьер?
- Он может помешать нам только, если все время наблюдал за станцией в Лионе, ибо он должен был знать, что я быстро выехал из отеля Дюлонж.
- Как мы можем быть уверены, что избавились от его преследования?
Холмс задумчиво покачал головой.
- Боюсь, что мы не сможем это узнать, пока не сядем на пароход. До этого мы сделаем еще только одну пересадку, и даже если мы станем следить за всеми, кто будет сопровождать нас на следующей ветви нашего путешествия, мы не узнаем, следует ли кто-нибудь из них за нами. Мне совсем не нравится такое положение вещей, и совершенно не простительно, что я втянул в эту историю вас.
- Это не ваша вина, вечный вы одиночка, а я сходил бы с ума от беспокойства, вынужденный целую вечность оставаться на Бейкер-стрит. В любом случае вы уже давно втянули меня в свою опасную работу.
- Тут нет ничего смешного, - сердито ответил Холмс, хотя вид у него был столь же раздосадованный, сколь и довольный.
- Раз так, мы не будем смеяться. Повесим головы, словно смертный приговор полностью лишил нас способности радоваться.
- Уотсон, - сказал Холмс, пристально взглянув на меня, - с этой минуты и впредь вы совершенно безнадежны, да?
- Не могу ничего обещать, - возразил я.
- Ладно, выбросьте из головы, - он зевнул. – Я слишком устал, чтобы, состязаться сейчас в остроумии. Через пару месяцев уже точно будет ясно, какую кашу я заварил.
Сказав это, он тут же заснул.

@темы: слэш, перевод, Шерлок Холмс, Кэти Форсайт, фанфик

22:17 

Вам не следует; вам следует -мой первый слэш

Пообещала выложить слэш по Холмсу. села вроде как редактировать и поняла, что он явно для домашнего использования. Была уверена, что кроме меня, никто его не прочтет. А его можно посылать на конкурс косноязычия - вполне может претендовать на первое место))
Хотела еще свериться с оригиналом - перевернула вверх ногами весь сайт - не нашла. Не судьба, значит. Отредактировала, как смогла. Будем считать, что такие здесь особенности художественного выражения. Повторяю, исключительно для ознакомления и домашнего использования

Вам не следует; вам следует

(Холмс думает «не следует», в то время как Уотсон думает «следует».)

Знаете, вам не следует этого делать.
Вы не должны так смотреть. На меня. Вы не должны так смотреть на меня.
Я не должен видеть вас вот так. Мне не следовало доходить до того, что возникла необходимость видеть вас, быть рядом с вами, вдыхать запах этой комнаты, и, в первую очередь, ваш, еще до запаха пороха, крови, формальдегида. Для меня не должно быть разницы, есть вы там или нет… У меня не должно быть никаких причин мыслить более ясно, когда вы рядом, несмотря на вашу отвлекающую натуру.
Вы не должны пытаться помочь мне. Вам не следует быть – я не могу даже сказать вам, кем вам не следует быть. Я не понимаю этого. Я не понимаю вас. В принципе, я вообще никого не понимаю, но я хочу быть рядом с вами, и это не должно быть вот таким образом.
Меня не должно что-то волновать.
Вам не следует быть центром всего для меня. Ведь должны же быть и другие вещи, разумный баланс – должны быть другие, столь же важные, вещи, потому что в противном случае это может говорить лишь о том, чего не должно быть. О том, чего не следует допускать.
Я не должен из другого конца комнаты смотреть на ваше лицо, ваши глаза и думать « Это принадлежит мне» и чувствовать при этом тайный трепет. Я не должен хотеть коснуться вас.
Но я хочу. Хочу вас коснуться.
И не должно быть так, чтобы звук вашего голоса, даже когда вы говорите не со мной, неосознанно заставлял меня наклоняться к вам. Мне пора прекратить ловить себя на том, что я стараюсь идти так близко к вам, чтобы я мог вдохнуть ваш запах. И я не должен допустить, чтобы вы заметили это. Или я хочу, чтобы вы это заметили?
Мне не следует хотеть, чтобы вы это поняли.
Я наблюдаю за вами, прямо сейчас я наблюдаю за вами, а вы, кажется, не замечаете. Вы не должны давать мне возможность смотреть на вас вот так и не повернуться, чтобы застать меня врасплох, сделать какие-то лукавые замечания. Вы должны сделать это и остановить меня.
Я не должен вращаться на вашей орбите, как Луна вокруг земли. (Знаю я о Луне, благодарю вас. Мне не следовало говорить так.)
Я не должен смотреть, как вы спите.
Не должен допустить, чтобы вы застали меня за этим занятием. Вот это уж совершенно недопустимо.
И я не должен хотеть коснуться вас, пока вы спите.
Не должен.
И я вас не касаюсь. Но только потому, что вы просыпаетесь и спасаете меня.
Так не должно быть, но все именно так.
Вы не должны быть в моем сердце, но вы там.

* * *


Когда я просыпаюсь, вы находитесь в моей комнате. Это уже не в первый раз. Вам следовало постучать. Но вы никогда не стучите.
Вам надо поесть. Последнее время вы выглядите слишком худым. И я думаю, что возможно причиной ваших черных приступов тоски является уровень сахара в крови. Хотя вы будете язвительно усмехаться относительно предположения, что ваше тело подчиняется тем же законам, что и тела простых смертных.
Вы должны больше прислушиваться ко мне. Когда я говорю о таких вещах или о других, тех, что касаются повседневной жизни. Вы даже не понимаете, насколько легче могла бы быть жизнь, если бы вы сделали хоть небольшое усилие. Я хочу сказать, что вам не нужно думать об этом.
Но вам не стоит разбираться во всем этом настолько хорошо, что я больше не буду вам нужен.
- Что вы хотите, который час? – я приподнимаюсь на локте. Вам следовало бы немного отойти от кровати, но вы не отходите.
- Уотсон, - говорите вы. И больше ничего.
- Ах, если вы собираетесь разбудить меня, то так и скажите! Мне вставать? Это не может подождать до утра? Сейчас – что? – 2:23! Иисус милосердный!
- Мне не следовало будить вас. Я не хотел, - говорите вы, поворачиваетесь, словно игрушечный солдатик и маршем выходите из моей комнаты. Я слышу, как вы спускаетесь по лестнице.
Тогда, что вы вообще здесь делали?
Я со стоном снова ложусь. Вам следовало , по крайней мере, дать мне поспать, но вы, кажется, не подозреваете, что кто-то может нуждаться в сне.
Вам следовало бы это знать. Почему вы этого не знаете? Все это время вы наблюдаете, как это происходит. Вы, собственно говоря, вот только что наблюдали, как я сплю – ведь вы этим здесь занимались?
Почему бы вам просто не лечь ко мне в постель, если это то, что вы хотите? Вам следовало бы просто …
Но когда я размышляю об этом, я уже знаю, почему. Из-за того, что есть между нами, и из-за того, чего между нами нет.
И поэтому я сейчас наблюдаю за вами более внимательно и пытаюсь перестать думать о том, что вам следует делать. Я больше думаю о том, что следовало бы сделать мне.
Мне надо бы что-то с этим сделать. Если я ошибаюсь, то это может вас и оскорбить. И вместо нечто удивительного я смогу испытать нечто довольно унизительное. Но думаю, что вы, возможно, простите мое заблуждение, и вы даже могли бы быть настолько добры (или эгоистичны), что совершенно выкинете эту историю из головы, как вы порой делаете, и мое смущение со временем пройдет.
Так что, когда в следующий раз я ложусь спать, я сплю очень чутко. Настороженным сном солдата, который никогда полностью не расслабляется, находясь в окружении. Что ж, так оно и есть. Я сплю чутко, как и полагается, и тут же просыпаюсь, как только вы входите в мою спальню.
Сажусь на постели и обращаюсь к вашему силуэту в дверях:
- Вам лучше войти и лечь, Холмс. Вы можете смотреть с более близкого расстояния.
Все это время мое сердце колотится так, словно в мою палатку заглянул вождь афганского племени патанов. Мне следовало бы…
Вы фактически подчиняетесь мне. Я был уверен, что вы, не произнося ни слова, повернетесь и спуститесь вниз, но вы этого не делаете, вы входите в мою комнату, зажигаете лампу и ложитесь ко мне в постель. Я пододвигаюсь, чтобы освободить вам место. Не знаю, что еще мне надо сделать при данных обстоятельствах. Ведь я же пригласил вас.
- Вам не следовало приглашать меня, Уотсон, - говорите вы мне. – Теперь вы никогда не сможете держать меня на расстоянии.
Это звучит, как шутка, но это не так. Мне следует это знать.
Но я никогда не хотел держать вас на расстоянии.

***

Вам не следовало это делать.
О, Боже, вы не должны касаться меня вот так. Вы, что, в свою очередь изучали меня, что знаете, как прикоснуться ко мне, когда я даже не знаю, хочу ли я…
Мне не следовало избавляться от записей, когда-то сделанных мной. Я знаю, что там что-то такое было. Майкрофт слишком веселится, когда дело касается некоторых специфических тем. И было что-то такое, я даже не думал, что может возникнуть необходимость это вспомнить.
И поэтому я должен начинать с нуля, тогда как вы… совсем не вам следует наблюдать, вести и контролировать, но я не знаю как…
Вам не следует так тепло улыбаться мне, когда вы меня целуете, когда вы снимаете с меня одежду ( я не делаю ничего, чтобы помочь вам, но вас, кажется это совсем не волнует), и почему вы издаете возглас удовольствия, когда касаетесь меня? Почему вам доставляет удовольствие доставлять удовольствие мне? Я лежу здесь, словно бревно, в то время, как вы все делаете.
- Вам нужно расслабиться, - шепчете вы мне в ухо. Дрожь пробегает по всему моему телу. Я испытываю синестезию, такую же сильную, как та, что была у меня, когда я был ребенком. Я могу ощутить вкус и запах вашего голоса, который чувствую всем своим телом, и прикосновение вашей руки … Вам не следует говорить, чтобы я расслабился. Если бы я сделал это, то, право же, не знаю, что бы тогда случилось.
- Шерлок, - говорите вы мне, и я никогда не слышал, чтобы вы так произносили мое имя. Я закрываю глаза и судорожно выдыхаю в вашу руку, обнимающую меня, больше я не могу думать о том, что вам не следует делать. Теперь я могу только чувствовать, мои мысли рассеяны и бессвязны, и это должно бы напугать меня, если бы не было связано с вами.
- Мой любимый, - шепчете вы мне очень тихо, будто бы боитесь смутить нас обоих. Словно вы боитесь этого теперь. Но этот тихий шепот также легко скользит по моей коже волнами наслаждения. Вы назвали меня «мой любимый». Меня. Вам не следовало этого делать.
Где-то между «не следует» и «следует» - вот это.
- Поцелуйте, - говорю я, это все, что я могу, вы тут же выполняете мою просьбу, и я извергаюсь в вашу руку. Электрический взрыв. Цвет. Завершенность, сладкая и хаотичная, и человечная настолько, что приводит в замешательство.
Несколько минут я лежу с закрытыми глазами, тяжело дыша и по мере возможности стараясь собраться с мыслями. Вы меняете положение.
- Хотите посмотреть?
Я тут же открываю глаза. Поворачиваюсь к вам. За меня говорит жаждущее выражение на моем лице, и вы смеетесь.
- Вы, конечно, можете помочь, - говорите вы, - но вам следует делать это только , если хотите.
- Я не знаю, - говорю я.
- Вот именно.
И вы краснеете. Мне нравится, как вы краснеете, когда снимаете ночную рубашку и даете мне увидеть вас.
Мне бы очень хотелось взглянуть на шрам на вашей ноге, но даже я знаю, что этого не следует делать теперь. Я не смогу хорошо разглядеть его при этом свете, когда мы лежим в нагромождении простыней. То, что я вижу сейчас, поглощает все мое внимание. Вы возбуждены, возбуждены из-за меня. Лежа со мной. Возбуждены из-за меня? Вам доставило удовольствие просто меня касаться.
Ваше смущение проходит, когда вы видите на моем лице несомненное одобрение. Я рад, что смотрю на вас. Вы доставляете мне удовольствие самим фактом вашего существования, и вы красивы, вы, наверняка, знаете это, вы все, что я могу желать.
Мой. Вы должны быть моим. Я не заслуживаю вас. Но вот же вы и сейчас я могу протянуть руку – у вас перехватывает дыхание, когда вы видите это – и я касаюсь, моя рука присоединяется к вашей на вашей плоти и вы слегка приподнимаете бедра. Полагаю, это значит, что вы хотите большего.
Перед этим вы произнесли мое имя. Теперь я произношу ваше, глядя в ваши глаза с набухшими веками. «Джон»
-О, боже, - говорите вы, я чувствую, как пульсирует вена у вас на спине, и вы тут же извергаетесь и наслаждение, порожденное моей рукой, это музыка, песня.
Вам не следует любить меня, Уотсон, право же, ради вас же самих. Но тот факт, что вы меня любите, это же центр мироздания, хотя, что мне за дело до этого.

@темы: Шерлок Холмс, перевод, слэш, фанфик

09:40 

Твердая почва. Плавный переход к слэшу

Я уже говорила, что буду выкладывать переводы Холмсо-слэша, так сказать.
Решила , что для такого плавного перехода вполне подойдет вот этот фанфик . Он довольно короткий. Пусть будет такой утренний воскресный слэш ))

Твердая почва

1883

Я не чувствую у себя под ногами твердую почву. Не бывает такой минуты, чтобы я почувствовал, что могу просто отдохнуть и примириться с судьбой, иначе буду раздавлен трагедией этой жизни. Хотя на данный момент этого достаточно.
Я научился ценить важность момента. Момент – это все.
Быстрая улыбка, уверяющая человека, что он благополучно перенесет операцию, единственное возможное в ту минуту утешение.
Резкий свист летящей пули за минуту до того, как она разрушит ваше будущее.
Минуты – это все, что у нас есть, поэтому я бережно отношусь к каждой своей минуте.
Я научился быть осторожным с Холмсом. Если ему станет известно о глубине моих чувств, я боюсь, что это положит конец его терпению в отношении меня. Он ведь говорил, какое отвращение питает к нежным чувствам. Я не могу его изменить и никогда ничего не потребую.
Я очень тщательно выбираю подходящий момент.
Я нестерпимо вежлив; сдерживать свой темперамент, не давая прорваться гневу наружу, стало уже моей страстью. Я восторгаюсь логическими выводами и блестящим умом Холмса, и это единственное, в чем я приближаюсь (сейчас и в будущем) к выражению своих чувств. Я слежу за тем, как его руки удивительно деликатно касаются химических приборов, только если уверен, что все внимание Холмса сосредоточено на этих самых приборах.
Это правила, которые я для себя учредил, и следую им неукоснительно.
Если же у Холмса есть свой свод ежедневных правил, то они, очевидно, допускают, что рано утром он наблюдает за тем, как я сплю.
Проснувшись, я обнаружил, что Холмс, совершенно одетый, сидит на краю моей постели. Он осторожно коснулся моей руки и тут же отдернул руку, когда я повернулся и взглянул на него.
- Что случилось? Пожар? – так преувеличено и совершенно искренне отреагировал я на его действия.
При моем восклицании по его губам промелькнула улыбка, и я улыбнулся в ответ. Я не чувствовал запаха дыма. Нет, это не пожар. В минувшем году, в самом деле, посреди ночи был пожар; интересную историю, связанную с этим я расскажу как-нибудь в другой раз.
- В чем же дело?
- Сожалею, что разбудил вас, но приехала клиентка, у нее дело, которое может заинтересовать вас. Одевайтесь. Я подожду.
Подождет. Чего?
Я поднимаюсь, и Холмс делает шаг назад, но не уходит. Это необычно для него и довольно некомфортно для меня, но я не прошу его уйти.
У меня в голове пульсируют две мысли.
Я отчаянно нуждаюсь во внимании.
И во мне больше упрямства, чем стыда.
Вставать по утрам для меня задача не из легких. За ночь мои раны затекают, и в них появляется что-то вроде оцепенения, и первые движения после пробуждения бывают чрезвычайно болезненны, это продолжается до тех пор, пока мое тело несколько не согреется и снова не начнет функционировать нормально. По этой причине Холмс просит меня поторопиться, когда нужно быстро куда-то уезжать.
Я снова напомнил себе, что не всегда был покрытой шрамами развалиной, в которую превратился после ранений и перенесенных потом болезней. Если б мы с Холмсом встретились до этого…
Как бы то ни было, теперь я такой, какой есть.
Холмс передал мне мою одежду, и я взял ее, не сказав ни слова. Он наблюдал, как я медленно начал натягивать рубашку, а я прилежно совершал свои действия, словно за мной никто не следил. В этом есть свой метод. Мое левое плечо не поворачивается как следует и пределы его движения довольно ограничены, это значит, что я не могу просто протянуть за спину левую руку, чтобы перехватить там рубашку. Поэтому я одеваю левый рукав с помощью правой руки, а потом уже надеваю правый. Бывают случаи, особенно по утрам, когда я начисто бываю лишен какого бы то ни было изящества, вот как этим утром, и задача становится более трудной, а она и без того нелегка.
Холмс любезно подхватил рукав рубашки и держал, пока я не всунул в него руку, я почувствовал, как жар прилил к моим щекам и покраснел от смущения.
- Это вас беспокоит? – спросил он.
Что именно? Рана, его помощь или то, что он наблюдает за тем, как я одеваюсь? Я вздохнул. Не важно.
- Нет, конечно, нет.
Да. Достаточно плохо уже и то, что я отстаю от Холмса в области интеллекта, хотя образован и сам по себе довольно неглуп, но этого недостаточно , чтобы соответствовать ему по силе мысли. Физически же я нахожусь в еще более невыгодном положении. Хотя после моих ранений прошло уже два года, и я чувствую себя все лучше и лучше, в глазах общества я все еще инвалид, негодный ни для какого важного дела. Но придет день, когда я вновь стану самим собой.
Однако сейчас я такой.
Я не сомневаюсь в дружбе Холмса, но он логик и с логической точки зрения я понимаю, что наше сотрудничество закончится, если у него появится более надежный помощник. Мне повезло, что в его распоряжении нет никого получше, и я вполне устраиваю его, как случайный компаньон. У меня есть время, чтобы вести записи дел и выполнять кое-какие поручения. И будучи лишен другого занятия, я счастлив, что могу быть кому-то полезен.
Застегивая пуговицы, я ощутил покалывание в кончиках пальцев левой руки, и стал сжимать и разжимать пальцы, чтобы хоть как-то побороть дрожь.
Возможно, я чертыхнулся себе под нос, чувствуя себя неудобно. Я же стараюсь и держу себя в руках, но то, что Холмс был свидетелем того, что я не в состоянии даже одеться, чрезвычайно раздражало меня и это расстройство оказалось сильнее меня.
Холмс присел на кровать рядом со мной.
- Уотсон.
Я потряс рукой и снова взялся за пуговицы, пальцы по-прежнему не слушались меня и поэтому я ответил ему более резким тоном, чем мне бы того хотелось.
-Да?
- Вы удивительно...
Я мог лишь удивленно смотреть на него и гадать по поводу многочисленных значений этого слова.
- Удивительно, что? – спросил я, готовясь выслушать беспощадную критику в свой адрес.
Удивительно медлителен, удивительно бесполезен, удивительно изможден? Холмс утверждал, что в гостиной ждет клиент, у которого интересное дело и сейчас он, видимо, с нетерпением жаждал вернуться туда.
Он серьезно взглянул на меня и опустил руку на мои непослушные пальцы, на минуту остановив их лихорадочное движение.
- Удивительно необыкновенны.
Я был не готов к такому комплименту. Не знал, что сказать в ответ. Мог лишь представить, каким оттенком красного цвета пылало теперь мое лицо.
- Мы начнем разговор, как только вы сможете к нам присоединиться. Я буду ждать вас в гостиной, - сказал, наконец, Холмс, встал и ушел так же загадочно, как и появился.

@темы: фанфик, слэш, перевод, Шерлок Холмс

06:36 

Идеальный Холмсо-слэш

Приведенный ниже арт более или менее отражает мое представление о том, каким должен быть Холмсо-слэш. Без слов, так сказать










@темы: Шерлок Холмс, арт, слэш

Приют спокойствия, трудов и вдохновенья

главная